Аркадий СТРУГАЦКИЙ, Борис СТРУГАЦКИЙ

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
в тридцати трех томах

ТОМ ПЯТНАДЦАТЫЙ
1969

«Группа ЛЮДЕНЫ», 2017

Концепция издания — Светлана Бондаренко и Александр Воронин

Составители: Светлана Бондаренко, Виктор Курильский, Юрий Флейшман

Редакционная коллегия: С. Бондаренко, В. Борисов, А. Горбов, В. Дьяконов, А. Зарщиков, В. Казаков, А. Кузнецова, И. Кузнецова, В. Курильский, Р. Муринский, П. Поляков, Л. Рудман, Ю. Флейшман, И. Юдин

Подготовка иллюстративных материалов — А. Горбов, П. Северцов

В книге использованы фотографии и рисунки из архивов Аркадия Стругацкого, Бориса Стругацкого, Бориса Заикина, в том числе фотографии А. Моклецова, Бориса Заикина

Все права защищены. Ни одна из частей настоящего издания и все издание в целом не могут быть воспроизведены, сохранены на печатных формах или любым другим способом обращены в иную форму хранения информации: электронным, механическим, фотокопировальным и другими, без предварительного согласования с правообладателями.

© Стругацкий А., Стругацкий Б., текст, 1969, 2017
© Бондаренко С., Воронин А., концепция, 2017
© Бондаренко С., Курильский В., Флейшман Ю., составление, 2017
© Бондаренко С., Казаков В., варианты произведений, 2017
© Курильский В., Муринский Р., Рудман Л., комментарии, примечания, 2017
© Флейшман Ю., библиография, 2017
© Курильский В., указатели, 2017
© Рудман Л., подготовка форматов FB2, EPUB и MOBI, 2017
© Рудман Л., подготовка форматов RTF и PDF, 2017

I. Художественные произведения
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Дело об убийстве, 
или Отель «У Погибшего Альпиниста»
Еще одна отходная детективному жанру
«Как сообщают, в округе Винги, близ города Мюр, опустился летательный аппарат, из которого вышли желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми глазах каждый. Падкая на сенсации бульварная пресса поспешила объявить их пришельцами из космоса...»
(Из газет.)
Глава первая
Я остановил машину, вылез и снял черные очки. Все было так, как рассказывал Згут. Отель был двухэтажный, желтый с зеленым, над крыльцом красовалась траурная вывеска: «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА». Высокие ноздреватые сугробы по сторонам крыльца были утыканы разноцветными лыжами — я насчитал семь штук, одна была с ботинком. С крыши свисали мутные гофрированные сосульки толщиной в руку. В крайнее правое окно первого этажа выглянуло чье-то бледное лицо, и тут парадная дверь отворилась, и на крыльце появился лысый коренастый человек в рыжем меховом жилете поверх ослепительной нейлоновой рубашки. Тяжелой медлительной поступью он приблизился и остановился передо мною. У него была грубая красная физиономия и шея борца-тяжеловеса. На меня он не смотрел. Его меланхолический взгляд был устремлен куда-то в сторону и исполнен печального достоинства. Несомненно, это был сам Алек Сневар, владелец отеля, долины и Бутылочного Горлышка.
— Там... — произнес он неестественно низким и глухим голосом. — Вон там это произошло. — Он простер указующую руку. В руке был штопор. — На той вершине...
Я повернулся и, прищурившись, поглядел на сизую, жуткого вида отвесную стену, ограждавшую долину с запада, на бледные языки снега, на иззубренный гребень, четкий, словно нарисованный на сочно-синей поверхности неба.
— Лопнул карабин, — все тем же глухим голосом продолжал владелец. — Двести метров он летел по вертикали вниз, к смерти, и ему не за что было зацепиться на гладком камне. Может быть, он кричал. Никто не слышал его. Может быть, он молился. Его слышал только Бог. Потом он достиг склона, и мы здесь услышали лавину, рев разбуженного зверя, жадный голодный рев, и земля дрогнула, когда он грянулся о нее вместе с сорока двумя тысячами тонн кристаллического снега...
— Чего ради его туда понесло? — спросил я, разглядывая зловещую стену.
— Позвольте мне погрузиться в прошлое, — проговорил владелец, склонил голову и приложил кулак со штопором к лысому лбу.
Все было совершенно так, как рассказывал Згут. Только вот собаки нигде не было видно, но я заметил множество ее визитных карточек на снегу возле крыльца и вокруг лыж. Я полез в машину и достал корзину с бутылками.
— Привет от инспектора Згута, — сказал я, и владелец тут же вынырнул из прошлого.
— Вот достойный человек! — сказал он с живостью и весьма обыкновенным голосом. — Как он поживает?
— Неплохо, — ответил я, вручая ему корзину.
— Я вижу, он не забыл вечера, которые провел у моего камина.
— Он только о них и говорит, — сказал я и снова повернулся было к машине, но хозяин схватил меня за руку.
— Ни шагу назад! — строго произнес он. — Этим займется Кайса. Кайса! — трубно взревел он.
На крыльцо выскочила собака — великолепный сенбернар, белый с желтыми пятнами, могучее животное ростом с теленка. Как я уже знал, это было все, что осталось от Погибшего Альпиниста, если не считать некоторых мелочей, экспонированных в номере-музее. Я был не прочь посмотреть, как этот кобель с женским именем станет разгружать мой багаж, но хозяин твердой рукой уже направлял меня в дом.
Мы прошли через сумрачный холл, где ощущался теплый запах погасшего камина и тускло отсвечивали лаком модные низкие столики, свернули в коридор налево, и хозяин плечом толкнул дверь с табличкой «Контора». Я был усажен в уютное кресло, позвякивающая и булькающая корзинка водворилась в углу, и хозяин распахнул на столе громоздкий гроссбух.
— Прежде всего разрешите представиться, — сказал он, сосредоточенно обскабливая ногтями кончик пера. — Алек Сневар, владелец отеля и механик. Вы, конечно, заметили ветряки на выезде из Бутылочного Горлышка?
— Ах, это были ветряки?..
— Да. Ветряные двигатели. Я сам сконструировал их и сам построил. Вот этими руками.
— Что вы говорите... — пробормотал я.
— Да. Сам. И еще многое.
— А куда нести? — спросил у меня за спиной пронзительный женский голос.
Я обернулся. В дверях, с моим чемоданом в руке, стояла этакая кубышечка, пышечка этакая лет двадцати пяти, с румянцем во всю щеку, с широко расставленными и широко раскрытыми голубыми глазками.
— Это Кайса, — сообщил мне хозяин. — Кайса! Этот господин привез нам привет от господина Згута. Ты помнишь господина Згута, Кайса? Ты должна его помнить.
Кайса немедленно залилась краской и, поведя плечами, закрылась ладонью.
— Помнит, — объяснил мне хозяин. — Запомнила... Н-ну-с... Так я помещу вас в номер четыре. Это лучший номер в отеле. Кайса, отнеси чемодан господина... м-м...
— Глебски, — сказал я.
— Отнеси чемодан господина Глебски в четвертый номер... Поразительная дура, — сообщил он с какой-то даже гордостью, когда кубышечка скрылась. — В своем роде феномен... Итак, господин Глебски? — Он выжидательно взглянул на меня.
— Петер Глебски, — продиктовал я. — Инспектор полиции. В отпуске. На две недели. Один.
Хозяин прилежно записывал все эти сведения огромными корявыми буквами, а пока он писал, в контору, цокая когтями по линолеуму, вошел сенбернар. Он поглядел на меня, подмигнул и вдруг с грохотом, словно обрушилась вязанка дров, пал около сейфа, уронив морду на лапу.
— Это Лель, — сказал хозяин, завинчивая колпачок авторучки. — Сапиенс. Все понимает на трех европейских языках. Блох нет, но линяет.
Лель вздохнул и переложил морду на другую лапу.
— Пойдемте, — сказал хозяин, вставая. — Я провожу вас в номер.
Мы снова пересекли холл и стали подниматься по лестнице.
— Обедаем мы в шесть, — рассказывал хозяин. — Но перекусить можно в любое время, а равно и выпить чего-нибудь освежающего. В десять вечера — легкий ужин. Танцы, бильярд, картишки, собеседования у камина.
Мы вышли в коридор второго этажа и повернули налево. У первой же двери хозяин остановился.
— Здесь, — произнес он прежним глухим голосом. — Прошу.
Он распахнул передо мною дверь, и я вошел.
— С того самого незабываемого страшного дня... — начал он и вдруг замолчал.
Номер был неплохой, хотя и несколько мрачноватый. Шторы были приспущены, на кровати почему-то лежал альпеншток. Пахло свежим табачным дымом. На спинке кресла посередине комнаты висела чья-то брезентовая куртка, на полу рядом с креслом валялась газета.
— Гм... — сказал я озадаченно. — По-моему, здесь уже кто-то живет.
Хозяин безмолвствовал. Взгляд его был устремлен на стол. На столе ничего особенного не было, только большая бронзовая пепельница, в которой лежала трубка с прямым мундштуком. Кажется, «данхилл». Из трубки поднимался дымок.
— Живет... — произнес наконец хозяин. — Живет ли?.. Впрочем, почему бы и нет?
Я не нашелся, что ответить ему, и ждал продолжения. Чемодана моего нигде не было видно, но зато в углу стоял клетчатый саквояж с многочисленными гостиничными ярлыками. Не мой саквояж.
— Здесь, — окрепшим голосом продолжал хозяин, — вот уже шесть лет, с того самого незабываемого страшного дня, все пребывает так, как он оставил перед своим последним восхождением...
Я с сомнением посмотрел на курящуюся трубку.
— Да! — сказал хозяин с вызовом. — Это ЕГО трубка. Это вот — ЕГО куртка. А вот это — ЕГО альпеншток. «Возьмите с собой альпеншток», — сказал я ему в то утро. Он только улыбнулся и покачал головой. «Но не хотите же вы остаться там навсегда!» — воскликнул я, холодея от страшного предчувствия. «Пуркуа па?» — ответствовал он мне по-французски. Мне до сих пор не удалось выяснить, что это означало...
— Это означало «почему бы и нет?», — заметил я.
Хозяин горестно покивал.
— Я так и думал... А вот это — ЕГО саквояж. Я не разрешил полиции копаться в его вещах...
— А вот это — ЕГО газета, — сказал я. Я отчетливо видел, что это позавчерашний «Мюрский Вестник».
— Нет, — сказал хозяин. — Газета, конечно, не его.
— У меня тоже такое впечатление, — согласился я.
— Газета, конечно, не его, — повторил хозяин. — И трубку, естественно, раскурил здесь не он, а кто-то другой.
Я пробормотал что-то о недостатке уважения к памяти усопших.
— Нет, — задумчиво возразил хозяин, — здесь все сложнее. Здесь все гораздо сложнее, господин Глебски. Но мы поговорим об этом позже. Пойдемте в ваш номер.
Однако, прежде чем мы вышли, он заглянул в туалетную комнату, открыл и снова закрыл дверцы стенного шкафа и, подойдя к окну, похлопал ладонями по портьерам. По-моему, ему очень хотелось заглянуть также и под кровать, но он сдержался. Мы вышли в коридор.
— Инспектор Згут как-то рассказывал мне, — произнес хозяин после короткого молчания, — что его специальность — так называемые «медвежатники». А у вас какая специальность, если это, конечно, не секрет?
Он распахнул передо мною дверь четвертого номера.
— У меня скучная специальность, — ответил я. — Должностные преступления, растраты, подлоги, подделка государственных бумаг...
Номер мне сразу понравился. Все здесь сияло чистотой, воздух был свеж, на столе — ни пылинки, за промытым окном — снежная равнина и сиреневые горы.
— Жаль, — сказал хозяин.
— Почему? — спросил я рассеянно и заглянул в спальню. Здесь еще хозяйничала Кайса. Чемодан мой был раскрыт, вещи аккуратно разложены и развешаны, а Кайса взбивала подушки.
— А впрочем, и не жаль нисколько, — заявил хозяин. — Вам не приходилось, господин Глебски, замечать, насколько неизвестное интереснее познанного? Неизвестное будоражит мысль, заставляет кровь быстрее бежать по жилам, рождает удивительные фантазии, обещает, манит. Неизвестное подобно мерцающему огоньку в черной бездне ночи. Но, ставши познанным, оно становится плоским, серым и неразличимо сливается с серым фоном будней.
— Вы поэт, господин Сневар, — заметил я еще рассеяннее. Я смотрел на Кайсу и понимал Згута. Пышечка-кубышечка, взбивающая подушечки, выглядела необычайно заманчиво. Было в ней что-то неизвестное, что-то еще не познанное...
— А как же, — сказал хозяин. — Ну вот вы и дома. Располагайтесь, отдыхайте, делайте что хотите. Лыжи, мази, снаряжение — все к вашим услугам внизу, обращайтесь при необходимости прямо ко мне. Обед в шесть, а если вздумаете перекусить прямо сейчас или освежиться — я имею в виду напитки, — обращайтесь к Кайсе. Приветствую вас.
И он ушел.
Кайса все трудилась над постелью, доводя ее до немыслимого совершенства, а я достал сигарету, закурил и подошел к окну. Я был один. Благословенное небо, всеблагий Господи, наконец-то я был один! Я знаю — нехорошо так говорить и даже думать, но до чего же в наше время сложно устроиться таким образом, чтобы хоть на неделю, хоть на сутки, хоть на несколько часов остаться в одиночестве! Нет, я люблю своих детей, я люблю свою жену, у меня нет никаких злых чувств к моим родственникам, и большинство моих друзей и знакомых вполне тактичные и приятные в общении люди. Но когда изо дня в день, из часа в час они непрерывно толкутся возле меня, сменяя друг друга, и нет никакой, ни малейшей возможности прекратить эту толчею, отделить себя от всех, запереться, отключиться... Сам я этого не читал, но вот сын мой утверждает, будто главный бич человека в современном мире — это одиночество и отчужденность. Не знаю, не уверен. Либо все это поэтические выдумки, либо такой уж я невезучий человек. Во всяком случае, для меня две недельки отчужденности и одиночества — это как раз то, что нужно. И чтобы не было ничего такого, что я обязан делать, а было бы только то, что мне хочется делать. Сигарета, которую я закурю, потому что мне хочется, а не потому, что мне суют под нос пачку. И которую я не закурю, если мне не хочется, именно потому, что мне не хочется, а вовсе не потому, что мадам Зельц не выносит табачного дыма... Рюмка бренди у горящего камина — именно в тот момент, не раньше и не позже, когда мне придет в голову, что выпить рюмку бренди у горящего камина — это хорошо. Это действительно будет неплохо. Вообще мне здесь, кажется, будет неплохо. И это просто прекрасно, что мне хорошо с самим собой, с моим собственным телом, еще сравнительно нестарым, еще крепким, которое можно будет поставить на лыжи и бросить вон туда, через всю равнину, к сиреневым отрогам, по свистящему снегу, и вот тогда станет совсем уж превосходно...
— Принести что-нибудь? — спросила Кайса. — Угодно?
Я посмотрел на нее, и она опять повела плечом и закрылась ладонью. Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке, руки у нее были голые, сдобные, и голую сдобную шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин. Носки она держала несколько внутрь и не была похожа ни на одну из моих знакомых, и это тоже было хорошо.
— Кто у вас тут сейчас живет? — спросил я.
— Где?
— У вас. В отеле.
— В отеле? У нас тут? Да живут здесь...
— Кто именно?
— Ну — кто? Господин Мозес живут с женой. В первом и втором. И в третьем тоже. Только там они не живут. А может, с дочерью. Не разобрать. Красавица, всё глазами смотрит...
— Так-так, — сказал я, чтобы ее подбодрить.
— Господин Симонэ живут. Тут вот, напротив. Ученые. Все на бильярде играют и по стенам ползают. Шалуны они, только унылые. На психической почве. — Она снова закраснелась и принялась поводить плечами.
— А еще кто? — спросил я.
— Господин дю Барнстокр, гипнотизеры из цирка...
— Барнстокр? Тот самый?
— Не знаю, может, и тот. Гипнотизеры... и Брюн...
— Кто это — Брюн?
— Да с мотоциклом они, в штанах. Тоже шалуны, хоть и молоденькие совсем.
— Так, — сказал я. — Все?
— Еще кто-то живет. Недавно вроде бы приехали. Только они просто так... Стоят просто. Не спят, не едят, только на постое стоят...
— Не понимаю, — признался я.
— А и никто не понимает. Стоят, и все. Газеты читают. Давеча туфли у господина дю Барнстокра утащили. Ищем, ищем везде — нет туфлей. А они их в музей занесли, да там и оставили. И еще следы оставляют...
— Какие? — Очень мне хотелось ее понять.
— Мокрые. Так по всему коридору и идут. А еще манеру взяли мне звонить. То из одного номера, то из другого. Приду, а там никого нет.
— Ну ладно, — сказал я со вздохом. — Не понять мне тебя, Кайса. И не надо. Пойду-ка я лучше в душ.
Я раздавил окурок в девственно-чистой пепельнице и отправился в спальню за бельем. Там я до дна разгрузил чемодан, сложил на столике в изголовье стопку книг, подумав мельком, что зря я их, пожалуй, сюда тащил, сбросил ботинки, сунул ноги в шлепанцы и, захватив купальное полотенце, отправился в душ. Кайса уже ушла, пепельница на столе снова сияла девственной чистотой. В коридоре было пустынно, откуда-то доносилось постукивание бильярдных шаров — должно быть, развлекался унылый шалун на психической почве. Как его... Симонэ, кажется.
Дверь в душевую я обнаружил на лестничной площадке, и дверь эта оказалась заперта. Некоторое время я стоял в нерешительности, осторожно крутя пластмассовую ручку. Кто-то неторопливо, грузным шагом прошел по коридору. Можно, конечно, спуститься в душевую на первом этаже, подумал я. А можно и не спускаться. Можно сначала пробежаться на лыжах. Я рассеянно уставился на деревянную лестницу, ведущую, видимо, на крышу. Или, например, подняться на крышу и полюбоваться видом. Говорят, здесь неописуемо хороши восходы и закаты. А все-таки свинство, что душ заперт. Или там кто-то засел? Да нет, тихо... Я еще раз подергал ручку. А, ладно. Бог с ним, с душем. Успеется. Я повернулся и пошел к себе.
Что-то изменилось в моем номере, я почувствовал это сразу. Через секунду я понял: пахло трубочным табаком, совсем как в номере-музее. Я немедленно взглянул на пепельницу. Курящейся трубки там не было — была горка пепла вперемешку с табачными крошками. На постое стоят, вспомнилось мне. Не пьют, не едят, только следы оставляют...
И тут рядом кто-то протяжно и громко зевнул. Из спальни, стуча когтями, лениво вышел сенбернар Лель, с ухмылкой посмотрел на меня и потянулся.
— Ах, так это ты здесь курил? — сказал я.
Лель подмигнул и помотал головой. Словно муху отгонял.
Глава вторая
Судя по следам на снегу, кто-то здесь уже пытался ходить на лыжах, — отъехал метров на пятьдесят, падая на каждом шагу, а затем возвратился, проваливаясь по колено, таща лыжи и палки в охапке, роняя их, подбирая и снова роняя, — казалось, над этими скорбными голубыми рытвинами и шрамами в снегу до сих пор не осели замерзшие проклятия. Но в остальном снежный покров долины был чист и нетронут, как новенькая накрахмаленная простыня.
Я попрыгал на месте, пробуя крепления, гикнул и побежал навстречу солнцу, все наращивая темп, зажмурившись от солнца и наслаждения, с каждым выдохом выбрасывая из себя скуку прокуренных кабинетов, затхлых бумаг, слезливых подследственных и брюзжащего начальства, тоску заунывных политических споров и бородатых анекдотов, мелочных хлопот жены и наскоков подрастающего поколения... унылые заслякощенные улицы, провонявшие сургучом коридоры, пустые пасти угрюмых, как подбитые танки, сейфов, выцветшие голубенькие обои в столовой, и выцветшие розовенькие обои в спальне, и забрызганные чернилами желтенькие обои в детской... с каждым выдохом освобождаясь от самого себя — казенного, высокоморального, до скрипучести законопослушного человечка со светлыми пуговицами, внимательного мужа и примерного отца, хлебосольного товарища и приветливого родственника, радуясь, что все это уходит, надеясь, что все это уходит безвозвратно, что отныне все будет легко, упруго, кристально чисто, в бешеном, веселом, молодом темпе, и как же это здорово, что я сюда приехал... молодец Згут, умница Згут, спасибо тебе, Згут, хоть ты и лупишь, говорят, своих «медвежатников» по мордам во время допросов... и какой же я еще крепкий, ловкий, сильный — могу вот так, по идеальной прямой, сто тысяч километров по идеальной прямой, а могу вот так, круто вправо, круто влево, выбросив из-под лыж тонну снега... а ведь я уже три года не бегал на лыжах, с тех самых пор, как мы купили этот проклятый новый домик, и на кой черт мы это сделали, снабдились приютом на старость, всю жизнь работаешь на старость... а, черт с ним со всем, не хочу я об этом сейчас думать, черт с ней, со старостью, черт с ним, с домиком, и черт с тобой, Петер, Петер Глебски, законолюбивый чиновник, спаси тебя Бог...
Потом волна первого восторга схлынула, и я обнаружил, что стою возле дороги, мокрый, задыхающийся, с ног до головы запорошенный снежной пылью. Просто удивительно, как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит, и ничего от него не остается, кроме неловкости, мокрой спины и дрожащих от миновавшего возбуждения мышц. Вот и уши ветром заложило... Я снял перчатку, сунул мизинец в ухо, повертел и вдруг услышал трескучий грохот, словно по соседству шел на посадку спортивный биплан. Я едва успел протереть очки, как он пронесся мимо меня — не биплан, конечно, а громадный мотоцикл из этих, новых, которые пробивают стены и губят больше жизней, чем все насильники, грабители и убийцы вместе взятые. Он обдал меня ошметками снега, очки снова залепило, но я все-таки заметил тощую согнутую фигуру, развевающиеся черные волосы и торчащий, как доска, конец красного шарфа. За езду без шлема, подумал я автоматически, пятьдесят крон штрафа и лишение водительского удостоверения на месяц... Впрочем, не могло быть и речи о том, чтобы разглядеть номер — я не мог разглядеть даже отель и половину долины в придачу — снежное облако поднялось до неба. А, какое мне дело! Я навалился на палки и побежал вдоль дороги вслед за мотоциклом к отелю.
Когда я подъехал, мотоцикл остывал перед крыльцом. Рядом на снегу валялись громадные кожаные перчатки с раструбами. Я воткнул лыжи в сугроб, почистился и снова посмотрел на мотоцикл. До чего все-таки зловещая машина. Так и чудится, что в следующем году отель станет называться «У Погибшего Мотоциклиста». Хозяин возьмет вновь прибывшего гостя за руку и скажет, показывая на проломленную стену: «Сюда. Сюда он врезался на скорости сто двадцать миль в час и пробил здание насквозь. Земля дрогнула, когда он ворвался в кухню, увлекая за собой четыреста тридцать два кирпича...» Хорошая вещь — реклама, подумал я, поднимаясь по ступенькам. Приду вот сейчас к себе в номер, а за моим столом расселся скелет с дымящейся трубкой в зубах, и перед ним фирменная настойка на мухоморах, три кроны литр.
Посредине холла стоял невообразимо длинный и очень сутулый человек в черном фраке с фалдами до пят. Заложив руки за спину, он строго выговаривал тощему гибкому существу неопределенного пола, изящно развалившемуся в глубоком кресле. У существа было маленькое бледное личико, наполовину скрытое огромными черными очками, масса черных спутанных волос и пушистый красный шарф.
Когда я закрыл за собой дверь, длинный человек замолчал и повернулся ко мне. У него оказался галстук бабочкой и благороднейших очертаний лицо, украшенное аристократическими брыльями и не менее аристократическим носом феноменальной формы. Такой нос мог быть только у одного человека, и этот человек не мог не быть той самой знаменитостью. Секунду он разглядывал меня, словно бы в недоумении, затем сложил губы куриной гузкой и двинулся мне навстречу, протягивая узкую белую ладонь.
— Дю Барнстокр, — почти пропел он. — К вашим услугам.
— Неужели тот самый дю Барнстокр? — с искренней почтительностью осведомился я, пожимая его руку.
— Тот самый, сударь, тот самый, — произнес он. — С кем имею честь?
Я отрекомендовался, испытывая какую-то дурацкую робость, которая нам, полицейским чиновникам, вообще-то не свойственна. Ведь с первого же взгляда было ясно, что такой человек не может не скрывать доходов и налоговые декларации заполняет туманно.
— Какая прелесть! — пропел вдруг дю Барнстокр, хватая меня за лацкан. — Где вы это нашли? Брюн, дитя мое, взгляните, какая прелесть!
В пальцах у него оказалась синенькая фиалка. И запахло фиалкой. Я заставил себя поаплодировать, хотя таких вещей не люблю. Существо в кресле зевнуло во весь маленький рот и закинуло одну ногу на подлокотник.
— Из рукава, — заявило оно хриплым басом. — Хилая работа, дядя.
— Из рукава! — грустно повторил дю Барнстокр. — Нет, Брюн, это было бы слишком элементарно. Это действительно была бы, как вы выражаетесь, хилая работа. Хилая и недостойная такого знатока, как господин Глебски.
Он положил фиалку на раскрытую ладонь, поглядел на нее, задрав брови, и фиалка пропала. Я закрыл рот и потряс головой. У меня не было слов.
— Вы мастерски владеете лыжами, господин Глебски, — сказал дю Барнстокр. — Я следил за вами из окна. И, надо сказать, получил истинное наслаждение.
— Ну что вы, — пробормотал я. — Так, бегал когда-то...
— Дядя, — воззвало вдруг существо из недр кресла. — Сотворите лучше сигаретку.
Дю Барнстокр, казалось, спохватился.
— Да! — сказал он. — Позвольте представить вам, господин Глебски: это Брюн, единственное дитя моего дорогого покойного брата... Брюн, дитя мое!
Дитя неохотно выбралось из кресла и приблизилось. Волосы у него были богатые, женские, а впрочем, может быть, и не женские, а, так сказать, юношеские. Ноги, затянутые в эластик, были тощие, мальчишеские, а впрочем, может быть, совсем наоборот — стройные девичьи. Куртка же была размера на три больше, чем требовалось. Одним словом, я бы предпочел, чтобы дю Барнстокр представил чадо своего дорогого покойника просто как племянницу или племянника. Дитя равнодушно улыбнулось мне розовым нежным ртом и протянуло обветренную исцарапанную руку.
— Хорошо мы вас шуганули? — осведомилось оно сипло. — Там, на дороге...
— Мы? — переспросил я.
— Ну, не мы, конечно. Буцефал. Он это умеет... Все очки ему залепил, — сообщило оно дяде.
— В данном случае, — любезно пояснил дю Барнстокр, — Буцефал не есть легендарный конь Александра Македонского. В данном случае Буцефал — это мотоцикл, безобразная и опасная машина, которая медленно убивает меня на протяжении двух последних лет и в конце концов, как я чувствую, вгонит меня в гроб.
— Сигаретку бы, — напомнило чадо.
Дю Барнстокр удрученно покачал головой и беспомощно развел руки. Когда он их свел опять, между пальцами у него дымилась сигарета, и он протянул ее чаду. Чадо затянулось и капризно буркнуло:
— Опять с фильтром...
— Вы, наверное, захотите принять душ после вашего броска, — сказал мне дю Барнстокр. — Скоро обед...
— Да, — сказал я. — Конечно. Прошу прощения.
Для меня было большим облегчением удрать от этой компании. Я не чувствовал себя в форме. Меня застали врасплох. Все-таки знаменитый фокусник на арене — это одно, а знаменитый фокусник в частной жизни — это, оказывается, совсем другое. Я кое-как откланялся и пошел шагать через три ступеньки на свой этаж.
В коридоре по-прежнему было пусто, где-то в отдалении по-прежнему сухо пощелкивали бильярдные шары. Проклятый душ был по-прежнему заперт. Я кое-как умылся у себя в номере, переоделся и, взяв сигаретку, завалился на диван. Мною овладела приятная истома, и на несколько минут я даже задремал. Разбудил меня чей-то взвизг и зловещий рыдающий хохот в коридоре. Я подскочил. В ту же минуту в дверь постучали, и голос Кайсы промяукал: «Кушать, пожалуйста!» Я откликнулся в том смысле, что да-да, сейчас иду, и спустил ноги с дивана, нашаривая туфли. «Кушать, пожалуйста!» — донеслось издали, а потом еще раз: «Кушать, пожалуйста!», — а потом снова короткий визг и призрачный хохот. Мне даже послышалось бряканье ржавых цепей.
Я причесался перед зеркалом, опробовал несколько выражений лица, как-то: рассеянное любезное внимание; мужественная замкнутость профессионала; простодушная готовность к решительно любым знакомствам и ухмылка типа «гы». Ни одно выражение не показалось мне подходящим, поэтому я не стал далее утруждать себя, сунул в карман сигареты для чада и вышел в коридор. Выйдя, я остолбенел.
Дверь номера напротив была распахнута. В проеме, у самой притолоки, упираясь ступнями в одну филенку, а спиной — в другую, висел молодой человек. Поза его при всей неестественности казалась, однако же, вполне непринужденной. Он глядел на меня сверху вниз, скалил длинные желтоватые зубы и отдавал по-военному честь.
— Здравствуйте, — сказал я, помолчав. — Вам помочь?
Тогда он мягко, как кошка, спрыгнул на пол и, продолжая отдавать честь, встал передо мною во фрунт.
— Честь имею, инспектор, — сказал он. — Разрешите представиться: старший лейтенант от кибернетики Симон Симонэ.
— Вольно, — сказал я, и мы пожали друг другу руки.
— Собственно, я физик, — сообщил он. — Но «от кибернетики» звучит почти так же плавно, как «от инфантерии». Получается смешно. — И он неожиданно разразился тем самым ужасным рыдающим хохотом, в котором чудились сырые подземелья, невыводимые кровавые пятна и звон ржавых цепей на прикованных скелетах.
— Что вы там делали наверху? — спросил я, преодолевая оторопь.
— Тренировался, — ответствовал он. — Я ведь альпинист...
— Погибший? — сострил я и сейчас же пожалел об этом, потому что он снова обрушил на меня лавину своего замогильного хохота.
— Неплохо, неплохо для начала, — проговорил он, вытирая глаза. — Нет, я еще живой. Я приехал сюда полазать по скалам, но никак не могу до них добраться. Вокруг снег. Вот я и лазаю по дверям, по стенам... — Он вдруг замолчал и взял меня под руку. — Собственно говоря, — сказал он, — я приехал сюда проветриться. Переутомление. Проект «Мидас», слыхали? Совершенно секретно. Четыре года без отпуска. Вот врачи и прописали мне курс чувственных удовольствий. — Он снова захохотал, но мы уже дошли до столовой. Оставив меня, он устремился к столику, где были расставлены закуски. — Держитесь за мной, инспектор, — гаркнул он на бегу. — Торопитесь, а не то друзья и близкие Погибшего съедят всю икру...
Столовая была большая, в пять окон. Посередине стоял огромный овальный стол персон на двадцать; роскошный, почерневший от времени буфет сверкал серебряными кубками, многочисленными зеркалами и разноцветными бутылками; скатерть на столе была крахмальная, посуда — прекрасного фарфора, приборы — серебряные, с благородной чернью. Но при всем при том порядки здесь, видимо, были самые демократические. На столике для закусок красовались закуски — хватай что успеешь. На другой столик, поменьше, Кайса водружала фаянсовые лохани с овощным супом и бульоном — сам выбирай, сам наливай. Для желающих освежиться существовала буфетная батарея — бренди, ирландский джин, пиво и фирменная настойка (на лепестках эдельвейса, утверждал Згут).
За столом уже сидели дю Барнстокр и чадо его покойного брата. Дю Барнстокр изящно помешивал серебряной ложечкой в тарелке с бульоном и укоризненно косился на чадо, которое, растопырив на столе локти, стремительно мело овощной суп.
Во главе стола царила незнакомая мне дама ослепительной и странной красоты. Лет ей было не то двадцать, не то сорок, нежные смугло-голубоватые плечи, лебединая шея, огромные полузакрытые глаза с длинными ресницами, пепельные, высоко взбитые волосы, бесценная диадема — это была, несомненно, госпожа Мозес, и ей, несомненно, было не место за этим простоватым табльдотом. Таких женщин я видел раньше только на фото в великосветских журналах да еще, пожалуй, в супербоевиках.
Хозяин, огибая стол, уже направлялся ко мне с подносиком в руке. На подносике в хрустальной граненой рюмке жутко голубела настойка.
— Боевое крещение! — объявил хозяин, приблизившись. — Набирайте закуску поострее.
Я повиновался. Я положил себе маслин и икры. Потом я посмотрел на хозяина и положил пикуль. Потом я посмотрел на настойку и выдавил на икру пол-лимона. Все смотрели на меня. Я взял рюмку, выдохнул воздух (еще пару затхлых кабинетов и коридоров) и вылил настойку в рот. Я содрогнулся. Все смотрели на меня, поэтому я содрогнулся только мысленно и откусил половину пикуля. Хозяин крякнул. Симонэ тоже крякнул. Госпожа Мозес произнесла хрустальным голосом: «О! Это настоящий мужчина». Я улыбнулся и засунул в рот вторую половину пикуля, горько сожалея, что не бывает пикулей величиной с дыню. «Дает!» — отчетливо произнесло чадо.
— Госпожа Мозес! — произнес хозяин. — Разрешите представить вам инспектора Глебски.
Пепельная башня во главе стола чуть качнулась, поднялись и опустились чудные ресницы.
— Господин Глебски! — сказал хозяин. — Госпожа Мозес.
Я поклонился. Я бы с удовольствием согнулся пополам, так у меня пекло в животе, но госпожа Мозес улыбнулась, и мне сразу полегчало. Скромно отвернувшись, я покончил с закуской и отправился за супом. Хозяин усадил меня напротив Барнстокров, так что справа от меня, к сожалению, слишком далеко, оказалась госпожа Мозес, а слева, к сожалению, слишком близко, — унылый шалун Симонэ, готовый в любую минуту разразиться жутким хохотом.
Разговор за столом направлял хозяин. Говорили о загадочном и непознанном, а точнее — о том, что в отеле происходят в последние дни странные вещи. Меня как новичка посвятили в подробности. Дю Барнстокр подтвердил, что действительно два дня назад у него пропали туфли, которые обнаружились только к вечеру в номере-музее. Симонэ, похохатывая, сообщил, что кто-то читает его книги — по преимуществу специальную литературу — и делает на полях пометки — по преимуществу совершенно безграмотные. Хозяин, заходясь от удовольствия, поведал о сегодняшнем случае с дымящейся трубкой и газетой и добавил, что ночами кто-то несомненно бродит по дому. Он слышал это своими ушами и один раз даже видел белую фигуру, скользнувшую от входной двери через холл по направлению к лестнице. Госпожа Мозес, нисколько не чинясь, охотно подтвердила эти сообщения и добавила, что вчера ночью кто-то заглянул к ней в окно. Дю Барнстокр тоже подтвердил, что кто-то ходит, но он лично считает, что это всего лишь наша добрая Кайса, так ему, во всяком случае, показалось. Хозяин заметил, что это совершенно исключено, а Симон Симонэ похвастался, будто он вот спит по ночам как мертвый и ничего такого не слышал. Но он уже дважды замечал, что лыжные ботинки его постоянно пребывают в мокром состоянии, как будто кто-то ночью бегает в них по снегу. Я, потешаясь про себя, рассказал про случай с пепельницей и сенбернаром, а чадо хрипло объявило — к сведению всех присутствующих, — что оно, чадо, в общем ничего особенного против этих штучек-дрючек не имеет, оно к этим фокусам-покусам привыкло, но совершенно не терпит, когда посторонние валяются на его, чадиной, постели. При этом оно свирепо целилось в меня своими окулярами, и я порадовался, что приехал только сегодня.
Атмосферу сладкой жути, воцарившуюся за столом, нарушил господин физик.
— Приезжает как-то один штабс-капитан в незнакомый город, — объявил он. — Останавливается в гостинице и велит позвать хозяина...
Внезапно он замолчал и огляделся.
— Пардон, — произнес он. — Я не уверен, что в присутствии дам, — тут он поклонился в сторону госпожи Мозес, — а также юно... э-э... юношества, — он посмотрел на чадо, — э-э...
— А, дурацкий анекдот, — сказало чадо с пренебрежением. — «Все прекрасно, но не делится пополам». Этот, что ли?
— Именно! — воскликнул Симонэ и разразился хохотом.
— Делится пополам? — улыбаясь, спросила госпожа Мозес.
— Не делится! — сердито поправило чадо.
— Ах, не делится? — удивилась госпожа Мозес. — А что именно не делится?
Дитя открыло было рот, но дю Барнстокр сделал неуловимое движение, и рот оказался заткнут большим румяным яблоком, от которого дитя тут же сочно откусило.
— В конце концов, удивительное происходит не только в нашем отеле, — сказал дю Барнстокр. — Достаточно вспомнить, например, о знаменитых летающих неопознанных объектах...
Чадо с грохотом отодвинуло стул, поднялось и, продолжая хрустеть яблоком, направилось к выходу. Черт знает что! То вдруг чудилась в этой стройной ладной фигуре молоденькая прелестная девушка. Но стоило смягчиться душою, и девушка пропадала, а вместо нее самым непристойным образом появлялся расхлябанный нагловатый подросток — из тех, что захватывают университеты и накачивают себя наркотиками в общественных уборных. Я все размышлял, у кого бы спросить, мальчик это, черт его возьми, или девочка, а дю Барнстокр продолжал журчать:
— ...Джордано Бруно, господа, был сожжен не зря. Космос, несомненно, обитаем не только нами. Вопрос лишь в плотности распределения разума во Вселенной. По оценкам различных ученых — господин Симонэ поправит меня, если я ошибаюсь, — только в нашей Галактике может существовать до миллиона обитаемых солнечных систем. Если бы я был математиком, господа, я бы на основании этих данных попытался установить вероятность хотя бы того, что наша Земля является объектом чьего-то научного внимания...
Самого дю Барнстокра спрашивать как-то неловко, размышлял я. К тому же он, пожалуй, и сам толком не знает. Откуда ему знать? Дитя и дитя... Любезному хозяину наверняка наплевать. Кайса глупа. У Симонэ спросить — пережить лишний вал загробного веселья... Впрочем, что это я? Мне-то какое до этого дело?.. Жаркого еще взять, что ли?.. Кайса, без сомнения, глупа, но в кулинарии, без всякого сомнения, толк знает...
— ...Согласитесь, — журчал дю Барнстокр, — мысль о том, что чужие глаза внимательно и прилежно изучают нашу старушку-планету через бездны Космоса, — эта мысль уже сама по себе способна занимать воображение...
— Подсчитал, — сказал Симонэ. — Если они умеют отличать населенные системы от ненаселенных и наблюдают только населенные, то это будет единица минус «е» в степени минус единица.
— Неужели так и будет? — сдержанно ужаснулась госпожа Мозес, одаряя Симонэ восхищенной улыбкой.
Симонэ заржал, словно дворняга загавкала. Он даже на стуле задвигался. Глаза его увлажнились.
— Сколько же это будет в численном выражении? — осведомился дю Барнстокр, переждав сей акустический налет.
— Приблизительно две трети, — ответил Симонэ, вытирая глаза.
— Но это же огромная вероятность! — с жаром сказал дю Барнстокр. — Я понимаю это так, что мы почти наверняка являемся объектом наблюдения!
Тут дверь в столовую за моей спиной загрохотала и задребезжала, как будто ее толкали плечом с большой силой.
— На себя! — крикнул хозяин. — На себя, пожалуйста!
Я обернулся, и в ту же секунду дверь распахнулась. На пороге появилась удивительная фигура. Массивный пожилой мужчина с совершенно бульдожьим лицом, облаченный в какое-то нелепое подобие средневекового камзола цвета семги, с полами до колен. Под камзолом виднелись форменные брюки с золотыми генеральскими лампасами. Одну руку он держал за спиной, в другой сжимал высокую металлическую кружку.
— Ольга! — прорычал он, глядя перед собой мутными глазами. — Супу!
Возникла короткая суета. Госпожа Мозес с какой-то недостойной торопливостью бросилась к столику с супами, хозяин отвалился от буфета и принялся совершать руками движения, означающие готовность всячески услужить, Симонэ поспешно набил рот картофелем и выкатил глаза, чтобы не загоготать, а господин Мозес — ибо, несомненно, это был он, — торжественно вздрагивая щеками, пронес свою кружку к стулу напротив госпожи Мозес и там уселся, без малого не промахнувшись мимо сиденья.
— Погода, господа, нынче — снег, — объявил он. Он был совершенно пьян. Госпожа Мозес поставила перед ним суп, он сурово заглянул в тарелку и отхлебнул из кружки. — О чем речь? — осведомился он.
— Мы обсуждали здесь возможность посещения Земли визитерами из космического пространства, — пояснил дю Барнстокр, приятно улыбаясь.
— Что это вы имеете в виду? — спросил господин Мозес, с огромным подозрением уставясь поверх кружки на дю Барнстокра. — Не ожидал этого от вас, Барн... Барл... дю!
— О, это чистая теория! — легко воскликнул дю Барнстокр. — Господин Симонэ подсчитал нам вероятность...
— Вздор, — сказал господин Мозес. — Чепуха. Математика — это не наука... А это кто? — спросил он, выкатывая на меня правый глаз. Мутный какой-то глаз, нехороший.
— Позвольте представить, — поспешно сказал хозяин. — Господин Мозес — господин инспектор Глебски. Господин Глебски — господин Мозес.
— Инспектор... — проворчал Мозес. — Фальшивые квитанции, подложные паспорта... Так вы имейте в виду, Глебски, у меня паспорта не подложные. Память хорошая?
— Не жалуюсь, — сказал я.
— Ну так вот, не забывайте. — Он снова строго посмотрел в тарелку и отхлебнул из кружки. — Хороший суп сегодня, — сообщил он. — Ольга, убери это и дай какого-нибудь мяса. Но что же вы замолчали, господа? Продолжайте, продолжайте, я слушаю.
— По поводу мяса, — сейчас же сказал Симонэ. — Некий чревоугодник заказал в ресторане филе...
— Филе. Так! — одобрительно сказал господин Мозес, пытаясь разрезать жаркое одной рукой. Другую руку он не отнимал от кружки.
— Официант принял заказ, — продолжал Симонэ, — а чревоугодник в ожидании любимого блюда разглядывает девиц на эстраде...
— Смешно, — сказал господин Мозес. — Очень смешно пока. Соли маловато. Ольга, подай сюда соль. Ну-с?
Симонэ заколебался.
— Пардон, — сказал он нерешительно. — У меня тут появились сильнейшие опасения...
— Так. Опасения, — удовлетворенно констатировал господин Мозес. — А дальше?
— Всё, — сказал с унынием Симонэ и откинулся на спинку стула.
Мозес воззрился на него.
— Как — все? — спросил он с негодованием. — Но ему принесли филе?
— М-м... Собственно... Нет, — сказал Симонэ.
— Это наглость, — сказал Мозес. — Надо было вызвать метрдотеля. — Он с отвращением отодвинул от себя тарелку. — На редкость неприятную историю вы рассказали нам, Симонэ.
— Уж какая есть, — сказал Симонэ, бледно улыбаясь.
Мозес отхлебнул из кружки и повернулся к хозяину.
— Сневар, — сказал он, — вы нашли негодяя, который крадет туфли?.. Инспектор, вот вам работа. Займитесь-ка на досуге. Все равно вы здесь бездельничаете. Какой-то негодяй крадет туфли и заглядывает в окна.
Я хотел было ответить, что займусь обязательно, но тут чадо завело под самыми окнами своего Буцефала. Стекла в столовой задребезжали, разговаривать стало затруднительно. Все уткнулись в тарелки, а дю Барнстокр, прижав растопыренную пятерню к сердцу, расточал направо и налево немые извинения. Потом Буцефал взревел совсем уж невыносимо, за окнами взлетело облако снежной пыли, рев стремительно удалился и превратился в едва слышное жужжание.
— Совершенно как на Ниагаре, — прозвенел хрустальный голосок госпожи Мозес.
— Как на ракетодроме! — возразил Симонэ. — Зверская машина.
Кайса на цыпочках приблизилась к господину Мозесу и поставила перед ним графин с ананасным сиропом. Мозес благосклонно посмотрел на графин и отхлебнул из кружки.
— Инспектор, — произнес он, — а что вы думаете по поводу этих краж?
— Я думаю, что это шутки кого-то из присутствующих, — ответил я.
— Странная мысль, — неодобрительно сказал Мозес.
— Нисколько, — возразил я. — Во-первых, во всех этих действиях не усматривается никаких иных целей, кроме мистификации. Во-вторых, собака ведет себя так, словно в доме только свои.
— О да! — произнес хозяин глухим голосом. — Конечно, в доме только свои. Но ОН был для Леля не просто своим. ОН был для него богом, господа!
Мозес уставился на него.
— Кто это — ОН? — спросил он строго.
— ОН. Погибший.
— Как интересно! — прощебетала госпожа Мозес.
— Не забивайте мне голову, — сказал Мозес хозяину. — А если вы знаете, кто занимается этими вещами, то посоветуйте — настоятельно посоветуйте! — ему прекратить. Вы меня понимаете? — Он обвел нас налитыми глазами. — Иначе я тоже начну шутить! — рявкнул он.
Воцарилось молчание. По-моему, все пытались представить себе, чем все это кончится, если господин Мозес начнет шутить. Не знаю, как у других, а у меня лично картина получилась на редкость безотрадная. Мозес разглядывал каждого из нас по очереди, не забывая прихлебывать из кружки. Совершенно невозможно было понять, кто он таков и что здесь делает. И почему на нем этот шутовской лапсердак? (Может быть, он уже начал шутить?) И что у него в кружке? И почему она у него все время словно бы полна, хотя он на моих глазах уже прикладывался к ней раз сто и весьма основательно?..
Потом госпожа Мозес отставила тарелку, приложила к прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:
— Ах, как я люблю красивые закаты! Этот пир красок!
Я немедленно ощутил сильнейший позыв к одиночеству. Я встал и сказал твердо:
— Благодарю вас, господа. До ужина.
Глава третья
— Представления не имею, кто он такой, — произнес хозяин, разглядывая стакан на свет. — Записался он у меня в книге коммерсантом, путешествующим по собственной надобности. Но он не коммерсант. Полоумный алхимик, волшебник, изобретатель... но только не коммерсант.
Мы сидели в каминной. Жарко пылал уголь, кресла были старинные, настоящие, надежные. Портвейн был горячий, с лимоном, ароматный. Полутьма была уютная, красноватая, совершенно домашняя. На дворе начиналась пурга, в каминной трубе посвистывало. В доме было тихо, только временами издалека, как с кладбища, доносились взрывы рыдающего хохота да резкие, как выстрелы, трески удачных клапштосов. На кухне Кайса позвякивала кастрюлями.
— Коммерсанты обычно скупы, — продолжал хозяин задумчиво. — А господин Мозес не скуп, нет. «Могу ли я осведомиться, — спросил я его, — чьей рекомендации обязан я честию вашего посещения?» Вместо ответа он вытащил из бумажника стокроновый билет, поджег его зажигалкой, раскурил от него сигару и, выпустив дым мне в лицо, ответил: «Я — Мозес, сударь. Альберт Мозес! Мозес не нуждается в рекомендациях. Мозес везде и всюду дома». Что вы на это скажете?
Я подумал.
— У меня был знакомый фальшивомонетчик, который вел себя примерно так же, когда у него спрашивали документы, — сказал я.
— Отпадает, — с удовольствием сказал хозяин. — Билеты у него настоящие.
— Значит, взбесившийся миллионер.
— То, что он миллионер, это ясно, — сказал хозяин. — А вот кто он такой? Путешествует по собственной надобности... По моей долине не путешествуют. У меня здесь ходят на лыжах или лазят по скалам. Здесь тупик. Отсюда никуда нет дороги.
Я совсем лег в кресле и скрестил ноги. Было необычайно приятно расположиться таким вот образом и с самым серьезным видом размышлять, кто такой господин Мозес.
— Ну хорошо, — сказал я. — Тупик. А что делает в этом тупике знаменитый господин дю Барнстокр?
— О, господин дю Барнстокр — это совсем другое дело. Он приезжает ко мне ежегодно вот уже тринадцатый год подряд. Впервые он приехал еще тогда, когда отель назывался просто «Шалаш». Он без ума от моей настойки. А господин Мозес, осмелюсь заметить, постоянно навеселе, а между тем за все время не взял у меня ни бутылки.
Я значительно хмыкнул и сделал хороший глоток.
— Изобретатель, — решительно сказал хозяин. — Изобретатель или волшебник.
— Вы верите в волшебников, господин Сневар?
— Алек, если вам будет угодно. Просто Алек.
Я поднял стакан и сделал еще один хороший глоток в честь Алека.
— Тогда зовите меня просто Петер, — сказал я.
Хозяин торжественно кивнул и сделал хороший глоток в честь Петера.
— Верю ли я в волшебников? — сказал он. — Я верю во все, что могу себе представить, Петер. В волшебников, в Господа Бога, в дьявола, в привидения... в летающие тарелки... Раз человеческий мозг может все это вообразить, значит все это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность?
— Вы философ, Алек.
— Да, Петер, я философ. Я поэт, философ и механик. Вы видели мои вечные двигатели?
— Нет. Они работают?
— Иногда. Мне приходится часто останавливать их, слишком быстро изнашиваются детали... Кайса! — заорал он вдруг так, что я вздрогнул. — Еще стакан горячего портвейна господину инспектору!
Вошел сенбернар, обнюхал нас, с сомнением поглядел на огонь, отошел к стене и с грохотом обрушился на пол.
— Лель, — сказал хозяин. — Иногда я завидую этому псу. Он многое, очень многое видит и слышит, когда бродит ночами по коридорам. Он мог бы многое рассказать, если бы умел. И если бы захотел, конечно.
Появилась Кайса, очень румяная и слегка растрепанная. Она подала мне стакан портвейна, сделала книксен, хихикнула и удалилась.
— Пышечка, — пробормотал я машинально. Все-таки это был уже третий стакан. Хозяин добродушно хохотнул.
— Неотразима, — признал он. — Даже господин дю Барнстокр не удержался и ущипнул ее вчера за зад. А уж что делается с нашим физиком...
— По-моему, наш физик положил глаз на госпожу Мозес, — возразил я.
— Госпожа Мозес... — задумчиво произнес хозяин. — А вы знаете, Петер, у меня есть довольно веские основания предполагать, что никакая она не госпожа и вовсе не Мозес.
Я не возражал. Подумаешь...
— Вы, вероятно, уже заметили, — продолжал хозяин, — что она гораздо глупее Кайсы. И потом... — Он понизил голос. — По-моему, Мозес ее бьет.
Я вздрогнул.
— Как — бьет?
— По-моему, плеткой. У Мозеса есть плетка. Арапник. Едва я его увидел, как сразу задал себе вопрос: зачем господину Мозесу арапник? Вы можете ответить на этот вопрос?
— Ну, знаете, Алек... — сказал я.
— Я не настаиваю, — сказал хозяин. — Я ни на чем не настаиваю. И вообще о госпоже Мозес заговорили вы, я бы никогда не позволил себе первым коснуться такого предмета. Я говорил о нашем великом физике.
— Ладно, — согласился я. — Поговорим о великом физике.
— Он гостит у меня не то третий, не то четвертый раз, — сказал хозяин, — и с каждым разом приезжает все более великим.
— Подождите, — сказал я. — Кого вы, собственно, имеете в виду?
— Господина Симонэ, разумеется. Неужели вы никогда раньше не слыхали этого имени?
— Никогда, — сказал я. — А что, он попадался на подлогах багажных квитанций?
Хозяин посмотрел на меня укоризненно.
— Героев национальной науки надо знать, — строго сказал он.
— Вы серьезно? — осведомился я.
— Абсолютно.
— Этот унылый шалун — герой национальной науки?
Хозяин покивал.
— Да, — сказал он. — Я понимаю вас... Конечно: прежде всего манеры, а потом уже все остальное... Впрочем, вы правы. Господин Симонэ служит для меня неиссякаемым источником размышлений о разительном несоответствии между поведением человека, когда он отдыхает, и его значением для человечества, когда он работает.
— Гм... — произнес я. Это было почище арапника.
— Я вижу, вы не верите, — сказал хозяин. — Но должен вам заметить...
Он замолчал, и я почувствовал, что в каминной появился еще кто-то. Пришлось повернуть голову и скосить глаза. Это было единственное дитя покойного брата господина дю Барнстокра. Оно возникло совершенно неслышно и теперь сидело на корточках рядом с Лелем и гладило собаку по голове. Багровые блики от раскаленных углей светились в огромных черных очках. Дитя было какое-то очень уж одинокое, всеми забытое и маленькое. И от него исходил едва заметный запах пота, хороших духов и бензина.
— Метель какая... — сказало оно тоненьким жалобным голоском.
— Брюн, — сказал я. — Дитя мое. Снимите на минутку ваши ужасные очки.
— Зачем? — жалобно спросило чадо.
Действительно, зачем? — подумал я и сказал:
— Я хотел бы увидеть ваше лицо.
— Это совершенно не нужно, — сказало чадо, вздохнуло и попросило: — Дайте, пожалуйста, сигаретку.
Ну конечно же, это была девушка. Очень милая девушка. И очень одинокая. Это ужасно — в таком возрасте быть одиноким. Я поднес ей пачку с сигаретами, я щелкнул зажигалкой, я поискал, что сказать, и не нашел. Конечно, это была девушка. Она и курила как девушка — короткими нервными затяжками.
— Как-то мне страшно, — сказала она. — Кто-то трогал ручку моей двери.
— Ну-ну, — сказал я. — Наверное, это был ваш дядя.
— Нет, — возразила она. — Дядя спит. Уронил книжку на пол и лежит с открытым ртом. И мне почему-то вдруг показалось, что он умер...
— Рюмку бренди, Брюн? — сказал хозяин глухим голосом. — Рюмка бренди не помешает в такую ночь, а, Брюн?
— Не хочу, — сказала Брюн и передернула плечами. — Вы еще долго будете здесь сидеть?
У меня не стало сил слушать этот жалобный голос.
— Черт возьми, Алек, — сказал я. — Вы хозяин или нет? Неужели нельзя приказать Кайсе провести ночь с бедной девушкой?
— Гм... — сказал хозяин с сомнением, и мне почудилось, будто дитя хихикнуло.
— Или что-нибудь в этом роде... — добавил я с уже меньшим энтузиазмом.
— Эта идея мне нравится, — сказало дитя, оживившись. — Кайса — это как раз то, что надо. Кайса или что-нибудь в этом роде.
Я в замешательстве опорожнил стакан, а дитя вдруг выпустило в камин длинный точный плевок и отправило следом окурок.
— Машина, — сказало оно сиплым басом. — Не слышите, что ли?
Хозяин поднялся, подхватил меховой жилет и направился к выходу. Я устремился за ним.
На дворе бушевала настоящая метель. Перед крыльцом стояла большая черная машина, возле нее в отсветах фар размахивали руками и ругались.
— Двадцать крон! — вопили фальцетом. — Двадцать крон и ни грошом меньше! Черт бы вас подрал, вы что, не видели, какая дорога?
— Да за двадцать крон я куплю тебя вместе с твоим драндулетом! — визжали в ответ.
Хозяин ринулся с крыльца.
— Господа! — загудел его мощный голос. — Это все пустяки!..
— Двадцать крон! Мне еще назад возвращаться!..
— Пятнадцать и ни гроша больше! Вымогатель! Дай мне твой номер, я запишу!
— Скупердяй ты, вот и все! Из-за пятерки удавиться готов!..
— Господа! Господа!..
Мне стало холодно, и я вернулся к камину. Ни собаки, ни чада здесь уже не было. Это меня огорчило. Я взял свой стакан и направился в буфетную. В холле я задержался — дверь распахнулась, и на пороге появился громадный, залепленный снегом человек с чемоданом в руке. Он сказал «бр-р-р», мощно встряхнулся и оказался светловолосым румяным викингом. Лицо у него было мокрое, на бровях белым пухом лежали снежинки. Заметив меня, он коротко улыбнулся, показав ровные чистые зубы, и произнес приятным баритоном:
— Олаф Андварафорс. Можно просто Олаф.
Я тоже представился. Дверь снова распахнулась, появился хозяин с двумя баулами, а за ним — маленький, закутанный до глаз человечек, тоже весь залепленный снегом и очень недовольный.
— Проклятые хапуги! — говорил он с истерическим надрывом. — Подрядились за пятнадцать. Ясно, кажется, — по семь с половиной с носа. Почему двадцать? Что за чертовы порядки в этом городишке? Я, черт побери, в полицию его сволоку!..
— Господа, господа!.. — приговаривал хозяин. — Все это пустяки... Прошу вас сюда, налево... Господа!..
Маленький человечек, продолжая кричать про разбитые в кровь морды и про полицию, дал себя увлечь в контору, а викинг Олаф пробасил: «Скряга...» — и принялся оглядываться с таким видом, словно ожидал здесь обнаружить толпу встречающих.
— Кто он такой? — спросил я.
— Не знаю. Взяли одно такси. Другого не было.
Он замолчал, глядя через мое плечо. Я оглянулся. Ничего особенного там не было. Только портьера, закрывающая вход в коридор, который вел в каминную и к номерам Мозеса, слегка колыхалась. Наверное, от сквозняка.
Глава четвертая
К утру метель утихла. Я поднялся на рассвете, когда отель еще спал, выскочил в одних трусах на крыльцо и, крякая и вскрикивая, хорошенько обтерся свежим пушистым снегом, чтобы нейтрализовать остаточное воздействие трех стаканов портвейна. Солнце едва высунулось из-за хребта на востоке, и длинная синяя тень отеля протянулась через долину. Я заметил, что третье окно справа на втором этаже распахнуто настежь. Видимо, кто-то даже ночью пожелал вдыхать целебный горный воздух.
Я вернулся к себе, оделся, запер дверь на ключ и сбежал в буфетную, прыгая через ступеньку. Кайса, красная, распаренная, уже возилась на кухне у пылающей плиты. Она поднесла мне кружку какао и сэндвич, и я уничтожил все это, стоя тут же в буфетной и слушая краем уха, как хозяин мурлыкает какую-то песенку у себя в мастерских. Только бы никого не встретить, подумал я. Утро слишком хорошо для двоих... Думая об этом утре, об этом ясном небе, о золотом солнце, о пустой пушистой долине, я чувствовал себя таким же скрягой, как давешний, закутанный до бровей в шубу человечишко, закативший скандал из-за пяти крон. (Хинкус, ходатай по делам несовершеннолетних, в отпуске по болезни.) И я никого не встретил, кроме сенбернара Леля, который с доброжелательным безразличием наблюдал, как я застегиваю крепления, и утро, ясное небо, золотое солнце, пушистая белая долина — все это досталось мне одному.
Когда, совершив десятимильную пробежку к реке и обратно, я вернулся в отель перекусить, жизнь там уже била ключом. Все население вывалило погреться на солнышке. Чадо со своим Буцефалом на радость зрителям вспарывало и потрошило свежие сугробы — от обоих валил пар. Ходатай по делам несовершеннолетних, оказавшийся вне шубы жилистым остролицым типчиком лет тридцати пяти, гикая, описывал на лыжах сложные восьмерки вокруг отеля, не удаляясь, впрочем, слишком далеко. Сам господин дю Барнстокр взгромоздился на лыжи и был уже весь вывалян в снегу, как неимоверно длинная и истощенная снежная баба. Что же касается викинга Олафа, то он демонстрировал танцы на лыжах, и я почувствовал себя несколько уязвленным, когда понял, что это — настоящий умелец. С плоской крыши на все это взирали блистательная госпожа Мозес в изящной меховой пелерине, господин Мозес в своем камзоле и с неизменной кружкой в руке и хозяин, что-то им втолковывающий. Я поискал глазами господина Симонэ. Великий физик тоже должен был где-то здесь наличествовать — ржание и лай его я услышал мили за три от отеля. И он здесь наличествовал — висел на верхушке совершенно гладкого телефонного столба и отдавал мне честь.
Меня вообще приветствовали очень тепло. Господин дю Барнстокр поведал мне, что у меня появился достойный соперник, а госпожа Мозес с крыши прозвенела подобно серебряному колокольчику о том, что господин Олаф прекрасен, как возмужалый бог. Это меня кольнуло, и я не замедлил свалять дурака. Когда чадо, которое сегодня, несомненно, было парнем, этаким диким ангелом без манер и без морали, предложило гонки на лыжах за мотоциклом, я бросил вызов судьбе и викингу и первым подхватил конец троса.
Десяток лет назад я занимался этим видом спорта, однако тогда мировая промышленность, по-видимому, не выпускала еще Буцефалов, да и сам я был покрепче. Короче говоря, минуты через три я снова оказался перед крыльцом, и вид у меня, вероятно, был неважный, потому что госпожа Мозес испуганно спросила, не следует ли меня растереть, господин Мозес ворчливо посоветовал растереть этого горе-лыжника в порошок, а хозяин, мигом очутившийся внизу, заботливо подхватил меня под мышки и стал уговаривать немедленно глотнуть чудодейственной фирменной настойки — «ароматной, крепкой, утоляющей боль и восстанавливающей душевное равновесие». Господин Симонэ издевательски рыдал и гукал с вершины телефонного столба, господин дю Барнстокр, извиняясь, прижимал к сердцу растопыренную пятерню, а подъехавший ходатай Хинкус, азартно толкаясь и вертя головой, спрашивал у всех, много ли переломов и «куда его унесли».
Пока меня отряхивали, ощупывали, массировали, вытирали мне лицо, выгребали у меня из-за шиворота снег и искали мой шлем, конец троса подхватил Олаф Андварафорс, и меня тут же бросили, чтобы упиться новым зрелищем — действительно, довольно эффектным. Всеми покинутый и забытый, я все еще приводил себя в порядок, а изменчивая толпа уже восторженно приветствовала нового кумира. Но фортуне, знаете ли, безразлично, кто вы — белокурый бог снегов или стареющий полицейский чиновник. В апогее триумфа, когда викинг уже возвышался у крыльца, картинно опершись на палки и посылая ослепительные улыбки госпоже Мозес, фортуна слегка повернула свое крылатое колесо. Сенбернар Лель деловито подошел к победителю, пристально его обнюхал и вдруг коротким, точным движением поднял лапу прямо ему на пьексы. О большем я и мечтать не мог. Госпожа Мозес взвизгнула, разразился многоголосый взрыв возмущения, и я ушел в дом. По натуре я человек не злорадный, я только люблю справедливость. Во всем.
В буфетной я не без труда выяснил у Кайсы, что душ в отеле работает, оказывается, только на первом этаже, поспешил за свежим бельем и полотенцем, но как я ни спешил, а все-таки опоздал. Душ оказался уже занят, из-за двери доносился плеск струй и неразборчивое пение, а перед дверью стоял Симонэ, тоже с полотенцем через плечо. Я встал за ним, а за мной сейчас же пристроился господин дю Барнстокр. Мы закурили. Симонэ, давясь от смеха и оглядываясь по сторонам, принялся рассказывать анекдот про холостяка, который поселился у вдовы с тремя дочками. С первой дочкой он разделался быстро, а об остальных мы, к счастью, так ничего и не узнали, потому что в холле объявилась госпожа Мозес, которая спросила у нас, не проходил ли здесь господин Мозес, ее супруг и повелитель. Господин дю Барнстокр галантно и пространно ответил ей, что, увы, нет. Симонэ, облизнувшись, впился в госпожу Мозес томным взором, а я прислушался к голосу, доносившемуся из душевой, и высказал предположение, что господин Мозес находится там. Госпожа Мозес встретила это предположение с явным недоверием. Она улыбнулась, покачала головой и поведала нам, что в особняке на Рю де Шанель у них две ванны — одна золотая, а другая, кажется, платиновая, и, когда мы не нашлись, что на это ответить, сообщила, что пойдет поищет господина Мозеса в другом месте. Симонэ тут же вызвался сопровождать ее, и мы с дю Барнстокром остались вдвоем. Дю Барнстокр, понизив голос, осведомился, видел ли я досадную сцену, имевшую место между сенбернаром Лелем и господином Андварафорсом. Я доставил себе маленькое удовольствие, ответивши, что нет, не видел. Тогда дю Барнстокр описал мне эту сцену со всеми подробностями и, когда я кончил всплескивать руками и сокрушенно цокать языком, скорбно добавил, что наш добрый хозяин совершенно распустил своего пса, ибо не далее как позавчера сенбернар точно так же обошелся в гараже с самой госпожой Мозес. Я снова всплеснул руками и зацокал языком, на этот раз уже вполне искренне, но тут к нам присоединился Хинкус, который немедленно принялся раздражаться в том смысле, что деньги вот дерут как с двоих, а душ вот работает только один. Господин дю Барнстокр ловко успокоил его: извлек из его полотенца двух леденцовых петушков на палочке. Хинкус немедленно замолчал и даже, бедняга, переменился в лице. Он принял петушков, засунул их себе в рот и уставился на великого престидижитатора с ужасом и недоверием. Тогда господин дю Барнстокр, чрезвычайно довольный произведенным эффектом, пустился развлекать нас умножением и делением в уме многозначных чисел.
А в душе все шумели струи, и только пение прекратилось, сменившись неразборчивым бормотанием. С верхнего этажа, тяжело ступая, сошли рука об руку господин Мозес и опозоренный невоспитанной собакой кумир дня Олаф. Сойдя, они расстались. Господин Мозес, прихлебывая на ходу, унес свою кружку к себе за портьеры, а викинг, не говоря лишнего слова, встал в наш строй. Я посмотрел на часы. Мы ждали уже больше десяти минут.
Хлопнула входная дверь. Мимо нас, не задерживаясь, пронеслось наверх неслышными скачками чадо, оставив за собой запахи бензина, пота и духов. И тут до моего сознания дошло, что из кухни слышатся голоса хозяина и Кайсы, и какое-то странное подозрение впервые осенило меня. Я в нерешительности уставился на дверь душевой.
— Давно стоите? — осведомился Олаф.
— Да, довольно давно, — отозвался дю Барнстокр.
Хинкус вдруг неразборчиво что-то пробормотал и, толкнув Олафа плечом, устремился в холл.
— Послушайте, — сказал я. — Кто-нибудь еще приехал сегодня утром?
— Только вот эти господа, — сказал дю Барнстокр. — Господин Андварафорс и господин... э-э... вот этот маленький господин, который только что ушел...
— Мы приехали вчера вечером, — возразил Олаф.
Я и сам знал, когда они приехали. На секунду в воображении моем возникло видение скелета, мурлыкающего песенки под горячими струями и моющего у себя под мышками. Я рассердился и толкнул дверь. И конечно же, дверь открылась. И конечно же, в душевой никого не оказалось. Шумела пущенная до отказа горячая вода, пар стоял столбом, на крючке висела знакомая брезентовая куртка Погибшего Альпиниста, а на дубовой скамье под нею бормотал и посвистывал старенький транзисторный приемник.
— Кэ дьябль! — воскликнул дю Барнстокр. — Хозяин! Подите сюда!
Поднялся шум. Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин. Вынырнул, словно из-под земли, Симонэ. Перегнулось через перила чадо с окурком, прилипшим к нижней губе. Из холла опасливо выглянул Хинкус.
— Это невероятно! — возбужденно говорил дю Барнстокр. — Мы стоим здесь и ждем никак не менее четверти часа, не правда ли, инспектор?
— А у меня опять кто-то на постели валялся, — сообщило чадо сверху. — И полотенце все мокрое.
В глазах Симонэ прыгало дьявольское веселье.
— Господа, господа... — приговаривал хозяин, делая успокаивающие жесты. Он нырнул в душевую и прежде всего выключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к нам. Лицо у него было торжественное. — Господа! — произнес он глухим голосом. — Я могу только засвидетельствовать факты. Это ЕГО приемник, господа. И это ЕГО куртка.
— А, собственно, чья... — спокойно начал Олаф.
— ЕГО. Погибшего.
— Я хотел спросить, чья, собственно, очередь? — по-прежнему спокойно сказал Олаф.
Я молча отстранил хозяина, вошел в душевую и запер за собой дверь. Уже содрав с себя одежду, я сообразил, что очередь, собственно, не моя, а Симонэ, но никаких угрызений совести не ощутил. Он же и устроил, наверное, подумал я со злостью. Пусть-ка теперь постоит. Герой национальной науки. Сколько воды зря пропало... Нет, этих шутников надо ловить. И наказывать. Я вам покажу, как со мной шутки шутить...
Когда я вышел из душевой, публика в холле продолжала обсуждать происшествие. Ничего нового, впрочем, не говорилось, и я не стал задерживаться. На лестнице я миновал чадо, по-прежнему висящее на перилах. «Сумасшедший дом!» — сказало оно мне с вызовом. Я промолчал и пошел прямо к себе в номер.
Под влиянием душа и приятной усталости злость моя совершенно улеглась. Я придвинул к окну кресло, выбрал самую толстую и самую серьезную книгу и уселся, задрав ноги на край стола. На первой же странице я задремал и пробудился, вероятно, часа через полтора — солнце переместилось изрядно, и тень отеля лежала теперь под моим окном. Судя по тени, на крыше сидел человек, и я спросонок подумал, что это, должно быть, великий физик Симонэ прыгает там с трубы на трубу и регочет на всю долину. Я снова заснул, потом книга свалилась на пол, я вздрогнул и проснулся окончательно. Теперь на крыше отчетливо виднелись тени двух человек — один, по-видимому, сидел, другой стоял перед ним. Загорают, подумал я и отправился умываться. Пока я умывался, мне пришло в голову, что неплохо бы выпить чашечку кофе для бодрости, да и перекусить не мешало бы слегка. Я закурил и вышел в коридор. Было уже что-то около трех.
На лестничной площадке я встретился с Хинкусом. Он спускался по чердачной лестнице, и вид у него был какой-то странный. Он был голый до пояса и лоснился от пота, лицо у него при этом было белое до зелени, глаза не мигали, обеими руками он прижимал к груди ком смятой одежды.
Увидев меня, он сильно вздрогнул и приостановился.
— Загораете? — спросил я из вежливости. — Не сгорите там. Вид у вас нездоровый.
Проявив таким образом заботу о ближнем, я, не дожидаясь ответа, пошел вниз. Хинкус топал по ступенькам следом.
— Захотелось вот выпить, — проговорил он хрипловато.
— Жарко? — спросил я, не оборачиваясь.
— Д-да... Жарковато.
— Смотрите, — сказал я. — Мартовское солнце в горах — злое.
— Да ничего... Выпью вот, и ничего.
Мы спустились в холл.
— Вы бы все-таки оделись, — посоветовал я. — Вдруг там госпожа Мозес...
— Да, — сказал он. — Натурально. Совсем забыл.
Он остановился и принялся торопливо напяливать рубашку и куртку, а я прошел в буфетную, где получил от Кайсы тарелку с холодным ростбифом, хлеб и кофе. Хинкус, уже одетый и уже не такой зеленый, присоединился ко мне и потребовал чего-нибудь покрепче.
— Симонэ тоже там? — спросил я. Мне пришло в голову скоротать время за бильярдом.
— Где? — отрывисто спросил Хинкус, осторожно поднося ко рту полную рюмку.
— На крыше.
Рука у Хинкуса дрогнула, бренди потекло по пальцам. Он торопливо выпил, потянул носом воздух и, вытирая рот ладонью, сказал:
— Нет. Никого там нет.
Я с удивлением посмотрел на него. Губы у него были поджаты, он наливал себе вторую рюмку.
— Странно, — сказал я. — Мне почему-то показалось, что Симонэ тоже там, на крыше.
— А вы перекреститесь, чтобы вам не казалось, — грубо ответил ходатай по делам и выпил. И тут же налил снова.
— Что это с вами? — спросил я.
Некоторое время он молча смотрел на полную рюмку.
— Так, — сказал он наконец, — неприятности. Могут быть у человека неприятности?
Было в нем что-то жалкое, и я смягчился.
— Да, конечно, — сказал я. — Извините, если я нечаянно...
Он опрокинул третью рюмку и вдруг сказал:
— Послушайте, а вы не хотите позагорать на крыше?
— Да нет, спасибо, — ответил я. — Боюсь сгореть. Кожа чувствительная.
— И никогда не загораете?
— Нет.
Он подумал, взял бутылку, навинтил колпачок.
— Воздух там хорош, — произнес он. — И вид прекрасный. Вся долина как на ладони. Горы...
— Пойдемте сыграем на бильярде, — предложил я. — Вы играете?
Он впервые посмотрел мне прямо в лицо маленькими больными глазками.
— Нет, — сказал он. — Я уж лучше воздухом подышу.
Затем он снова отвинтил колпачок и налил себе четвертую рюмку. Я доел ростбиф, выпил кофе и собрался уходить. Хинкус тупо разглядывал свое бренди.
— Смотрите не свалитесь с крыши, — сказал я ему.
Он криво ухмыльнулся и ничего не ответил. Я снова поднялся на второй этаж. Стука шаров не было слышно, и я толкнулся в номер Симонэ. Никто не отозвался. Из-за дверей соседнего номера слышались неразборчивые голоса, и я постучался туда. Симонэ там тоже не было. Дю Барнстокр и Олаф, сидя за столом, играли в карты. Посредине стола высилась кучка смятых банкнот. Увидев меня, дю Барнстокр сделал широкий жест и воскликнул:
— Заходите, заходите, инспектор! Дорогой Олаф, вы, конечно, приглашаете господина инспектора?
— Да, — сказал Олаф, не отрываясь от карт. — С радостью. — И объявил пики.
Я извинился и закрыл дверь. Куда же запропастился этот хохотун? И не видно его и, что самое удивительное, не слышно. А впрочем, что мне он? Погоняю шары в одиночку. В сущности, никакой разницы нет. Даже еще приятнее. Я направился к бильярдной и по дороге испытал небольшой шок. По чердачной лестнице, придерживая двумя пальцами подол длинного роскошного платья, спускалась госпожа Мозес. Увидев меня, она улыбнулась совершенно обворожительно.
— И вы тоже загорали? — ляпнул я, потерявшись.
— Загорала? Я? Что за странная мысль. — Она пересекла площадку и приблизилась ко мне. — Какие странные предположения вы высказываете, инспектор!
— Не называйте меня, пожалуйста, инспектором, — попросил я. — Мне до такой степени надоело это слышать на службе... а теперь еще от вас...
— Я о-бо-жаю полицию, — произнесла госпожа Мозес, закатывая прекрасные глаза. — Эти герои, эти смельчаки... Вы ведь смельчак, не правда ли?
Как-то само собой получилось, что я предложил ей руку и повел ее в бильярдную. Рука у нее была белая, твердая и удивительно холодная.
— Сударыня, — сказал я, — да вы совсем замерзли...
— Нисколько, инспектор, — ответила она и тут же спохватилась. — Простите, но как же мне вас называть теперь?
— Может быть, Петер? — предложил я.
— Это было бы прелестно. У меня был друг Петер, барон фон Готтескнехт. Вы не знакомы?.. Однако тогда вам придется звать меня Ольгой. А если услышит Мозес?
— Переживет, — пробормотал я. Я искоса глядел на ее чудные плечи, на царственную шею, на гордый профиль, и меня бросало то в жар, то в холод. Ну, глупа, лихорадочно неслось у меня в голове, ну и что же? И пусть. Мало ли кто глуп!
Мы прошли через столовую и оказались в бильярдной. В бильярдной был Симонэ. Почему-то он лежал на полу в неглубокой, но широкой нише. Лицо у него было красное, волосы взлохмачены.
— Симон! — воскликнула госпожа Мозес и прижала ладони к щекам. — Что с вами?
В ответ Симонэ заклекотал и, упираясь руками и ногами в края ниши, полез к потолку.
— Боже мой, да вы убьетесь! — закричала госпожа Мозес.
— В самом деле, Симонэ, — сказал я с досадой. — Бросьте эти дурацкие штучки, вы сломаете себе шею.
Однако шалун и не думал убиваться и ломать себе шею. Он добрался до потолка, повисел там, все более наливаясь кровью, потом легко и мягко спрыгнул вниз и отдал нам честь. Госпожа Мозес зааплодировала.
— Вы просто чудо, Симон, — сказала она. — Как муха!
— Ну что, инспектор, — сказал Симонэ, чуть задыхаясь. — Сразимся во славу прекрасной дамы? — Он схватил кий и сделал фехтовальный выпад. — Я вас вызываю, инспектор Глебски, защищайтесь!
С этими словами он повернулся к бильярдному столу и, не целясь, с таким треском залепил восьмерку в угол через весь стол, что у меня в глазах потемнело. Однако отступать было некуда. Я угрюмо взял кий.
— Сражайтесь, господа, сражайтесь, — сказала госпожа Мозес. — Прекрасная дама оставляет залог победителю. — Она бросила на середину стола кружевной платочек. — А я вынуждена покинуть вас. Боюсь, мой Мозес уже вне себя. — Она послала нам воздушный поцелуй и удалилась.
— Чертовски завлекательная женщина, — заявил Симонэ. — С ума можно сойти. — Он подцепил кием платочек, погрузил нос в кружева и закатил глаза. — Прелесть!.. У вас, я вижу, тоже без всякого успеха, инспектор?
— Вы бы побольше путались под ногами, — мрачно сказал я, собирая шары в треугольник. — Кто вас просил торчать здесь, в бильярдной?
— А зачем вы, голова садовая, повели ее в бильярдную? — резонно возразил Симонэ.
— Не в номер же к себе мне ее вести... — огрызнулся я.
— Не умеете — не беритесь, — посоветовал Симонэ. — И поставьте шары ровнее, вы имеете дело с гроссмейстером... Вот так. Что играем? Лондонскую?
— Нет. Давайте что-нибудь попроще.
— Попроще так попроще, — согласился Симонэ.
Он аккуратно положил платочек на подоконник, задержался на секунду, склонив голову и заглядывая сквозь стекло куда-то вбок, потом вернулся к столу.
— Вы помните, что сделал Ганнибал с римлянами при Каннах? — спросил он.
— Давайте, давайте, — сказал я. — Начинайте.
— Сейчас я вам напомню, — пообещал Симонэ. Он элегантнейшим образом покатал кием биток, установил его, прицелился и положил шар. Потом он положил еще шар и при этом разбил пирамиду. Затем, не давая мне времени извлекать его добычу из луз, он закатил подряд еще два шара и наконец скиксовал.
— Ваше счастье, — сообщил он, меля кий. — Реабилитируйтесь.
Я пошел вокруг стола, выбирая шар полегче.
— Глядите-ка, — сказал Симонэ. Он снова стоял у окна и заглядывал куда-то вбок. — Какой-то дурак сидит на крыше... Пардон! Два дурака. Один стоит, я принял его за печную трубу. Положительно, мои лавры не дают кому-то покоя.
— Это Хинкус, — проворчал я, пристраиваясь поудобнее для удара.
— Хинкус — это такой маленький и все время брюзжит, — сказал Симонэ. — Ерундовый человечек. Вот Олаф — это да. Если бы вы видели, как он прижал Кайсу — прямо на кухне, среди кипящих кастрюль и скворчащих омлетов... Это истый потомок древних конунгов, вот что я вам скажу, инспектор Глебски.
Я наконец ударил. И промазал. Совсем несложный шар промазал. Обидно. Я осмотрел конец кия, потрогал наклейку. Наклейка была в порядке.
— Не разглядывайте, не разглядывайте, — сказал Симонэ, подходя к столу. — Нет у вас никаких оправданий.
— Что вы собираетесь бить? — спросил я недоуменно, следя за ним.
— От двух бортов в середину, — с невинным видом сообщил он.
Я застонал и пошел к окну, чтобы не видеть этого. Симонэ ударил. Потом еще раз ударил. Хлестко, с треском, с лязгом. Потом еще раз ударил и сказал:
— Пардон. Действуйте, инспектор.
Тень сидящего человека запрокинула голову и подняла руку с бутылкой. Я понял, что это Хинкус. Сейчас отхлебнет как следует и передаст бутылку стоящему. А кто это, собственно, стоит?..
— Вы будете бить или нет? — спросил Симонэ. — Что там такое?
— Хинкус надирается, — сказал я. — Ох, свалится он сегодня с крыши.
Хинкус основательно присосался, а затем принял прежнюю позу. Угощать стоявшего он не стал. Кто же это такой? А, так это же чадо, наверное... Интересно, о чем чадо может разговаривать с Хинкусом? Я вернулся к столу, выбрал шар полегче и опять промазал.
— Вы читали мемуар Кориолиса о бильярдной игре? — спросил Симонэ.
— Нет, — сказал я мрачно. — И не собираюсь.
— А я вот читал, — сказал Симонэ. Он в два удара кончил партию и наконец разразился своим жутким хохотом.
Я положил кий поперек стола.
— Вы остались без партнера, Симонэ, — сказал я мстительно. — Можете теперь сморкаться в свой приз в полном одиночестве.
Симонэ взял платочек и торжественно сунул его в нагрудный карман.
— Прекрасно, — сказал он. — Чем мы теперь займемся?
Я подумал.
— Пойду-ка я побреюсь. Обед скоро.
— А я? — спросил Симонэ.
— А вы играйте сами с собой в бильярд, — посоветовал я. — Или ступайте в номер к Олафу. У вас есть деньги? Если есть, то вас там примут с распростертыми объятиями.
— А, — сказал Симонэ. — Я уже.
— Что — уже?
— Уже просадил Олафу двести крон. Играет как машина, ни одной ошибки. Даже неинтересно. Тогда я взял и напустил на него Барнстокра. Фокусник есть фокусник, пусть-ка он его пощиплет...
Мы вышли в коридор и сразу же наткнулись на чадо любимого покойного брата господина дю Барнстокра. Чадо загородило нам дорогу и, нагло поблескивая вытаращенными черными окулярами, потребовало сигаретку.
— Как там Хинкус? — спросил я, доставая пачку. — Здорово надрался?
— Хинкус? Ах, этот... — Чадо закурило и, сложив губы колечком, выпустило дым. — Ну, надраться не надрался, но зарядился основательно и еще взял бутылку с собой.
— Ого, — сказал я. — Это уже вторая...
— А что здесь еще делать? — спросило чадо.
— А вы тоже с ним заряжались? — спросил Симонэ с интересом.
Чадо пренебрежительно фыркнуло.
— Черта с два! Он меня и не заметил. Ведь там была Кайса...
Тут мне пришло в голову, что пора наконец выяснить, парень это или девушка, и я раскинул сеть.
— Значит, вы были в буфетной? — спросил я вкрадчиво.
— Да. А что? Полиция не разрешает?
— Полиция хочет знать, что вы там делали.
— И научный мир тоже, — добавил Симонэ. Кажется, та же мысль пришла в голову и ему.
— Кофе пить полиция разрешает? — осведомилось чадо.
— Да, — ответил я. — А еще что вы там делали?
Вот сейчас... Сейчас она... оно скажет: «Я закусывал» или «закусывала». Не может же оно сказать: «Я закусывало»...
— А ничего, — хладнокровно сказало чадо. — Кофе и пирожки с кремом. Вот и все мои занятия в буфетной.
— Сладкое перед обедом вредно, — с упреком сказал Симонэ. Он был явно разочарован. Я тоже.
— Ну а надираться среди бела дня — это не по мне, — закончило чадо, торжествуя победу. — Пусть этот ваш Хинкус надирается.
— Ладно, — пробормотал я. — Пойду побреюсь.
— Может быть, есть еще вопросы? — спросило чадо нам вслед.
— Да нет, бог с вами, — сказал я.
Хлопнула дверь — чадо удалилось в свой номер.
— Схожу-ка и я перекушу, — сказал Симонэ, останавливаясь возле лестничной площадки. — Пойдемте, инспектор, до обеда еще час с лишним...
— Знаю я, как вы там будете перекусывать, — сказал я. — Ступайте сами, я человек семейный, меня Кайса не интересует.
Симонэ ржанул и сказал:
— Раз уж вы человек семейный, вы можете мне сказать, парень это или девчонка? Никак не разберу.
— Занимайтесь Кайсой, — сказал я. — Оставьте эту загадку полиции... Скажите лучше, это вы учинили шуточку с душем?
— И не думал, — возразил Симонэ. — Если хотите знать, по-моему, это сам хозяин.
Я пожал плечами, и мы разошлись. Симонэ застучал ботинками по ступенькам, а я направился в свой номер. В тот момент, когда я проходил мимо номера-музея, там послышался треск, что-то с грохотом повалилось, разбилось что-то стеклянное и послышалось недовольное ворчание. Не теряя ни секунды, я рванул дверь, влетел в номер и едва не сшиб с ног самого господина Мозеса. Господин Мозес, высоко задрав одной рукою край ковра, а в другой сжимая свою неизменную кружку, с отвращением глядел на опрокинутую тумбочку и на черепки разбитой вазы.
— Проклятый притон, — прохрипел он при виде меня. — Грязное логово.
— Что вы тут делаете? — спросил я свирепо.
Господин Мозес немедленно взвинтился.
— Что я тут делаю? — взревел он, изо всех сил рванув ковер на себя. При этом он чуть не потерял равновесие и повалил кресло. — Я ищу мерзавца, который шатается по отелю, ворует вещи у порядочных людей, топает по ночам в коридорах и заглядывает в окна к моей жене! Какого дьявола я должен этим заниматься, когда в доме торчит полицейский?
Он отшвырнул ковер и повернулся ко мне. Я даже попятился.
— Может быть, я должен объявить награду? — продолжал он, взвинчивая себя все круче. — Проклятая полиция ведь и пальцем не шевельнет, пока ей не пообещают награду! Извольте, объявляю. Сколько вам нужно, вы, инспектор? Пятьсот? Тысячу? Извольте: полторы тысячи крон тому, кто найдет мои пропавшие золотые часы! Две тысячи крон!
— У вас пропали часы? — спросил я, нахмурившись.
— Да!
— Когда вы обнаружили пропажу?
— Только что!
Шутки кончились. Золотые часы — это вам не войлочные туфли и не занятый привидением душ.
— Когда вы видели их в последний раз?
— Сегодня рано утром.
— Где вы их обычно храните?
— Я не храню часы! Я ими пользуюсь! Они лежали у меня на столе!
Я подумал.
— Советую вам, — сказал я наконец, — написать формальное заявление. Тогда я вызову полицию.
Мозес уставился на меня, и некоторое время мы молчали. Потом он отхлебнул из кружки и сказал:
— На кой черт вам заявление и полиция? Я вовсе не хочу, чтобы мое имя трепали вонючие газетчики. Почему вы не можете заняться этим сами? Я же объявил награду. Хотите задаток?
— Мне неудобно вмешиваться в это дело, — возразил я, пожав плечами. — Я не частный сыщик, я государственный служащий. Существует профессиональная этика, и кроме того...
— Ладно, — сказал он вдруг. — Я подумаю... — Он помолчал. — Может быть, они сами найдутся. Хотелось бы надеяться, что это очередная глупая шутка. Но если часы не найдутся до завтра, утром я напишу вам это заявление.
На том мы и порешили. Мозес пошел к себе, а я — к себе.
Не знаю, что новенького обнаружил Мозес у себя в номере. У меня новенького было полно. Во-первых, на двери косо висел лозунг: «Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию». Лозунг я, конечно, содрал, но это было только начало. Стол в моем номере оказался залит уже застывшим гуммиарабиком — поливали прямо из бутылки, бутылка валялась тут же, — и в центре этой засохшей лужи красовался листок бумаги. Записка. Совершенно дурацкая записка. Корявыми печатными буквами было написано: «Господина инспектора Глебски извещают, что в отеле находится в настоящее время под именем Хинкус опасный гангстер, маньяк и садист, известный в преступных кругах под кличкой Филин. Он вооружен и грозит смертью одному из клиентов отеля. Господина инспектора убедительно просят принять какие-нибудь меры».
Я был до такой степени взбешен и ошарашен, что прочел записку дважды, прежде чем понял ее содержание. Потом я закурил и оглядел номер. Следов, конечно, я никаких не заметил. Я расправил смятый лозунг и сравнил его с запиской. Буквы лозунга были тоже печатные и тоже корявые, но выписаны они были карандашом. Впрочем, с лозунгом и так все было ясно — это была, конечно, чадова работа. Просто шутка. Один из тех дурацких лозунгов, которые французы писали на своей Сорбонне. С запиской же дело обстояло значительно хуже. Мистификатор мог подсунуть записку под дверь, мог воткнуть ее в замочную скважину, просто положить на стол и придавить, например, пепельницей. Нужно быть полным кретином или дикарем, чтобы ради дурацкой шутки загадить такой хороший стол. Кретинов здесь полно, это верно... но не до такой же степени! Я еще раз перечитал записку, изо всех сил затянулся и подошел к окну. Вот тебе и отпуск, подумал я. Вот тебе и долгожданная свобода...
Солнце было уже совсем низко, тень отеля протянулась на добрую сотню метров. На крыше, запрокинув голову и присосавшись к бутылке, по-прежнему торчал опасный гангстер, маньяк и садист господин Хинкус. Он был один.
Глава пятая
Я остановился перед номером Хинкуса и осторожно огляделся. Коридор был как всегда пуст. Из бильярдной доносился треск шаров — там был Симонэ. Дю Барнстокр продолжал чистить Олафа в номере у Олафа. Чадо возилось с мотоциклом. Мозесы были у себя. Хинкус сидел на крыше. Пять минут назад он спустился в буфетную, взял еще бутылку, зашел в номер, облачился в шубу и теперь намерен, судя по всему, дышать чистым воздухом по крайней мере до обеда. А я стоял перед его номером, пробовал в замочной скважине ключи из связки, которую утащил из конторки хозяина, и готовился совершить должностной проступок. Конечно, я не имел ни малейшего права вторгаться в чужой номер и производить там обыск или даже просто осмотр без ордера. Но я чувствовал, что это необходимо сделать, иначе я не смогу спокойно спать и вообще жить в ближайшее время.
Пятый или шестой ключ мягко щелкнул, и я проскользнул в номер. Я сделал это так, как обычно делают герои шпионских боевиков, — других способов я не знал. Солнце уже почти зашло за хребет, но в номере было довольно светло. Вид у номера был нежилой, кровать не смята, пепельница пуста и чиста, а оба баула стояли прямо посредине комнаты. Никак не подумаешь, что человек собирается прожить здесь две недели.
Содержимое первого, более тяжелого баула насторожило меня еще сильнее. Это был типичный фальшивый багаж: какое-то тряпье, драные простыни и наволочки и пачка книг, подобранных самым нелепым образом. Ясно было, что Хинкус валил в этот баул все, что подвертывалось под руку. Настоящий багаж содержался во втором бауле. Здесь было три смены белья, пижама, несессер, набор авторучек, пачка денег — солидная пачка, побольше моей — и две дюжины носовых платков. Была там также небольшая серебряная фляжка — пустая, футляр с темными очками и бутылка с иностранной наклейкой, полная. А на самом дне баула, под бельем, я нашел массивные золотые часы со сложным циферблатом и маленький дамский браунинг.
Я сел на пол и прислушался. Пока все было тихо, но времени на размышление у меня оставалось крайне мало. Я оглядел часы. На крышке была выгравирована какая-то сложная монограмма. Золото было настоящее, червонное, с красноватым отблеском, циферблат был украшен знаками зодиака. Это были, несомненно, пропавшие часы господина Мозеса. Потом я оглядел пистолет. Безделушка с перламутровой рукояткой, никелированный ствол, калибр 0,25, оружие для рукопашного боя и, строго говоря, вообще не оружие... Вздор, все это вздор. Гангстеры не обременяют себя такой чепухой. И если на то пошло, гангстеры не воруют часов, даже таких старинных и массивных, — настоящие гангстеры, с именем и репутацией. Тем более в гостинице, в первый же день, с риском немедленно засыпаться.
Так-так-так... Давай-ка быстренько сформулируем самую суть. Никаких доказательств, что Хинкус — опасный гангстер, маньяк и садист, и сколько угодно доказательств, что кому-то очень хочется выдать его за такового. Правда, фальшивый багаж... Ладно, с этим я разберусь потом. Что делать с пистолетом и часами? Если изъять их, а Хинкус действительно вор (хотя и не гангстер), тогда он выходит сухим из воды... Если их ему подбросили... Черт, никак не соображу... Опыта не хватает. Тоже мне, Эркюль Пуаро... Если их изъять, то, во-первых, куда я их дену? Таскать при себе? Еще обвинят в воровстве... И в номере прятать нельзя...
Я снова прислушался. В столовой звенели посудой — Кайса уже накрывала на стол. Кто-то протопал мимо дверей. Голос Симонэ зычно осведомился: «А где же инспектор? Где он, наш храбрец?» Пронзительно взвизгнула Кайса, леденящий хохот сотряс этаж. Пора было удирать.
Так ничего и не придумав, я торопливо разрядил обойму, сунул патроны в карман, а пистолет и часы вернул на дно баула. Я едва успел выскочить и повернуть ключ, как в другом конце коридора появился дю Барнстокр. Обратив ко мне аристократический профиль, он говорил кому-то, по-видимому Олафу:
— Дорогой мой, о чем может быть речь? Когда это дю Барнстокры отказывались от реванша? Сегодня же, если вам будет угодно! Скажем, в десять часов вечера, у вас...
Я принял непринужденную позу (то есть вытащил зубочистку и стал ею орудовать), а дю Барнстокр повернулся и, увидев меня, приветственно помахал рукой.
— Дорогой инспектор! — провозгласил он. — Победа, слава, богатство! Таков всегдашний удел дю Барнстокров.
Я пошел ему навстречу, и мы сблизились возле дверей его номера.
— Обчистили Олафа? — спросил я.
— Представьте себе, да! — сказал он, счастливо улыбаясь. — Наш милый Олаф слишком уж методичен, играет как машина, никакой фантазии. Даже скучно... Минуточку, что это у вас? — Он ловко выдернул у меня из нагрудного кармана игральную карту. — А, это тот самый туз червей, которым я окончательно сразил нашего беднягу Олафа...
Бедняга Олаф вышел из своего номера, огромный, румяный, легкий, прошел мимо нас и добродушно улыбнулся, буркнув: «Выпить перед обедом...» Дю Барнстокр, улыбаясь, проводил его глазами и вдруг, словно что-то вспомнив, схватил меня за рукав.
— Кстати, милый инспектор. Вы знаете, какую новую шутку учинил наш дорогой покойник? Зайдемте-ка на минуточку ко мне...
Он втащил меня к себе в номер, пихнул в кресло и предложил сигару.
— Где же она? — пробормотал он, похлопывая себя по карманам. — Ага! Вот, извольте взглянуть, что я получил сегодня. — Он протянул мне смятый клочок бумаги.
Это опять была записка. Корявыми печатными буквами, с орфографическими ошибками, там было написано: «Мы вас нашли. Я держу вас на мушке. Не пытайтесь бежать и не делайте глупостей. Стрелять буду без предупреждения. Ф.»
Стиснув зубами сигару, я перечитал это послание дважды и трижды.
— Прелестно, не правда ли? — сказал дю Барнстокр, охорашиваясь перед зеркалом. — Даже подпись есть. Надо бы спросить хозяина, как звали Погибшего...
— Как она к вам попала?
— Ее подбросили в номер к Олафу, когда мы играли. Олаф отправился в буфет за спиртным, а я сидел и курил сигару. Раздался стук в дверь, я сказал: «Да-да, войдите», но никто не вошел. Я удивился, и вдруг я увидел, что у двери лежит эта записка. Видимо, ее подсунули под дверь.
— Вы, конечно, выглянули в коридор и, конечно, никого не увидели, — сказал я.
— Ну, мне пришлось довольно долго выкарабкиваться из кресла, — сказал дю Барнстокр. — Пойдемте? Откровенно говоря, я основательно проголодался.
Я положил записку в карман, и мы отправились в столовую, захватив по дороге чадо и так и не сумев уговорить его помыть руки.
— Какой-то у вас озабоченный вид, инспектор, — заметил дю Барнстокр, когда мы подошли к столовой.
Я посмотрел в его ясные старческие глаза, и мне вдруг пришло в голову, что всю историю с этими записками устроил он. На секунду меня охватило холодное бешенство, мне захотелось затопать ногами и заорать: «Оставьте меня в покое! Дайте мне спокойно кататься на лыжах!» Но я, конечно, сдержался.
Мы вошли в столовую. Кажется, все уже были в сборе. Госпожа Мозес обслуживала господина Мозеса, Симонэ и Олаф топтались возле стола с закусками, хозяин разливал настойку. Дю Барнстокр и чадо отправились на свои места, а я присоединился к мужчинам. Симонэ зловещим шепотом читал Олафу лекцию о воздействии эдельвейсовой настойки на человеческие внутренности. Упоминались: лейкемия, желтуха, рак двенадцатиперстной кишки. Олаф, добродушно хмыкая, поедал икру. Тут вошла Кайса и принялась тарахтеть, обращаясь к хозяину:
— Они не желают идти, они сказали, раз не все собрались, так и они не пойдут. А когда все соберутся, тогда они и придут. Они так и сказали... И две бутылки пустые...
— Так пойди и скажи ему, что все уже собрались, — приказал хозяин.
— Они мне не верят, я и так сказала, что все собрались, а они мне...
— О ком речь? — отрывисто вопросил господин Мозес.
— Речь идет о господине Хинкусе, — откликнулся хозяин. — Он все еще пребывает на крыше, а я хотел бы...
— Чего там — на крыше! — сиплым басом сказало чадо. — Вон он — Хинкус! — И оно указало вилкой с нанизанным пикулем на Олафа.
— Дитя мое, вы заблуждаетесь, — мягко произнес дю Барнстокр, а Олаф добродушно осклабился и прогудел:
— Олаф Андварафорс, к вашим услугам, детка. Можно просто Олаф.
— А почему тогда он?.. — Вилка с пикулем протянулась в мою сторону.
— Господа, господа! — вмешался хозяин. — Не надо спорить. Все это сущие пустяки. Господин Хинкус, пользуясь той свободой, которую гарантирует каждому администрация нашего отеля, пребывает на крыше, и Кайса сейчас приведет его сюда.
— Да не идут они... — заныла Кайса.
— Какого дьявола, Сневар! — сказал Мозес. — Не хочет идти — пусть торчит на морозе.
— Уважаемый господин Мозес, — произнес хозяин с достоинством, — именно сейчас весьма желательно, чтобы все мы были в сборе. Я имею сообщить моим уважаемым гостям весьма приятную новость... Кайса, быстро!
— Да не хотят они...
Я поставил тарелку с закуской на столик.
— Погодите, — сказал я. — Сейчас я его приведу.
Выходя из столовой, я услыхал, как Симонэ сказал: «Правильно! Пусть-ка полиция наконец займется своим делом», после чего залился кладбищенским хохотом, сопровождавшим меня до самой чердачной лестницы.
Я поднялся по лестнице, толкнул грубую деревянную дверь и оказался в круглом, сплошь застекленном павильончике с узкими скамейками для отдыха вдоль стен. Здесь было холодно, странно пахло снегом и пылью, горой громоздились сложенные шезлонги. Фанерная дверь, ведущая наружу, была приоткрыта.
Плоская крыша была покрыта толстым слоем снега, вокруг павильончика снег был утоптан, а дальше, к покосившейся антенне, вела тропинка, и в конце этой тропинки неподвижно сидел в шезлонге закутанный в шубу Хинкус. Левой рукой он придерживал на колене бутылку, а правую прятал за пазухой, должно быть, отогревал. Лица его почти не было видно, оно было скрыто воротником шубы и козырьком меховой шапки, только настороженные глаза поблескивали оттуда — словно тарантул глядел из норки.
— Пойдемте, Хинкус, — сказал я. — Все собрались.
— Все? — хрипло спросил он.
Я выдохнул клуб пара, поежился и сунул руки в карманы.
— Все до одного. Ждем вас.
— Значит, все... — повторил Хинкус.
Я кивнул и огляделся. Солнце скрылось за хребтом, снег в долине казался лиловатым, в темнеющее небо поднималась бледная луна.
Краем глаза я заметил, что Хинкус внимательно следит за мной.
— А чего меня ждать? — спросил он. — Начинали бы... Зачем людей зря беспокоить?
— Хозяин хочет сделать нам какой-то сюрприз, и ему нужно, чтобы мы все собрались.
— Сюрприз... — сказал Хинкус и покашлял. — Туберкулез у меня, — сообщил он вдруг. — Врачи говорят, мне все время надо на свежем воздухе... и мясо черномясой курицы, — добавил он, помолчав.
Мне стало его жалко.
— Черт возьми, — сказал я искренне, — сочувствую вам. Но обедать-то все-таки тоже нужно...
— Нужно, конечно, — согласился он и встал. — Пообедаю и опять сюда вернусь. — Он поставил бутылку в снег. — Как вы думаете, врут доктора или нет? Насчет свежего воздуха...
— Думаю, что нет, — сказал я. Я вспомнил, какой бледно-зеленый он спускался днем по лестнице, и спросил: — Послушайте, зачем вы так глушите водку? Ведь вам это, должно быть, вредно.
— Э-э! — произнес он с тихим отчаянием. — Разве мне можно без водки? — Он замолчал. Мы спускались по лестнице. — Без водки мне нельзя, — сказал он решительно. — Страшно. Я без водки с ума сойти могу.
— Ну-ну, Хинкус, — сказал я. — Туберкулез теперь лечат. Это вам не девятнадцатый век.
— Да, наверное, — вяло согласился он. Мы свернули в коридор. В столовой звенела посуда, гудели голоса. — Вы идите, я шубу сброшу, — сказал он, останавливаясь у своей двери.
Я кивнул и вошел в столовую.
— А где арестованный? — громогласно вопросил Симонэ.
— Я же говорю, они не идут... — пискнула Кайса.
— Все в порядке, — сказал я. — Сейчас придет.
Я сел на свое место, затем, вспомнив о здешних правилах, вскочил и пошел за супом. Дю Барнстокр что-то рассказывал о магии чисел. Госпожа Мозес ахала. Симонэ отрывисто похохатывал. «Бросьте, Бардл... Дюбр... — гудел Мозес. — Все это — средневековый вздор». Я наливал себе суп, когда в столовой появился Хинкус. Губы у него дрожали, и опять он был какой-то зеленоватый. Его встретил взрыв приветствий, а он, торопливо обведя стол глазами, как-то неуверенно направился к своему месту — между мною и Олафом.
— Нет-нет! — вскричал хозяин, набегая на него с рюмкой настойки. — Боевое крещение!
Хинкус остановился, поглядел на рюмку и что-то сказал, неслышное за общим шумом.
— Нет-нет! — возразил хозяин. — Это — лучшее лекарство. От всех скорбей! Так сказать, панацея. Прошу!
Хинкус не стал спорить. Он выплеснул в рот зелье, поставил рюмку на поднос и сел за стол.
— Ах, какой мужчина! — восхищенно прозвенела госпожа Мозес. — Господа, вот истинный мужчина!
Я вернулся на свое место и принялся за еду. Хинкус за первым не пошел, он только положил себе немного жаркого. Теперь он выглядел не так дурно и, казалось, о чем-то сосредоточенно размышлял. Я стал слушать разглагольствования дю Барнстокра, и в это время хозяин постучал ножом о край тарелки.
— Господа! — торжественно провозгласил он. — Прошу минуточку внимания! Теперь, когда мы все собрались здесь, я позволю себе сообщить вам приятную новость. Идя навстречу многочисленным пожеланиям гостей, администрация отеля приняла решение устроить сегодня праздничный бал Встречи Весны. Конца обеду не будет! Танцы, господа, вино, карты, веселая беседа!
Симонэ с треском ударил в костлявые ладони. Госпожа Мозес тоже зааплодировала. Все оживились, и даже неуступчивый господин Мозес, сделав основательный глоток из кружки, просипел: «Ну, карты — это еще куда ни шло...» А дитя стучало вилкой о стол и показывало мне язык. Розовый такой язычок, вполне приятного вида. И в самый разгар этого шума и оживления Хинкус вдруг придвинулся ко мне и зашептал в ухо:
— Слушайте, инспектор, вы, я слышал, полицейский... Что мне делать? Полез я сейчас в баул... за лекарством. Мне велено пить перед обедом микстуру какую-то... А у меня там... ну, одежда кое-какая теплая, жилет меховой, носки там... Так ничего этого у меня не осталось. Тряпки какие-то — не мои, белье рваное... и книжки...
Я осторожно опустил ложку на стол и посмотрел на него. Глаза у него были круглые, правое веко подергивалось, и в глазах был страх. Крупный гангстер. Маньяк и садист.
— Ну, хорошо, — сказал я сквозь зубы. — А чего вы от меня хотите?
Он сразу как-то увял и втянул голову в плечи.
— Да нет... ничего... Я только не понимаю, это шутка или как... Если кража, так ведь вы — полицейский... А может быть, конечно, и шутка, как вы полагаете?
— Да, Хинкус, — сказал я, отведя глаза и снова принимаясь за суп. — Тут, знаете ли, все шутят. Считайте, что это шутка, Хинкус.
Глава шестая
К моему немалому удивлению, затея с вечеринкой удалась. Пообедали быстро и неосновательно, и никто не покинул столовой, кроме Хинкуса, который, пробормотав какие-то извинения, поплелся обратно на крышу промывать легкие горным кислородом. Я проводил его взглядом, испытывая что-то вроде угрызений совести. У меня даже возникла идея снова забраться к нему в номер и извлечь все-таки из баула эти проклятые часы. Шутки шутками, а из-за этих часов у него могут случиться серьезные неприятности. Хватит с него неприятностей, подумал я и хлопнул рюмку бренди. Хватит с меня этих неприятностей, подумал я и налил себе еще одну рюмку. Хватит с меня этих неприятностей, этих шуток и моей собственной глупости. Напьюсь, решил я, и мне сразу стало легче. Я пошарил глазами по столу и переменил рюмку на стакан. Какое мне до всего этого дело? Я в отпуске. И я вообще не полицейский. Мало ли как я там зарегистрировался... На самом деле, я отставной учитель физкультуры... нет, на самом деле, если хотите знать, я торговый агент. Торгую подержанными умывальниками. И унитазами... Мельком я подумал, что для ходатая по делам, даже по делам несовершеннолетних, у Хинкуса слишком уж убогий лексикон. Я отогнал эту мысль и старательно загоготал вместе с Симонэ над какой-то его очередной суконной остротой, которую не расслышал. Я залпом проглотил полстакана бренди и налил еще. В голове у меня зашумело.
Между тем веселье началось. Кайса еще не успела собрать грязную посуду, а господин Мозес и дю Барнстокр, делая друг другу приглашающие жесты, проследовали к карточному столику с зеленым сукном, появившемуся вдруг в углу столовой. Хозяин включил оглушительную музыку. Олаф и Симонэ одновременно устремились к госпоже Мозес, и, поскольку та оказалась не в силах выбрать кавалера, они принялись отплясывать втроем. Чадо снова показало мне язык. Правильно! Я вылез из-за стола и, ступая по возможности твердо, понес к этой разбойнице... к этому разбойнику бутылку и стакан. Сейчас или никогда, думал я. Такое расследование во всяком случае интереснее, чем кража часов и иного барахла. Впрочем, я ведь торговец. Хорошо и прямо-таки чудом сохранившиеся умывальники...
— Танец, мадм’зель? — произнес я, плюхнувшись на стул рядом с чадом.
— Я не танцую, сударыня, — лениво ответило чадо. — Бросьте трепаться и дайте сигаретку.
Я дал ему сигаретку, хватил еще бренди и принялся объяснять этому существу, что его поведение — по-ве-де-ние! — аморально, что так нельзя. Что я когда-нибудь его выпорю, дайте мне только срок. Или, добавил я, подумав, привлеку за ношение неподобающей одежды в местах общественного пользования. Развешивание лозунгов, сказал я. Нехорошо. На дверях. Шокирует и будирует... Будирует! Я честный торговец, и я не позволю никому... Блестящая мысль осенила меня. Я пожалуюсь на вас в полицию, сказал я, заливаясь счастливым смехом. Со своей же стороны могу предложить вам... нет, не унитаз, конечно, это было бы неприлично, тем более за столом... но... прекрасный умывальник. Дивно сохранившийся, несмотря ни на что. Фирмы «Павел Буре». Не угодно ли? Отдыхать так отдыхать!..
Чадо отвечало мне что-то, и довольно остроумно, то хрипловатым мальчишеским баском, то нежным девичьим альтом. Голова у меня шла кругом, и скоро мне стало казаться, что разговариваю я сразу с двумя собеседниками. Где-то тут обретался испорченный, вставший на дурной путь подросток, который все время хлобыстал мое бренди и за которого я нес определенную ответственность как работник полиции, опытный торговый агент и старший по чину. И где-то тут же пребывала очаровательная пикантная девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на мою старуху и к которой я, кажется, начинал испытывать чувства более нежные, нежели отеческие. Отпихивая все время ввязывавшегося в разговор подростка, я изложил девушке свои взгляды на брак как на добровольный союз двух сердец, взявших на себя определенные моральные обязательства. И никаких велосипедов-мотоциклов, добавил я строго. Условимся об этом сразу же. Моя старуха этого не выносит... Мы условились и выпили — сначала с подростком, потом с девушкой, моей невестой. Почему бы, черт возьми, молодой совершеннолетней девице не выпить немножко хорошего коньяку? Трижды повторив не без вызова эту мысль, показавшуюся мне самому несколько спорной, я откинулся на стуле и оглядел зал.
Все шло прекрасно. Ни законы, ни моральные нормы не нарушались. Никто не вывешивал лозунгов, не писал записок и не крал часов. Музыка гремела. Дю Барнстокр, Мозес и хозяин резались в тринадцать без ограничения ставок. Госпожа Мозес лихо отплясывала с Симонэ что-то совершенно современное. Кайса убирала посуду. Тарелки, вилки и Олафы так и вились вокруг нее. Вся посуда на столе находилась в движении — я едва успел подхватить убегающую бутылку и облил себе брюки.
— Брюн, — сказал я проникновенно, — не обращайте внимания. Это все идиотские шутки. Всякие там золотые часы, пододеяльники... — Тут меня осенила новая мысль. — А что, парень, — сказал я, — не поучить ли мне тебя стрелять из пистолета?
— Я не парень, — грустно сказала девушка. — Мы же с вами обручились.
— Тем более! — воскликнул я с энтузиазмом. — У меня есть дамский браунинг...
Некоторое время мы с нею беседовали о пистолетах, обручальных кольцах и почему-то о телекинезе. Потом мною овладело сомнение.
— Нет! — сказал я решительно. — Так я не согласен. Сначала снимите очки. Я не желаю покупать кота в мешке.
Это была ошибка. Девушка обиделась и куда-то пропала, а подросток остался и принялся хамить. Но тут ко мне подошла госпожа Мозес и пригласила меня на танец, и я с удовольствием согласился. Через минуту у меня появилась твердая уверенность в том, что я болван, что судьбу свою мне надлежит связать с госпожой Мозес, и только с нею. С моей Ольгой. У нее были божественно мягкие ручки, нисколько не обветренные и совсем без цыпок, и она охотно мне позволяла целовать их, и у нее были прекрасные, хорошо различимые глаза, не скрытые никакой оптикой, и от нее очаровательно пахло, и у нее не было родственника-брата, грубого разбитного юнца, не дающего слова сказать. Правда, кругом все время почему-то оказывался Симонэ, унылый шалун и великий физик, но с этим вполне можно было мириться, поскольку он не был родственником. Мы с ним были пожилые опытные люди, мы предавались чувственным удовольствиям по совету врача и, наступая друг другу на ноги, мужественно и честно признавались: «Извини, старик, это я виноват...»
Потом я как-то внезапно протрезвел и обнаружил, что нахожусь с госпожой Мозес за портьерой у окна. Я держал ее за талию, а она, склонив голову мне на плечо, говорила:
— Посмотри, какой очаровательный вид!..
Это неожиданное обращение на «ты» смутило меня, и я принялся тупо рассматривать вид, раздумывая, как бы это поделикатнее убрать руку с талии, пока нас тут не застукали. Впрочем, вид действительно не был лишен очарования. Луна, наверное, уже поднялась высоко, вся долина казалась голубой в ее свете, а близкие горы словно висели в неподвижном воздухе. Тут я заметил унылую тень несчастного Хинкуса, сгорбившегося на крыше, и пробормотал:
— Бедняга Хинкус...
Госпожа Мозес слегка отстранилась и удивленно посмотрела на меня снизу вверх.
— Бедняга? — спросила она. — Почему — бедняга?
— Он тяжело болен, — объяснил я. — У него туберкулез, и он страшно боится.
— Да-да, — подхватила она. — Вы тоже заметили? Он все время чего-то боится. Какой-то подозрительный и очень неприятный господин. И совсем не нашего круга...
Я горестно покачал головой и вздохнул.
— Ну вот, и вы туда же, — сказал я. — Ничего подозрительного в нем нет. Просто несчастный одинокий человечек. Очень жалкий. Вы бы посмотрели, как он поминутно зеленеет и покрывается потом... А тут еще все над ним шутки шутят...
Она вдруг засмеялась своим чудесным хрустальным смехом.
— Граф Грэйсток тоже, бывало, поминутно зеленел. До того забавный!
Я не нашелся, что на это ответить, и, с облегчением сняв наконец руку с ее талии, предложил ей сигарету. Она отказалась и принялась рассказывать что-то о графах, баронах, виконтах и князьях, а я смотрел на нее и все пытался вспомнить, каким это ветром занесло меня с нею за эту портьеру. Потом портьера с треском раздвинулась, и перед нами возникло чадо. Не глядя на меня, оно неуклюже шаркнуло ногой и сипло произнесло:
— Пермете ву...
— Битте, мой мальчик, — очаровательно улыбаясь, отозвалась госпожа Мозес, подарила мне очередную ослепительную улыбку и, обхваченная чадом, заскользила по паркету.
Я отдулся и вытер лоб платком. Стол был уже убран. Тройка картежников в углу продолжала резаться. Симонэ лупил шарами в бильярдной. Олаф и Кайса испарились. Музыка гремела вполсилы, госпожа Мозес и Брюн демонстрировали незаурядное мастерство. Я осторожно обошел их стороной и направился в бильярдную.
Симонэ приветствовал меня взмахом кия и, не теряя ни секунды драгоценного времени, предложил мне пять шаров форы. Я снял пиджак, засучил рукава, и игра началась. Я проиграл огромное количество партий и был за это наказан огромным количеством анекдотов. На душе у меня стало совсем легко. Я хохотал над анекдотами, которых почти не понимал, ибо речь в них шла о каких-то кварках, левожующих коровах и профессорах с экзотическими именами, я пил содовую, не поддаваясь на уговоры и насмешки партнера, я преувеличенно стонал и хватался за сердце, промахиваясь, я исполнялся неумеренного торжества, попадая, я придумывал новые правила игры и с жаром их отстаивал, я распоясался до того, что снял галстук и расстегнул воротник сорочки. По-моему, я был в ударе. Симонэ тоже был в ударе. Он клал невообразимые и теоретически невозможные шары, он бегал по стенам и даже, кажется, по потолку, в промежутках между анекдотами он во все горло распевал песни математического содержания, он постоянно сбивался на «ты» и говорил при этом: «Пардон, старина! Проклятое демократическое воспитание!..»
Через раскрытую дверь бильярдной я мельком видел то Олафа, танцующего с чадом, то хозяина, несущего к карточному столику поднос с напитками, то раскрасневшуюся Кайсу. Музыка все гремела, игроки азартно вскрикивали, то объявляя пики, то убивая черви, то козыряя бубнами. Время от времени слышалось хриплое: «Послушайте, Драбл... Бандрл... дю!..», и негодующий стук кружки по столу, и голос хозяина: «Господа, господа! Деньги — это прах...», и раздавался хрустальный смех госпожи Мозес и ее голосок: «Мозес, что вы делаете, ведь пики уже прошли...» Потом часы пробили половину чего-то, в столовой задвигали стульями, и я увидел, как Мозес хлопает дю Барнстокра по плечу рукой, свободной от кружки, и услышал, как он гудит: «Как вам угодно, господа, но Мозесам пора спать. Игра была хороша, Барн... дю... Вы — опасный противник. Спокойной ночи, господа! Пойдемте, дорогая...» Потом, помнится, у Симонэ вышел, как он выразился, запас горючего, и я сходил в столовую за новой бутылкой бренди, решивши, что и мне пора пополнить кладовые веселья и беззаботности.
В зале все еще играла музыка, но уже никого не было, только дю Барнстокр, сидя спиною ко мне за карточным столиком, задумчиво творил чудеса с двумя колодами. Он плавным движением узких белых рук извлекал карты из воздуха, заставлял их исчезать с раскрытых ладоней, пускал колоды из руки в руку мерцающей струей, веером рассыпал их в воздухе перед собой и отправлял в небытие. Меня он не заметил, а я не стал его отвлекать. Я просто взял с буфета бутылку и на цыпочках вернулся в бильярдную.
Когда в бутылке осталось чуть больше половины, я мощным ударом выбросил за борт сразу два шара и порвал сукно на бильярде. Симонэ пришел в восхищение, но я понял, что с меня достаточно.
— Все, — сказал я и положил кий. — Пойду подышу свежим воздухом.
Я миновал столовую, теперь уже совсем пустую, спустился в холл и вышел на крыльцо. Почему-то мне было грустно, что вечеринка кончилась, а ничего интересного не произошло, что я упустил шанс с госпожой Мозес и, кажется, наговорил какой-то ерунды чаду покойного брата господина дю Барнстокра, и что луна яркая, маленькая и ледяная, и что вокруг на много миль только снег да скалы. Я поговорил с сенбернаром, совершавшим ночной обход, и он согласился, что ночь действительно излишне тиха и пустынна и что одиночество — это действительно при всех его огромных преимуществах паршивая вещь, но он наотрез отказался огласить долину воем или в крайнем случае лаем вместе со мной. В ответ на мои уговоры он только помотал головой, отошел недовольный и лег у крыльца.
Я прошелся взад-вперед по расчищенной дорожке перед отелем, поглазел на залитый голубой луной фасад. Светилось желтым окно кухни, светилось розовым окно в спальне госпожи Мозес, горел свет у дю Барнстокра и за портьерами в столовой, а остальные окна были темны, и окно в номере Олафа было раскрыто настежь, как и утром. На крыше одиноко торчал закутанный с головой в шубу страдалец Хинкус, такой же одинокий, как и мы с Лелем, но еще более несчастный, согнутый под бременем своей болезни и своего страха.
— Хинкус! — тихонько позвал я, но он не шевельнулся. Может быть, дремал, а может быть, не слышал сквозь теплые наушники и поднятый воротник.
Я замерз и с удовольствием ощутил, что теперь наступило самое время закрепить наметившуюся добрую традицию и выпить горячего портвейна.
— Пойдем, Лель, — сказал я, и мы вернулись в холл. Там мы встретили хозяина, и я посвятил его в свой замысел. Я встретил полное понимание.
— Сейчас можно отлично посидеть в каминной, — сказал он. — Ступайте туда, Петер, а я пойду распоряжусь.
Я последовал его приглашению и, устроившись перед огнем, принялся греть озябшие руки. Я слышал, как хозяин ходит по холлу, как он что-то бубнит Кайсе и опять ходит по холлу, щелкая выключателями, потом шаги его затихли, а наверху в столовой смолкла музыка. Грузно ступая по ступенькам лестницы, он снова спустился в холл, негромко выговаривая Лелю: «Нет-нет, Лель, не приставай, — говорил он строго. — Ты опять совершил это безобразие. На этот раз прямо в доме. Господин Олаф жаловался мне, и это позор. Где это видано, чтобы добропорядочная собака...»
Итак, викинга опозорили вторично, подумал я с некоторым злорадством. Я вспомнил, как лихо Олаф отплясывал в столовой с чадом, и мое злорадство усилилось. Поэтому, когда Лель с виновато опущенной головой подошел ко мне, цокая когтями, и сунул холодный нос мне в кулак, я потрепал его по шее и шепнул: «Молодец, собака, так ему и надо!»
В этот самый момент пол слегка дрогнул под моими ногами, жалобно задребезжали стекла, и я услышал отдаленный мощный грохот. Лель вскинул голову и приподнял уши. Я машинально поглядел на часы — было десять часов две минуты. Я ждал, весь напрягшись. Грохот не повторялся. Где-то наверху с силой хлопнула дверь, звякнули кастрюли на кухне. Кайса громко сказала: «Ой, господи!» Я поднялся, но тут раздались шаги, и в каминную вошел хозяин с двумя стаканами горячего пойла.
— Слыхали? — спросил он.
— Да. Что это было?
— Обвал в горах. И не очень далеко... Подождите-ка, Петер.
Он поставил стаканы на каминную полку и вышел. Я взял стакан и снова уселся в свое кресло. Я был совершенно спокоен. Обвалы меня не пугали, а портвейн, вскипяченный с лимоном и корицей, был превыше всяческих похвал. «Хорошо!» — подумал я, устраиваясь поудобнее.
— Хорошо! — сказал я вслух. — Правда, Лель?
Лель не возражал, хотя у него и не было горячего портвейна.
Вернулся хозяин. Он взял свой стакан, сел рядом и некоторое время молча смотрел на раскаленные угли.
— Дело швах, Петер, — глухо и торжественно произнес наконец он. — Мы отрезаны от внешнего мира.
— То есть как? — спросил я.
— До которого числа у вас отпуск, Петер? — продолжал он тем же глухим голосом.
— Скажем, до двадцатого. А в чем дело?
— До двадцатого, — медленно повторил он. — Больше двух недель... Да, у вас, пожалуй, есть шанс вовремя вернуться на службу.
Я поставил стакан на колено и саркастически посмотрел на этого мистификатора.
— Говорите прямо, Алек, — сказал я. — Не щадите меня. Что случилось? Вернулся наконец ОН?
Хозяин довольно осклабился.
— Нет. До этого, к счастью, пока не дошло. Должен вам сказать — между нами, — что ОН был на редкость сварливый и капризный тип, и если бы ОН вернулся... Впрочем, о мертвых либо ничего, либо хорошо. Поговорим о живых. Я рад, что у вас есть две недели в запасе, потому что раньше нас, может быть, и не откопают.
Я понял.
— Завалило дорогу?
— Да. Сейчас я попробовал связаться с Мюром. Телефон не действует. Это может означать только то, что означало уже несколько раз за последние десять лет: обвалом забило Бутылочное Горлышко, вы его проезжали, единственный проход в мою долину.
Он отпил из стакана.
— Я сразу понял, что к чему, — продолжал он. — Грохот донесся с севера. Теперь нам остается только ждать. Пока о нас вспомнят, пока организуют рабочую бригаду...
— Воды у нас хватит с избытком, — задумчиво сказал я. — А вот не впадем ли мы в людоедство?
— Нет, — сказал хозяин с видимым сожалением. — Разве что вам захочется разнообразить меню. Только я заранее предупреждаю: Кайсу я вам не отдам. Можете обгладывать господина дю Барнстокра. Он выиграл у меня сегодня семьдесят крон, старый мошенник.
— А как насчет топлива? — спросил я.
— У нас всегда есть в резерве мои вечные двигатели.
— Гм... — сказал я. — Они деревянные?
Хозяин взглянул на меня с упреком. Потом он сказал:
— Почему вы не спросите, Петер, как у нас с выпивкой?
— А как?
— С выпивкой, — гордо сказал хозяин, — у нас особенно хорошо. Одной только фирменной настойки у нас сто двадцать бутылок.
Некоторое время мы молча смотрели на угли, спокойно прихлебывая из стаканов. Мне было хорошо как никогда. Я обдумывал возникшие только что перспективы, и чем больше я их обдумывал, тем больше они мне нравились. Потом хозяин вдруг сказал:
— Одно меня беспокоит, Петер, если говорить серьезно. У меня такое впечатление, что я потерял хороших клиентов.
— Каким образом? — спросил я. — Наоборот, восемь жирных мух запутались в вашей паутине, и у них теперь нет никаких шансов выбраться раньше, чем через две недели. А какая реклама! Все они потом будут рассказывать, как были погребены заживо и чуть не съели друг друга...
— Это так, — самодовольно признался хозяин. — Об этом я уже подумал. Но ведь мух могло быть и больше, сюда вот-вот должны были приехать друзья Хинкуса...
— Друзья Хинкуса? — удивился я. — Он сказал вам, что ждет друзей?
— Нет, не то чтобы сказал... Он звонил в Мюр на телеграф и продиктовал телеграмму.
— Ну и что?
Хозяин поднял палец и торжественно продекламировал:
— «Мюр, отель «У Погибшего Альпиниста». Жду, поторопитесь». Примерно вот так.
— Вот уж никогда бы не подумал, — пробормотал я, — что у Хинкуса есть друзья, которые согласны разделить с ним его одиночество. Хотя... почему бы и нет? Пуркуа па, так сказать...
Глава седьмая
К полуночи мы с хозяином прикончили кувшин горячего портвейна, обсудили, как бы поэффектнее оповестить остальных гостей о том, что они замурованы заживо, и решили несколько мировых проблем, а именно: обречено ли человечество на вымирание (да, обречено, однако нас к тому времени уже не будет); существует ли в природе нечто недоступное познавательным усилиям человека (да, существует, однако нам этого никогда не познать); является ли сенбернар Лель разумным существом (да, является, однако убедить в этом дураков ученых не представляется возможным); угрожает ли Вселенной так называемая тепловая смерть (нет, не угрожает, ввиду наличия в сарае у хозяина вечных двигателей как первого, так и второго рода); какого пола Брюн (здесь я доказать ничего не сумел, а хозяин высказал и обосновал странную идею, будто Брюн — это зомби, то есть оживленный магией мертвец, пола не имеющий)...
Кайса прибрала в столовой, перемыла всю посуду и явилась за разрешением ложиться спать. Мы ее отпустили. Глядя ей вслед, хозяин пожаловался мне на одиночество и на то, что от него ушла жена. То есть не то чтобы ушла... тут все не так просто... но, одним словом, жены у него теперь нет. Я ответил, что не советую ему жениться на Кайсе. Во-первых, это повредило бы заведению. А во-вторых, Кайса слишком любит мужчин, чтобы сделаться хорошей женой. Хозяин согласился, что все это верно, он сам много думал об этом и пришел к точно таким же выводам. Но, сказал он, на ком же ему тогда жениться, если мы теперь навеки замурованы в этой долине. Я оказался не в силах что-либо ему посоветовать. Я только покаялся, что женат уже вторично и таким образом, вероятно, исчерпал его, хозяина, лимит. Это была страшная мысль, и хотя хозяин тут же простил мне все, я все же ощутил себя эгоистом и ущемителем интересов ближнего. И чтобы хоть как-то скомпенсировать эти свои отвратительные качества, я решил посвятить хозяина во все технические тонкости подделки лотерейных билетов. Хозяин слушал внимательно, но мне этого показалось мало, и я потребовал, чтобы он все записал. «Забудете ведь! — повторял я с отчаянием. — Протрезвеете и забудете...» Хозяин страшно перепугался, что он действительно все забудет, и потребовал практических занятий. Кажется, именно в эту минуту сенбернар Лель вдруг вскочил и глухо гавкнул. Хозяин воззрился на него.
— Не понял! — строго сказал он.
Лель гавкнул два раза подряд и направился в холл.
— Ага, — сказал хозяин, поднимаясь. — Кто-то пожаловал.
Мы последовали за Лелем. Мы были исполнены гостеприимства. Лель стоял перед парадной дверью. Из-за двери доносились странные скребущие и скулящие звуки. Я схватил хозяина за руку.
— Медведь! — прошептал я. — Гризли! Ружье есть? Быстро!
— Боюсь, что это не медведь, — глухим голосом произнес хозяин. — Боюсь, что это наконец ОН. Надо отпереть.
— Не надо! — возразил я.
— Надо. Он заплатил за две недели, а прожил всего одну. Мы не имеем права. У меня отберут лицензию.
За дверью скреблись и поскуливали. Лель вел себя странно: он стоял к двери боком и смотрел на нее с вопросительным выражением, то и дело шумно потягивая воздух носом. Именно так, по-моему, должны вести себя собаки, впервые встретившись с привидением. Пока я мучительно подыскивал законные основания не отпирать дверей, хозяин принял самостоятельное решение. Он смело протянул руку и отодвинул засов.
Дверь отворилась, и к нашим ногам медленно сползло облепленное снегом тело. Мы все трое бросились к нему, втащили в холл и перевернули на спину. Облепленный снегом человек застонал и вытянулся. Глаза его были закрыты, длинный нос побелел.
Хозяин, не теряя ни секунды, развил бешеную деятельность. Он разбудил Кайсу, велел ей греть воду, влил в рот незнакомцу стакан горячего портвейна, растер ему лицо шерстяной рукавицей, а затем объявил, что нужно отнести его в душевую. «Берите его под мышки, Петер, — распорядился он, — а я возьму за ноги...» Я выполнил приказание и ощутил некоторый шок — оказалось, что незнакомец был однорукий, правой руки у него не было до самого плеча. Мы перетащили беднягу в душевую, уложили на скамью, а затем прибежала Кайса в одной рубашке, и хозяин объявил мне, что дальше справится сам.
Я вернулся в каминную и допил свой портвейн. Голова у меня была совершенно ясная, я был способен анализировать и сопоставлять с необыкновенной быстротой. Одет незнакомец был явно не по сезону. На нем был кургузый пиджачок, брюки дудочкой и модельные туфли. В здешних местах так мог быть одет только человек, едущий на автомобиле. Значит, у него что-то случилось с автомобилем, и он был вынужден добираться до отеля пешком. И видимо, издалека, раз он так обессилел и замерз. Тут я понял. Совершенно ясно: он ехал сюда на автомобиле и попал под лавину в Бутылочном Горлышке. Это был приятель Хинкуса, вот кто! Надо разбудить Хинкуса... Может быть, в машине остались еще люди, искалеченные так, что они не могут двигаться. Может быть, уже есть жертвы... Хинкус должен знать...
Я выскочил из каминной и побежал на второй этаж. Пробегая мимо душевой, я слышал, как там обильно лилась вода и хозяин свирепым шепотом разносил Кайсу за глупость. Свет в коридоре был погашен, я довольно долго искал выключатель, а потом еще дольше стучал в дверь к Хинкусу. Хинкус не отзывался. Да ведь он все еще на крыше! — ужаснулся я. Неужели дрыхнет там? А вдруг он замерз? Я стремглав помчался к чердачной лестнице... Так и есть, сидит на крыше. Он сидел в прежней своей позе, нахохлившись, уйдя головой в огромный воротник и сунув руки в рукава.
— Хинкус! — гаркнул я.
Он не пошевелился. Тогда я подбежал к нему и потряс за плечо. Я обалдел. Хинкус вдруг как-то странно осел, мягко подавшись у меня под рукой.
— Хинкус! — растерянно закричал я, непроизвольно подхватывая его.
Шуба раскрылась, из нее вывалилось несколько комьев снега, свалилась меховая шапка, и только тогда я понял, что Хинкуса нет, а есть только снежное чучело, облаченное в его шубу. Вот в этот момент я протрезвел уже окончательно. Я быстро огляделся. Яркая маленькая луна висела прямо над головой, и все было видно как днем. На крыше было множество следов, и все они были совершенно одинаковые, не разберешь чьи. Рядом с шезлонгом снег был промят, разбросан и разрыт — то ли здесь боролись, то ли просто собирали снег для чучела. Снежная долина, на сколько хватал глаз, была пуста и чиста, темная полоса дороги уходила на север и терялась в серо-голубой дымке, скрывающей устье Бутылочного Горлышка.
Стоп, подумал я, стараясь держать себя в руках. Попробуем сообразить, зачем Хинкусу понадобилась вся эта бутафория. Несомненно, чтобы мы думали, будто он сидит на крыше. А он в это время находился совсем в другом месте и обделывал какие-то свои делишки... лже-туберкулезник, лже-бедняга... Какие же делишки и где? Я снова внимательно осмотрел крышу, попытался разобраться в следах, ничего не понял, поискал в снегу, нашел две бутылки — одна была пустая, в другой еще оставалось бренди. Вот это самое недопитое бренди доконало меня. Я понял, что с того момента, как Хинкус счел возможным выбросить коту под хвост бренди на сумму не менее пяти крон, события приняли действительно серьезный оборот. Я медленно спустился на второй этаж, снова постучался к Хинкусу, и снова никто не отозвался. На всякий случай я нажал на ручку. Дверь отворилась. Готовый ко всяким неожиданностям, вытянув перед собой руку, чтобы предупредить возможное нападение из темноты, я вошел и, быстро нашарив выключатель, зажег свет. В комнате все было как будто по-прежнему, и баулы стояли на прежних местах, но оба они были раскрыты. Хинкуса, конечно, в номере не было, да я и не ожидал его здесь найти. Я присел над баулами и снова тщательно обследовал их. В них тоже все было по-прежнему, за одним маленьким исключением: исчезли и золотые часы, и браунинг. Если бы Хинкус бежал, он захватил бы деньги. Хорошая пачка, увесистая. Значит, он не бежал. Значит, он здесь. А если и отлучился, то намерен вернуться.
Одно мне было ясно: готовилось какое-то преступление. Какое? Убийство? Ограбление? Мысль об убийстве я торопливо прогнал от себя. Я просто не мог себе представить, кого здесь могут убить и зачем. Но потом я вспомнил записку, которую подбросили дю Барнстокру, и мне сделалось нехорошо. Впрочем, из записки явствовало, что дю Барнстокра убьют лишь в том случае, если он попытается бежать...
Я выключил свет и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Я подошел к номеру дю Барнстокра и потрогал ручку. Дверь была заперта. Тогда я постучал. Никто не откликнулся. Я постучал вторично и приложил ухо к замочной скважине. Невнятный, явно со сна, голос дю Барнстокра отозвался: «Одну минуточку, я сейчас...» Старик был жив, и старик не собирался бежать. Объясняться с ним мне не хотелось, я выскочил на лестничную площадку и прижался к стене под чердачной лестницей. Через минуту щелкнул ключ, скрипнула дверь. Голос дю Барнстокра с изумлением произнес: «Странно, однако...» Снова скрипнула дверь, и снова щелкнул ключ. Здесь все было в порядке — по крайней мере пока.
Нет, решительно подумал я. Убийство — это, конечно, чепуха, и записку ему подбросили либо в шутку, либо для отвода глаз. А вот как насчет ограбления? Кого здесь имеет смысл грабить? Насколько я понимаю, в отеле два богатых человека: Мозес и хозяин. Так. Прекрасно. Оба на первом этаже. Номера Мозеса в южном крыле, сейф хозяина — в северном. Их разделяет холл. Если я засяду в холле... Впрочем, в контору к хозяину можно попасть и сверху, спустившись из столовой в кухню и пройдя потом через буфетную. Если припереть снаружи дверь буфетной... Решено, проведем ночь в холле, а завтра видно будет. Вдруг я вспомнил об одноруком незнакомце. Гм... Судя по всему, он приятель Хинкуса и, следовательно, сообщник. Может быть, он действительно попал в аварию, а может быть, все это комедия, вроде снежной бабы на крыше... Нет, на этом нас не поймаешь, господа!
Я спустился в холл. В душевой уже никого не было, а посредине холла стояла с ошалелым видом Кайса в ночной рубашке с мокрым подолом и держала в охапке мокрую мятую одежду незнакомца. В коридоре южного крыла горел свет, из пустовавшего номера, что напротив каминной, доносился приглушенный бас хозяина. Незнакомца, по-видимому, устроили там, а ему, может быть, только того и надо было. Хороший расчет: не потащат же полуживого человека на второй этаж...
Кайса, очнувшись наконец, двинулась было на хозяйскую половину, но я ее остановил. Я отобрал у нее одежду и обыскал карманы. К моему огромному изумлению, в карманах не оказалось ничего. Решительно ничего. Ни денег, ни документов, ни сигарет, ни носового платка — ничего.
— Что на нем сейчас? — спросил я.
— Как это? — спросила Кайса, и я оставил ее в покое.
Я вернул ей одежду и пошел посмотреть сам. Незнакомец лежал в постели, закутанный одеялом до подбородка. Хозяин поил его с ложечки чем-то горячим, приговаривая: «Надо, сударь, надо... пропотеть надо... хорошенько пропотеть...» Вид у незнакомца, надо сказать, был ужасный. Лицо было синее, кончик острого носа — белый как снег, один глаз болезненно сощурен, а другой и вовсе закрыт. Он слабо постанывал при каждом вздохе. Если это и был чей-нибудь сообщник, то он ни к черту не годился. Но несколько вопросов я должен был ему задать. В любом случае.
— Вы один? — спросил я.
Он молча смотрел на меня сощуренным глазом и тихонько стонал.
— Кто-нибудь еще остался в машине? — спросил я раздельно. — Или вы ехали один?
Незнакомец приоткрыл рот, подышал немного и снова закрыл рот.
— Слаб, — сказал хозяин. — У него все тело как тряпка.
— Черт возьми, — пробормотал я. — А ведь придется сейчас кому-нибудь ехать к Бутылочному Горлышку.
— Да, — согласился хозяин. — Вдруг там еще кто-нибудь остался... Я думаю, они попали под обвал.
— Придется вам поехать, — сказал я решительно, и в этот момент незнакомец заговорил.
— Олаф, — сказал он без выражения. — Олаф Анд-ва-ра-форс... Позовите.
Я испытал очередной шок.
— Ага, — сказал хозяин и поставил кружку с питьем на стол. — Сейчас позову.
— Олаф... — повторил незнакомец.
Хозяин вышел, и я сел на его место. Я чувствовал себя идиотом. В то же время у меня немного отлегло от сердца: мрачная при всей ее убедительности схема, которую я построил, развалилась сама собой.
— Вы были один? — снова спросил я. — Кто-нибудь еще пострадал?
— Один... — простонал незнакомец. — Авария... Позовите Олафа... Где Олаф Андварафорс?
— Здесь, здесь, — сказал я. — Сейчас придет.
Он закрыл глаза и затих. Я откинулся на спинку стула. Ну ладно. А куда все-таки девался Хинкус? И как там хозяйский сейф? В голове у меня была каша.
Вернулся хозяин, брови у него были высоко задраны, губы поджаты. Он наклонился к моему уху и прошептал:
— Странное дело, Петер. Олаф не отзывается. Дверь заперта, оттуда несет холодом. И мои запасные ключи куда-то пропали...
Я молча извлек из кармана связку, которую стащил у него в конторе, и протянул ему.
— Ага, — сказал хозяин. Он взял ключи. — Ну все равно. Вы знаете, Петер, пойдемте-ка вместе. Что-то мне все это не нравится...
— Олаф... — простонал незнакомец. — Где Олаф?
— Сейчас, сейчас, — сказал я ему. Я чувствовал, что у меня начала подергиваться щека. Мы с хозяином вышли в коридор. — Вот что, Алек, — сказал я. — Позовите сюда Кайсу. Пусть сидит возле этого парня и не трогается с места, пока мы не вернемся.
— Ага, — снова произнес хозяин, играя бровями. — Вот, значит, как дела обстоят... То-то я смотрю...
Он трусцой побежал на свою половину, а я медленно направился к лестнице. Я уже поднялся на несколько ступенек, когда хозяин позади строго произнес:
— Иди сюда, Лель. Сиди здесь... Сидеть. Никого не впускать. Никого не выпускать.
Он нагнал меня уже в коридоре второго этажа, и мы вместе подошли к номеру Олафа. Я постучал и в ту же секунду увидел на двери перед самым носом записку. Записка была приколота кнопкой на уровне глаз. «В соответствии с договоренностью, был, не застал. Если по-прежнему жаждете реванша, до одиннадцати часов к Вашим услугам. Дю Б.»
— Вы это видели? — быстро спросил я хозяина.
— Да. Только не успел вам сказать.
Я снова постучался и, уже не ожидая ответа, отобрал у хозяина связку ключей.
— Который? — спросил я.
Хозяин показал. Я сунул ключ в замочную скважину. Черта с два — дверь была заперта изнутри, и в скважине уже был один ключ. Пока я возился, выталкивая его, отворилась дверь соседнего номера, и, затягивая пояс халата, в коридор вышел дю Барнстокр, заспанный, но благодушный.
— Что происходит, господа? — осведомился он. — Почему постояльцам не дают спать?
— Тысяча извинений, господин дю Барнстокр, — сказал хозяин, — но у нас тут происходят кое-какие события, требующие решительных действий.
— Ах, вот как? — произнес дю Барнстокр с интересом. — Надеюсь, я не помешаю?
Я расчистил путь для ключа и выпрямился. Из-под двери несло зимним холодом, и я был совершенно уверен, что комната окажется пуста, как и номер Хинкуса. Я повернул ключ и распахнул дверь. Волна морозного воздуха окатила меня, но я почти не почувствовал этого. Номер не был пуст. На полу лежал человек. Света из коридора было недостаточно, чтобы узнать его. Я видел только огромные подошвы на пороге прихожей. Я шагнул в прихожую и зажег свет.
Это был Олаф Андварафорс, истый потомок конунгов и возмужалый бог. Он был явно и безнадежно мертв.
Глава восьмая
Я тщательно запер окно на все задвижки, взял чемодан и, осторожно перешагнув через тело, вышел в коридор. Хозяин уже ждал меня с клеем и полосками бумаги. Дю Барнстокр не ушел, он стоял тут же, прислонившись плечом к стене, и выглядел постаревшим лет на двадцать. Аристократические брылья его обвисли и жалко подрагивали.
— Какой ужас! — бормотал он, с отчаянием глядя на меня. — Какой кошмар!..
Я запер дверь, опечатал ее пятью полосками бумаги и дважды расписался на каждой полоске.
— Какой ужас!.. — бормотал дю Барнстокр у меня за спиной. — И ни реванша теперь... и ничего...
— Идите к себе в номер, — сказал я ему. — Запритесь и сидите, пока я вас не позову... Да, одну минуту. Записка ваша?
— Моя, — сказал дю Барнстокр. — Я...
— Ладно, потом, — сказал я. — Идите. — Я повернулся к хозяину. — Оба ключа я забираю себе. Больше ключей нет? Хорошо. У меня к вам просьба, Алек. Ничего пока не сообщайте этому... однорукому. Соврите что-нибудь, если он станет очень уж беспокоиться. Посмотрите гараж — все ли машины на месте... Теперь вот что. Если увидите Хинкуса, задержите его, хотя бы силой. Пока все. Я буду у себя в номере. И никому ни слова, поняли?
Хозяин молча кивнул и отправился вниз.
У себя в номере я поставил чемодан Олафа на загаженный стол и раскрыл его. Здесь тоже все оказалось не как у людей. Еще хуже, чем фальшбагаж Хинкуса. Там, по крайней мере, были тряпки и книжки. А здесь, в этом плоском элегантном чемодане, занимая весь его объем, помещался какой-то прибор — черная металлическая коробка с шероховатой поверхностью... какие-то разноцветные кнопки, стеклянные окошечки, никелированные верньеры... Ни белья, ни пижамы, ни мыльницы... Я закрыл чемодан, повалился в кресло и закурил.
Ладно. Что же мы имеем, инспектор Глебски? Вместо того чтобы лежать между свежими простынями и сладко спать. Вместо того чтобы встать пораньше, обтереться снегом и обежать на лыжах всю долину по периметру. Вместо того чтобы потом весело пообедать, сгонять партию в бильярд, пофлиртовать с госпожой Мозес, а вечером уютно устроиться у камина со стаканом горячего портвейна. Вместо того чтобы наслаждаться каждым днем первого настоящего отпуска за четыре года... Что мы имеем вместо всего этого? Мы имеем свежий труп. Зверское убийство. Тоскливую уголовную неразбериху.
Ладно. В ноль часов двадцать четыре минуты третьего марта сего года мною, полицейским инспектором Глебски, в присутствии добрых граждан Алека Сневара и дю Барнстокра обнаружен труп некоего Олафа Андварафорса. Труп находился в номере упомянутого Андварафорса, каковой номер был закрыт изнутри, но имел настежь раскрытое окно. Тело лежало ничком, вытянувшись на полу. Голова мертвого была зверским и неестественным образом вывернута на сто восемьдесят градусов, так что, хотя тело лежало ничком, лицо было обращено к потолку. Руки мертвого были вытянуты и почти касались небольшого чемодана, каковой чемодан был единственным багажом, принадлежавшим убитому. В правой руке убитый сжимал ожерелье из деревянных бус, принадлежащее, как достоверно известно, доброй гражданке Кайсе. Черты лица убитого искажены, глаза широко раскрыты, рот оскален. Вблизи рта ощущается слабый, но явственный запах какого-то едкого химического вещества, то ли карболки, то ли формалина. Определенные и недвусмысленные следы борьбы в номере отсутствуют. Покрывало застеленной кровати смято, дверцы стенного шкафа приотворены, сильно сдвинуто тяжелое кресло, предназначенное стоять в подобных номерах у стола. Следов на подоконнике, а также на покрытом снегом карнизе обнаружить не удалось. Следов на бородке ключа (я достал из кармана ключ и еще раз внимательно осмотрел его)... следов на бородке ключа при визуальном осмотре также не обнаружено. Ввиду отсутствия специалистов, инструментов и лаборатории, медицинское, дактилоскопическое и всякое иное специальное исследование провести не представляется возможным (и не представится). Судя по всему, смерть последовала в результате того, что Олафу Андварафорсу с чудовищной силой и жестокостью свернули шею.
Непонятен странный запах изо рта и непонятно, какой же гигантской силой должен обладать убийца, чтобы свернуть шею этому великану без длительной, шумной и оставляющей множество следов борьбы. Впрочем, два минуса, как известно, иногда дают плюс. Можно предположить, что Олаф был сначала отравлен, приведен в беспомощное состояние каким-то ядом, после чего его и прикончили таким злодейским способом, который, между прочим, тоже требует немалой силы. Да, такое предположение кое-что объясняет, хотя сразу же возникают новые вопросы. Зачем было добивать ослабевшего таким зверским и трудным способом? Почему его попросту не ткнули ножом или не придушили веревкой, на худой конец? Ярость, бешенство, ненависть, месть?.. Садизм?.. Хинкус? Может быть, и Хинкус, хотя Хинкус на вид жидковат... А может быть, тот, кто подбросил мне записку о Хинкусе?..
Нет, так у меня не пойдет. Ну почему это не фальшивый лотерейный билет и не подчищенная бухгалтерская книга? Там бы я быстро разобрался... Вот что мне надо сделать: сесть в автомобиль и гнать по дороге до самого завала, а там попытаться перейти завал на лыжах, добраться до Мюра и вернуться с ребятами из отдела убийств. Я даже приподнялся было, но снова сел. Хороший, конечно, это был выход, но уж больно плохой. Оставить здесь все на произвол судьбы, дать убийце время и разные возможности... оставить дю Барнстокра, которому грозили... Да и как я переберусь через завал? Можно себе представить, что это такое: лавина в Бутылочном Горлышке.
В дверь постучали. Вошел хозяин, неся на подносе чашку с горячим кофе и сэндвичи.
— Машины все на месте, — объявил он, ставя передо мною поднос. — Лыжи тоже. Хинкуса нигде не нашел. На крыше валяются его шуба и шапка, но это вы, наверное, видели.
— Да, это я видел, — проговорил я, отхлебывая кофе. — А что однорукий?
— Спит, — сказал хозяин. Он поджал губы и потрогал пальцем натеки клея на столе. — Н-да... Так вот, он спит. Странный тип. Уже порозовел и выглядит вполне прилично. Я там держу Леля. Так, на всякий случай.
— Спасибо, Алек, — сказал я. — Идите пока, и пусть все будет тихо. Пусть все спят.
Хозяин покачал головой:
— Уже не выйдет. Мозес уже встал, у него свет... Ладно, я пойду. А Кайсу я запру, она у меня дура. Хотя она еще ничего не знает.
— И пусть не знает, — сказал я.
Хозяин вышел. Я с наслаждением выпил кофе, отодвинул тарелку с сэндвичами и снова закурил. Когда я видел Олафа последний раз? Я играл на бильярде, он танцевал с чадом. Это было еще до того, как разошлись картежники. А они разошлись, когда пробило половину чего-то. Сразу после этого Мозес объявил, что ему пора спать. Ну, это время нетрудно будет установить. Но вот насколько раньше этого времени я в последний раз видел Олафа? А ведь, пожалуй, незадолго. Ладно, мы это установим. Теперь так: ожерелье Кайсы, записка дю Барнстокра, слышали ли что-нибудь соседи Олафа — дю Барнстокр и Симонэ...
Я только-только начал чувствовать, что у меня вырисовывается какой-то план расследования, как вдруг услышал глухие и довольно сильные удары в стену — из номера-музея. Я даже тихонько застонал от бешенства. Я сбросил пиджак, поддернул рукава и осторожно, на цыпочках вышел в коридор. По физиономии, по щекам, мельком подумал я. Я ему покажу шуточки, кто бы это ни был...
Я распахнул дверь и пулей влетел в номер-музей. Там было темно, и я быстро включил свет. Номер был пуст, и стук вдруг прекратился, но я чувствовал, что здесь кто-то есть. Я сунулся в туалет, в шкаф, за портьеры. Позади меня глухо замычали. Я подскочил к столу и отшвырнул тяжелое кресло.
— Вылезай! — яростно приказал я.
В ответ снова раздалось глухое мычание. Я присел на корточки и заглянул под стол. Там, втиснутый между тумбочками, в страшно неудобной позе, обмотанный веревкой и с кляпом во рту, сидел, скрючившись в три погибели, опасный гангстер, маньяк и садист Хинкус и таращил на меня из сумрака слезящиеся мученические глаза. Я выволок его на середину комнаты и вырвал изо рта кляп.
— Что это значит? — спросил я.
В ответ он принялся кашлять. Он кашлял долго, с надрывом, с сипением, он отплевывался во все стороны, он охал и хрипел. Я заглянул в туалетную, взял бритву Погибшего Альпиниста и разрезал на Хинкусе веревки. Бедняга так затек, что не мог даже поднять руку и вытереть физиономию. Я дал ему воды. Он жадно выпил и наконец подал голос: сложно и скверно выругался. Я помог ему встать и усадил его в кресло. Бормоча ругательства, плачевно сморщив лицо, он принялся ощупывать себе шею, запястья, бока.
— Что с вами случилось? — спросил я. Глядя на него, я испытывал определенное облегчение: оказывается, мысль о том, что где-то за кулисами убийства прячется невидимый Хинкус, очень беспокоила меня.
— Что случилось... — бормотал он. — Сами видите, что случилось! Связали, как барана, и сунули под стол...
— Кто?
— Почем я знаю? — сказал он мрачно, и вдруг его всего передернуло. — Бог ты мой! — пробормотал он. — Выпить бы... У вас нет чего-нибудь выпить, инспектор?
— Нет, — сказал я. — Но будет. Как только вы ответите на мои вопросы.
Он с трудом поднял левую руку и отогнул рукав.
— А, черт, часы раздавил, сволочь... — пробормотал он. — Сколько сейчас времени, инспектор?
— Час ночи, — ответил я.
— Час ночи... — повторил он. — Час ночи... — Глаза у него остановились. — Нет, — сказал он и поднялся. — Надо выпить. Схожу в буфетную и выпью.
Легким толчком в грудь я усадил его снова.
— Успеется, — сказал я.
— А я вам говорю, что хочу выпить! — сказал он, повышая голос и снова делая попытку встать.
— А я вам говорю, что успеется! — сказал я, снова пресекая эту попытку.
— Кто вы такой, чтобы здесь распоряжаться? — уже в полный голос взвизгнул он.
— Не орите, — сказал я. — Я — полицейский инспектор. А вы на подозрении, Хинкус.
— На каком еще подозрении? — спросил он, сразу сбавив тон.
— Сами знаете, — ответил я. Я старался выиграть время, чтобы сообразить, как действовать дальше.
— Ничего я не знаю, — угрюмо заявил он. — Что вы мне голову морочите? Ничего я не знаю и знать не хочу. А вы за ваши штучки ответите, инспектор.
Я и сам чувствовал, что мне придется отвечать за мои штучки.
— Слушайте, Хинкус, — сказал я. — В отеле произошло убийство. Так что лучше отвечайте на мои вопросы, потому что, если вы будете финтить, я изуродую вас, как бог черепаху. Мне терять нечего, семь бед — один ответ.
Некоторое время он молча смотрел на меня, приоткрыв рот.
— Убийство... — повторил он как бы разочарованно. — Вот те на! А только я-то здесь при чем? Меня самого без малого укокошили... А кто убит?
— А вы думаете — кто?
— Откуда мне знать? Когда я из столовой уходил, все вроде были живы. А потом... — Он замолчал.
— Ну? — сказал я. — Что было потом?
— А ничего не было. Я сидел себе на крыше, задремал. Вдруг чувствую, душат, валят, а больше ничего не помню. Очнулся под этим паршивым столом, чуть с ума не сошел: думал, заживо похоронили. Принялся стучать. Стучал-стучал, никто не идет. Потом вы пришли. Вот и все.
— Вы можете сказать, когда примерно вас схватили?
Он задумался и некоторое время сидел молча. Потом он вытер ладонью рот, посмотрел на пальцы, его снова передернуло, и он вытер ладонь о штанину.
— Ну? — сказал я.
Он поднял на меня тусклые глаза.
— Что?
— Я спрашиваю, когда примерно вас...
— А... Да что-то около девяти. Последний раз, когда я смотрел на часы, было восемь сорок.
— Дайте сюда ваши часы, — сказал я.
Он послушно отстегнул часы и протянул мне. Я заметил, что запястье у него покрыто сине-багровыми пятнами.
— Разбиты они, — сообщил он.
Часы были не разбиты, они были раздавлены. Часовая стрелка была отломана, а минутная показывала сорок три минуты.
— Кто это был? — снова спросил я.
— Откуда мне знать? Я же говорю, что задремал.
— И не проснулись, когда вас схватили?
— Меня схватили сзади, — угрюмо произнес он. — Нет у меня глаз на заду.
— А ну, поднимите подбородок!
Он мрачно смотрел на меня исподлобья, и я понял, что я на верном пути. Я взял его двумя пальцами за челюсть и толчком вздернул его голову. Бог знает, что означали эти синяки и царапины на его худой жилистой шее, но я уверенно сказал:
— Перестаньте лгать, Хинкус. Вас душили спереди, и вы его видели. Кто это был?
Дернув головой, он освободился.
— Идите к черту, — прохрипел он. — К дьяволу. Не ваше собачье дело. Кого бы здесь ни стукнули, я к этому отношения не имею, а на остальное мне наплевать... И мне нужно выпить! — заорал он вдруг. — У меня все болит, понимаете вы это, полицейская балда?
По-видимому, он был прав. В чем бы он ни был замешан, к убийству он отношения не имел, во всяком случае, прямого. Однако и я не имел права отступать.
— Как угодно, — холодно сказал я. — Тогда я запру вас в кладовку, и вы не получите ни бренди, ни сигарет, пока не скажете все, что знаете.
— Да что вам от меня нужно?.. — простонал он. Я видел, что он вот-вот заплачет. — Чего вы ко мне привязались?
— Кто вас схватил?
— Ч-черт! — прошипел он в отчаянии. — Да не желаю я об этом говорить, можете вы это понять? Видел, да, видел, кто это был! — Его снова передернуло, прямо-таки перекосило на сторону. — Врагу своему не пожелаю такое увидеть!.. Вам, черт бы вас подрал, не пожелаю такого! Вы бы сдохли от страха!
Он был не в себе.
— Ладно, — сказал я и поднялся. — Пойдемте.
— Куда?
— За выпивкой, — сказал я.
Мы вышли в коридор. Он пошатывался и цеплялся за мой рукав. Мне было интересно, как он отреагирует, увидев наклейки на двери Олафа, но он ничего не заметил, ему явно было не до того. Я привел его в бильярдную, нашел на подоконнике полбутылки бренди, оставшиеся с вечера, и подал ему. Он жадно схватил бутылку и надолго присосался к горлышку.
— Господи, — прохрипел он, утираясь. — Смачно-то как!..
Я смотрел на него. Можно было, конечно, предположить, что он в сговоре с убийцей, что все это задумано для отвода глаз, тем более что он приехал вместе с Олафом, можно было даже предположить, что он и есть убийца и что сообщники потом связали его для создания алиби, но я чувствовал, что это слишком сложно для правды. То есть с ним явно не все в порядке: никакой он не туберкулезник, и никакой он, видимо, не ходатай по делам несовершеннолетних, и остается открытым вопрос, для чего он торчал на крыше... Меня вдруг осенило. Что бы он ни делал на крыше, это кому-то мешало, возможно, как-то мешало покончить с Олафом, и его убрали. Его убрали, а тот, кто его убирал, внушал почему-то Хинкусу невыносимый ужас, а значит, не был постояльцем отеля, ибо никого в отеле Хинкус, по-видимому, не боялся. Чепуха какая-то... И тут я вспомнил все эти истории с душем, с трубкой, с таинственными записками... и вспомнил, каким зеленым и напуганным был Хинкус, когда днем спускался с крыши...
— Слушайте, Хинкус, — мягко сказал я. — Тот, кто вас схватил... вы ведь видели его и раньше, днем?
Он дико взглянул на меня и снова присосался к бутылке.
— Так, — сказал я. — Ну, пойдемте. Я запру вас в номере. Бутылку можете взять с собой.
— А вы? — хрипло спросил он.
— Что — я?
— Вы уйдете?
— Естественно, — сказал я.
— Послушайте, — сказал он. — Послушайте, инспектор... — Глаза у него бегали, он искал, что сказать. — Вы... Я... Вы... вы заглядывайте ко мне, ладно? Я, может быть, вспомню еще что-нибудь... Или, может быть, я побуду с вами? — Он умоляюще глядел на меня. — Я не убегу, и... ничего... клянусь вам...
— Вы боитесь остаться один в номере? — спросил я.
— Да, — ответил он.
— Но ведь я вас запру, — сказал я. — И ключ унесу с собой...
В каком-то отчаянии он махнул рукой.
— Это не поможет, — пробормотал он.
— Ну-ну, Хинкус, — строго сказал я. — Будьте мужчиной! Что вы раскисли, как старая баба?
Он ничего не ответил и только нежно прижал бутылку к груди обеими руками. Я отвел его в номер и, еще раз пообещав навестить, запер. Ключ я действительно вынул и сунул в карман. Я чувствовал, что Хинкус — это неразработанная жила и что им еще придется заниматься. Я ушел не сразу. Я постоял несколько минут у дверей, приложив ухо к замочной скважине. Слышно было, как булькает жидкость, потом скрипнула кровать, потом раздались частые прерывистые звуки. Я не сразу догадался, что это, а потом понял: Хинкус плакал.
Я оставил его наедине с его совестью и направился к дю Барнстокру. Старик открыл мне немедленно. Он был страшно возбужден. Он даже не предложил мне сесть. Комната была полна сигарного дыма.
— Мой дорогой инспектор! — немедленно начал он, выделывая фантастические вещи с сигарой, которую он держал двумя пальцами в приподнятой руке. — Мой уважаемый друг! Я чувствую себя чертовски неловко, но дело зашло слишком далеко. Я должен признаться вам в одной своей маленькой провинности...
— Что вы убили Олафа Андварафорса, — мрачно сказал я, опускаясь в кресло.
Он содрогнулся и всплеснул руками.
— О боже! Нет! Я в жизни своей никого не тронул пальцем! Кэль идэ! Нет! Я хочу только чистосердечно признаться в том, что регулярно мистифицировал публику в нашем отеле... — Он прижал руки к груди, обсыпая халат сигарным пеплом. — Поверьте, поймите меня правильно: это были просто шутки! Пусть не бог весть какие изящные и остроумные, но совершенно невинные... Это у меня профессиональное, я обожаю атмосферу таинственности, мистификации, всеобщего недоумения... Никакого злого умысла, уверяю вас! Никакой корысти...
— Какие именно шутки вы имеете в виду? — спросил я сухо. Я был зол и разочарован. Я не ожидал, что этим занимается именно дю Барнстокр. Я был о старике лучшего мнения.
— Н-ну... Все эти маленькие розыгрыши по поводу тени Погибшего Альпиниста. Ну, там, туфли, которые я сам у себя украл и сунул к нему под кровать... Шутка с душем... Вас я немножко помистифицировал — помните, пепел из трубки?.. Ну и тому подобное, я уж не упомню всего...
— Стол у меня испоганили тоже вы? — спросил я.
— Стол? — Он растерянно посмотрел на меня, потом оглянулся на свой собственный стол.
— Да, стол. Залили клеем, безнадежно испортили хорошую вещь...
— Н-нет, — испуганно сказал он. — Клеем... стол... Нет-нет, это не я, клянусь вам! — Он снова прижал руки к груди. — Вы поймите, инспектор, ведь все, что я делал, было совершенно невинно, я никому не причинял ни малейшего ущерба... Мне даже казалось, что это всем нравится, а наш дорогой хозяин так прекрасно мне подыгрывал...
— Хозяин был с вами в сговоре?
— Нет, что вы! — Он замахал на меня руками. — Я имею в виду, что он... что ему это, в общем, нравилось, он же и сам немножко мистификатор, вы заметили? Как он говорит, знаете, таким особенным голосом, и это его знаменитое «позвольте мне погрузиться в прошлое...».
— Понятно, — сказал я. — А следы в коридорах?
Лицо дю Барнстокра сделалось сосредоточенным и серьезным.
— Нет-нет, — сказал он. — Это не я. Но я знаю, о чем вы говорите. Я это видел однажды. Это было еще до вашего приезда. Мокрые следы босых ног, они шли с лестничной площадки и вели, как это ни глупо, в номер-музей... Тоже шутка, конечно, но не моя...
— Хорошо, — сказал я. — Оставим это. Еще один вопрос. Записка, которую вам якобы подбросили, это тоже ваш розыгрыш, как я понимаю?
— Тоже не мой, — сказал дю Барнстокр с достоинством. — Передавая вам эту записку, я рассказывал чистую правду.
— Минуточку, — сказал я. — Значит, дело было так. Олаф вышел, вы остались сидеть. Кто-то постучал в дверь, вы откликнулись, потом глянули и увидели на полу у дверей записку. Так?
— Так.
— Минуточку, — повторил я. Я ощутил приближение новой мысли. — Позвольте, господин дю Барнстокр, а почему вы, собственно, решили, что это угрожающее послание адресовано именно вам?
— Совершенно с вами согласен, — сказал дю Барнстокр. — Уже потом я понял, уже прочитав, что, будь записка адресована мне, ее, наверное, подсунули бы под мою дверь. Но в тот момент я действовал как-то подсознательно, что ли... Ведь тот, кто постучал, слышал мой голос, то есть знал, что я здесь... Вы меня понимаете? Во всяком случае, когда наш бедный Олаф вернулся, я немедленно показал ему эту записку, чтобы вместе посмеяться над нею...
— Так, — сказал я. — И что же Олаф? Смеялся?
— Н-нет, он не смеялся... У него, знаете ли, чувство юмора... В общем, он прочел, пожал плечами, и мы тут же продолжили игру. Он оставался совершенно спокоен, флегматичен и больше ни разу не вспомнил об этой записке... А я, как вы знаете, решил, что это чья-то мистификация, и, откровенно говоря, продолжаю думать так же и сейчас... Вы знаете, в узком кругу отдыхающих, скучающих людей всегда найдется человек...
— Знаю, — сказал я.
— Вы полагаете, эта записка действительно?..
— Все может быть, — сказал я. Мы помолчали. — А теперь расскажите, что вы делали с того момента, как Мозесы ушли спать.
— Извольте, — сказал дю Барнстокр. — Я ожидал этого вопроса и специально восстановил в памяти всю последовательность своих действий. Дело было так. Когда все разошлись, а было это примерно в половине десятого, я некоторое время...
— Одну минуту, — прервал я его. — Это было в половине десятого, говорите вы?
— Да, примерно.
— Хорошо. Тогда скажите сначала мне вот что. Не можете ли вы припомнить, кто находился в столовой между половиной девятого и половиной десятого?
Дю Барнстокр взялся за лоб длинными белыми пальцами.
— М-м-м... — произнес он. — Это будет посложнее. Я ведь был занят игрой... Ну, естественно, Мозес, хозяин... Время от времени карту брала госпожа Мозес... Это у нас за столиком. Брюн и Олаф танцевали, а потом... нет, пардон, еще до этого... танцевали госпожа Мозес и Брюн... Но вы понимаете, мой дорогой инспектор, я совершенно не в состоянии установить, когда это было — в половине девятого, в девять... О! Часы пробили девять, и я, помнится, оглядел зал и подумал, как мало народу осталось. Играла музыка, и зал был пуст, танцевали только Брюн с Олафом... Вы знаете, это, пожалуй, единственное ясное впечатление, которое осталось у меня в памяти, — закончил он с сожалением.
— Так, — сказал я. — А хозяин и господин Мозес хоть раз выходили из-за стола?
— Нет, — сказал он уверенно. — Оба они оказались чрезвычайно азартными партнерами.
— То есть в девять часов в зале было только трое игроков, Брюн и Олаф?
— Именно так. Это я помню совершенно отчетливо.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь вернемся к вам. Итак, после того как все разошлись, вы посидели еще некоторое время за карточным столиком, упражняясь в карточных фокусах...
— Упражняясь в фокусах?.. А, вполне возможно. Иногда в задумчивости я, знаете ли... даю волю своим пальцам, это происходит неосознанно. Да. Затем я решил выкурить сигару и направился сюда, к себе в номер. Я выкурил сигару, сел в это кресло и, признаться, вздремнул. Проснулся я словно бы от какого-то толчка — я вдруг вспомнил, что в десять часов обещал реванш бедному Олафу. Я взглянул на часы. Точного времени не помню, но было самое начало одиннадцатого, и я с облегчением понял, что опоздаю ненамного. Я наскоро привел себя в порядок перед зеркалом, взял пачку ассигнаций, сигары и вышел в коридор. В коридоре, инспектор, было пусто, это я помню. Я постучал в дверь к Олафу — никто не отозвался. Я постучал вторично, и снова без всякого успеха. Я понял, что господин Олаф сам забыл о реванше и занят какими-нибудь более интересными делами. Однако в таких вопросах я страшно щепетилен. Я написал известную вам записку и приколол ее к двери. Затем я честно прождал до одиннадцати, читая вот эту книгу, и в одиннадцать лег спать. И вот что интересно, инспектор. Незадолго до того, как вы с хозяином принялись шуметь и стучать в коридоре, меня разбудил стук в мою дверь. Я открыл, но никого не оказалось. Я лег снова и больше уже не смог заснуть.
— Угу, — сказал я. — Понятно. Значит, с того момента, как вы прикололи записку, и до одиннадцати часов, когда вы легли спать, не произошло больше ничего существенного... не было никакого шума, движения?
— Нет, — сказал дю Барнстокр. — Ничего.
— А где вы были? Здесь или в спальне?
— Здесь, сидел в этом кресле.
— Угу, — сказал я. — И последний вопрос. Вчера до обеда вы не разговаривали с Хинкусом?
— С Хинкусом?.. А, это такой маленький, жалкий... Постойте, мой милый друг... Да, конечно! Мы же все вместе стояли возле душа, помните? Господин Хинкус был раздражен ожиданием, и я успокоил его каким-то маленьким фокусом... Ах да, леденцы! Он очень забавно растерялся тогда. Обожаю такие мистификации.
— А после этого вы с ним не разговаривали?
Дю Барнстокр задумчиво сложил губы куриной гузкой.
— Нет, — сказал он. — Насколько мне помнится — нет.
— И не поднимались на крышу?
— На крышу? Нет. Нет-нет. На крышу я не поднимался.
Я встал.
— Благодарю вас, господин дю Барнстокр. Вы оказали следствию помощь. Я надеюсь, вы понимаете, насколько неуместны были бы сейчас новые мистификации. (Он молча замахал на меня руками.) Ну, вот и хорошо. Я очень советую вам принять таблетку снотворного и лечь спать. На мой взгляд, это лучшее, что вы можете сейчас сделать.
— Я попытаюсь, — с готовностью сказал дю Барнстокр.
Я пожелал ему спокойной ночи и вышел. Я направился разбудить чадо, но тут я увидел, как в конце коридора быстро и бесшумно захлопнулась приоткрытая дверь номера Симонэ. Я немедленно повернул туда.
Я вошел, не постучавшись, и сразу понял, что поступил правильно. Через открытую дверь спальни я увидел, как великий физик, прыгая на одной ноге, сдирает с себя брюки. Это было тем более глупо, что в обеих комнатах номера горел свет.
— Не трудитесь, Симонэ, — произнес я угрюмо. — Все равно вы не успеете развязать галстук.
Симонэ обессиленно опустился на кровать. Челюсть у него тряслась, глаза вылезли из орбит. Я вошел в спальню и остановился перед ним, засунув руки в карманы. Некоторое время мы молчали. Я не сказал больше ни слова, я просто смотрел на него, давая ему время осознать, что он пропал. А он под моим взглядом все более сникал, голова его все глубже уходила в плечи, волнистый унылый нос становился все более унылым. Наконец он не выдержал.
— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — объявил он надтреснутым голосом.
— Бросьте, Симонэ, — сказал я с отвращением. — А еще физик. Какие вам тут, в задницу, адвокаты?
Он вдруг схватил меня за полу пиджака и, заглядывая мне в глаза снизу вверх, просипел:
— Думайте что хотите, Петер, но я вам клянусь: я не убивал ее.
Наступила моя очередь присесть. Я нащупал за собой стул и сел.
— Подумайте сами, зачем это мне? — страстно продолжал Симонэ. — Ведь должны же быть мотивы... Никто же не убивает просто так... Конечно, существуют садисты, но они ведь сумасшедшие, а я... Правда, врачи... Но вы сами понимаете, нервное переутомление, чувственные удовольствия... Это же совсем, совсем другое!.. Тем более такое зверство, такой кошмар... Клянусь вам! Она была уже совсем холодная, когда я обнял ее!
На несколько секунд я закрыл глаза. Так. В доме был еще один труп. На этот раз — женщина.
— Вы же отлично знаете, — горячечно бормотал Симонэ, — преступлений просто так не бывает. Правда, Андре Жид писал... Но это все так, игра интеллекта... Нужен мотив... Вы же меня знаете, Петер! Посмотрите на меня: разве я похож на убийцу?
— Стоп, — сказал я. — Заткнитесь на минуту. Подумайте хорошенько и расскажите все по порядку.
Он не стал думать.
— Пожалуйста, — с готовностью сказал он. — Но вы должны поверить мне, Петер. Все, что я расскажу, будет истинная правда, и только правда. Дело было так. Еще во время этого проклятого бала... Да она и раньше давала мне понять, только я не решался... А в этот раз вы накачали меня бренди, и я решился. Почему бы нет? Ведь это же не преступление, не правда ли? Н-ну, и вот часов в одиннадцать, когда все угомонились, я вышел и тихонько спустился вниз. Вы с хозяином несли какую-то чепуху в каминной, что-то там о познании природы, обычная ерунда... Я тихонько прошел мимо каминной — я был в носках — и прокрался к ее номеру. У старика света не было, у нее — тоже. Дверь ее, как я и ожидал, была не заперта, это сразу придало мне бодрости. Темно было — хоть глаз выколи, но я различил ее силуэт. Она сидела на кушетке прямо напротив двери. Я тихонько ее окликнул, она не ответила. Тогда, сами понимаете, я сел рядом с ней и, сами понимаете, обнял... Бр-р-р-р!.. Я даже поцеловать ее не успел! Она была совершенно мертвая... твердая, окоченевшая... Лед! Окаменевшая, как дерево! И этот оскал... Я не помню, как оттуда вылетел. По-моему, я там всю мебель поломал... Я клянусь вам, Петер, поверьте честному человеку, когда я дотронулся до нее, она была уже совершенно мертвая, холодная и окоченевшая... И потом, я не зверь...
— Наденьте брюки, — сказал я с тихим отчаянием. — Приведите себя в порядок и следуйте за мной.
— Куда? — спросил он с ужасом.
— В тюрьму! — гаркнул я. — В карцер! В башню пыток, идиот!
— Сейчас, — сказал он. — Сию минуту. Я просто не понял вас, Петер.
Мы спустились в холл навстречу вопрошающему взгляду хозяина. Хозяин сидел за журнальным столиком, положив перед собой тяжелый многозарядный винчестер. Я знаком приказал ему оставаться на месте и свернул в коридор на половину Мозесов. Лель, лежавший на пороге комнаты незнакомца, проворчал нам что-то неприязненное. Симонэ семенил за мною следом, время от времени судорожно вздыхая.
Я решительно толкнул дверь в номер госпожи Мозес и остолбенел. В комнате горел розовый торшер, а на диване прямо напротив двери в позе мадам Рекамье возлежала в шелковой пижаме очаровательная госпожа Мозес и читала книгу. Увидев меня, она удивленно подняла брови, но, впрочем, тут же очень мило улыбнулась. Симонэ за моей спиной издал странный звук — что-то вроде «а-ап!».
— Прошу прощения, — еле ворочая языком, проговорил я и со всей возможной стремительностью закрыл дверь. Затем я повернулся к Симонэ и неторопливо, с наслаждением взял его за галстук.
— Клянусь! — одними губами произнес Симонэ. Он был на грани обморока.
Я отпустил его.
— Вы ошиблись, Симонэ, — сухо сказал я. — Вернемся в ваш номер.
Прежним порядком мы проследовали в обратном направлении. Впрочем, по дороге я передумал и повел его в свой номер. Я вдруг сообразил, что номер мой не заперт, а там у меня вещественное доказательство. И кстати, не мешает показать это самое доказательство великому физику.
Войдя, Симонэ бросился в мое кресло, на секунду закрыл лицо руками, а затем принялся стучать себя по черепу кулаками, как развеселившийся шимпанзе.
— Спасен! — бормотал он с идиотской улыбкой. — Ура! Снова живу! Не таюсь, не прячусь! Ура!..
Потом он положил руки на край стола, уставился на меня круглыми глазами и произнес шепотом:
— Но ведь она была мертва, Петер! Клянусь вам. Она была мертва, она была убита, и мало того...
— Ерунда, — сказал я холодно. — Просто вы были омерзительно пьяны.
— Нет-нет, — возразил Симонэ, мотая головой. — Я был пьян, это верно, но тут что-то нечисто, тут что-то не так... Скорее уж это был кошмар, бред... почудилось... Может быть, я и на самом деле немножко того, а, Петер?
— Может быть, — согласился я.
— Не знаю, просто не знаю... Я глаз не сомкнул все это время, то раздевался, то одевался... хотел даже бежать... особенно когда услышал, как вы там ходите и говорите придушенными голосами...
— Где вы находились в это время?
— Я находился... В какое, собственно, время?
— Пока мы говорили придушенными голосами.
— У себя. Я не выходил из номера.
— В какой именно комнате вашего номера вы находились?
— То в одной, то в другой... Честно говоря, пока вы допрашивали Олафа, я пытался подслушивать и сидел в спальне... — Глаза его вдруг снова выкатились. — Постойте-ка, — сказал он. — Но если она жива... тогда из-за чего вся эта суета? Что случилось? Заболел кто-нибудь?
— Отвечайте на мои вопросы, — сказал я. — Что вы делали после того, как я ушел из бильярдной?
Некоторое время он молчал, глядя на меня круглыми глазами и покусывая нижнюю губу.
— Понятно, — сказал он наконец. — Значит, все-таки что-то случилось. Ну, ладно... Что я делал после того, как вы ушли? Сыграл сам с собой на бильярде и пошел к себе. Было уже около десяти, а я назначил свое предприятие на одиннадцать, надо было привести себя в порядок, освежиться, побриться, то-се... Этим я и занимался примерно до половины одиннадцатого. А потом ждал, смотрел на часы, смотрел в окошко... Остальное вы знаете... Вот так...
— Вы вернулись в номер около десяти. А точнее? Ведь вы собирались на свидание и наверняка часто поглядывали на часы.
Симонэ тихонько свистнул.
— Ого! — сказал он. — Кажется, это следствие по всем правилам. Может быть, вы все-таки скажете мне, что произошло?
— Убит Олаф, — сказал я.
— Как — убит? Вы же только что были у него в номере... Я сам слышал, как вы с ним там разговаривали...
— Я разговаривал не с ним, — сказал я. — Олаф мертв. Поэтому постарайтесь поточнее вспомнить все, о чем я вас спрашиваю. Когда вы вернулись в свой номер?
Симонэ вытер покрытый испариной лоб. Лицо у него сделалось несчастным.
— Безумие какое-то, — пробормотал он. — Сумасшедший бред... Сначала то, теперь это...
Я применил старый испытанный прием. Пристально глядя на Симонэ, я сказал:
— Перестаньте крутить. Отвечайте на мои вопросы.
Симонэ мгновенно ощутил себя подозреваемым, и все его эмоции тут же испарились. Он перестал думать о госпоже Мозес. Он перестал думать о бедном Олафе. Теперь он думал только о себе.
— Что вы этим хотите сказать? — пробормотал он. — Что это значит — «перестаньте крутить»?..
— Это значит, что я жду ответа, — сказал я. — Когда — точно — вы вернулись в свой номер?
Симонэ преувеличенно оскорбленно пожал плечами.
— Извольте, — сказал он. — Смешно, конечно, и дико, но... пожалуйста. Извольте. Из бильярдной я вышел без десяти десять. С точностью плюс-минус одна минута. Я посмотрел на часы и понял, что мне пора. Было без десяти десять.
— Что вы сделали, когда вошли в номер?
— Извольте. Я прошел в спальню, разделся... — Он вдруг остановился. — А знаете, Петер... Я ведь понимаю, что вам нужно. В это время Олаф был еще жив. Впрочем, откуда мне знать, может быть, это был уже не Олаф.
— Рассказывайте по порядку, — приказал я.
— Да тут нечего рассказывать по порядку... За стеной спальни двигали мебель. Голосов я не помню. Не было голосов. Но что-то там двигалось. Помнится, я показал стене язык и подумал: вот так-то, белокурая бестия, ты ляжешь баиньки, а я пойду к моей Ольге... Или что-то в этом духе. Это было, следовательно, примерно без пяти десять. Плюс-минус три минуты.
— Так. Дальше.
— Дальше... Дальше я пошел в туалетную комнату. Я тщательно вымылся до пояса. Я тщательно вытерся махровым полотенцем... Я тщательно побрился электрической бритвой... Я тщательно оделся... — В голосе унылого шалуна стремительно нарастала язвительность. Впрочем, он тут же почувствовал неуместность такого тона и спохватился. — Короче говоря, в следующий раз я посмотрел на часы, когда вышел из туалетной. Было около половины одиннадцатого. Без двух-трех минут.
— Вы остались в спальне?
— Да, одевался я в спальне. Но больше я уже ничего не слышал. А если и слышал, то не обратил внимания. Одевшись, я вышел в гостиную и стал ждать. И клятвенно утверждаю, что после вечеринки я Олафа в глаза не видел.
— Вы уже утверждали клятвенно, что госпожа Мозес мертва, — заметил я.
— Ну, это я не знаю... Это я не понимаю. Уверяю вас, Петер...
— Верю, — сказал я. — Теперь скажите: когда вы последний раз разговаривали с Хинкусом?
— Гм... Да я, пожалуй, вообще с ним никогда не разговаривал. Ни разу. Не представляю, о чем бы я мог с ним разговаривать.
— А когда вы его в последний раз видели?
Симонэ прищурился, вспоминая.
— Около душа? — произнес он с вопросительной интонацией. — Да нет, что это я! Он же обедал вместе со всеми, вы его тогда привели с крыши. А потом... куда-то он испарился, что ли... А что с ним случилось?
— Ничего особенного, — небрежно сказал я. — Еще один вопрос. Кто, по-вашему, разыгрывал все эти штучки? С душем, с пропавшими туфлями...
— Понимаю, — сказал Симонэ. — По-моему, начал это дю Барнстокр, а поддерживали его все кому не лень. Хозяин в первую очередь.
— А вы?
— И я. Я заглядывал в окна к госпоже Мозес. Обожаю такие шутки... — Он заржал было своим могильным смехом, но тут же спохватился и поспешно сделал серьезное лицо.
— И больше ничего? — спросил я.
— Ну почему же ничего? Я звонил Кайсе из пустых номеров и устраивал «посещения утопленника»...
— То есть?
— То есть бегал по коридорам босиком с мокрыми ногами. Потом я собирался соорудить небольшое привидение, да так и не собрался.
— Нам повезло, — сухо сказал я. — А часы Мозеса — ваша работа?
— Какие часы Мозеса? Золотые такие? Луковица?
Мне захотелось его ударить.
— Да, — сказал я. — Луковица. Вы их сперли?
— За кого вы меня принимаете? — возмутился Симонэ. — Что я вам — форточник какой-нибудь?
— Нет-нет, не форточник, — сказал я, сдерживаясь. — Вы их утащили в шутку. Устроили «посещение Багдадского Вора».
— Слушайте, Петер, — сказал Симонэ очень серьезно. — Я вижу, что с этими часами тоже что-то произошло. Так вот — я их не трогал. Но я их видел. Да и все, наверное, видели. Здоровенная такая луковица, Мозес однажды при всем народе уронил ее в свою кружку...
— Хорошо, — сказал я. — Оставим это. Теперь у меня к вам вопрос как к специалисту. — Я положил перед ним чемодан Олафа и откинул крышку. — Что это может быть, как по-вашему?
Симонэ быстро оглядел прибор, осторожно извлек его из чемодана и, посвистывая сквозь зубы, принялся рассматривать со всех сторон. Потом он взвесил его в руках и так же осторожно вложил обратно в чемодан.
— Не моя область, — сказал он. — Судя по тому, как это компактно и добротно сделано, это что-то либо военное, либо космическое. Не знаю. Даже догадаться не могу. Где вы это взяли? У Олафа?
— Да, — сказал я.
— Подумать только! — пробормотал он. — У этой дубины... Впрочем, пардон. На кой черт здесь верньеры?.. Ну, это-то, вероятно, гнезда подключения... Очень странный агрегат... — Он посмотрел на меня. — Если хотите, Петер, я могу понажимать здесь клавиши и покрутить колесики и винтики. Я человек рисковый. Но имейте в виду, это очень нездоровое занятие.
— Не надо, — сказал я. — Дайте сюда. — Я закрыл чемодан.
— Правильно, — одобрил Симонэ, откидываясь в кресле. — Это надо отдать экспертам. Я даже знаю — кому... Между прочим, — сказал он, — что это вы всем этим занимаетесь? Вы что — энтузиаст своего дела? Почему вы не вызовете специалистов?
Я коротко объяснил ему про обвал.
— Все одно к одному, — уныло произнес он. — Мне можно идти?
— Да, — сказал я. — И сидите в своем номере. Лучше всего ложитесь спать.
Он ушел. Я взял чемодан и поискал, куда его можно спрятать. Спрятать было некуда. Военное или космическое, подумал я. Только этого мне и не хватало. Политическое убийство, шпионаж, диверсия... Тьфу, глупость! Если бы убили из-за этого чемодана, чемодан бы унесли... Куда же мне его деть? Тут я вспомнил про хозяйский сейф и, взяв чемодан под мышку — для верности, — спустился вниз.
Хозяин расположился за столиком с бумагами и допотопным арифмометром. Винчестер был у него под рукой — прислонен рядом к стене.
— Что новенького? — спросил я.
Он поднялся мне навстречу.
— Да ничего особенно хорошего, — ответил он с виноватым видом. — Пришлось мне все-таки объяснить Мозесу, что произошло.
— Зачем?
— Он с бешеной силой рвался к вам наверх, шипел, что никому не позволит врываться среди ночи к его жене. Я просто не знал, как его остановить, и объяснил ему, что к чему. Я решил, что так будет меньше шуму.
— Плохо, — сказал я. — Но это я сам виноват. А он что?
— А ничего. Выкатил на меня свои глазищи, отхлебнул из кружки, помолчал с полминуты, а потом стал орать — кого это я поселил на его территории да как посмел... Еле-еле я от него отбился.
— Ну ладно, — сказал я. — Вот что, Алек. Дайте мне ключ от вашего сейфа, я спрячу туда вот этот чемодан, а ключ — вы уж извините — оставлю у себя. Во-вторых, мне нужно допросить Кайсу. Приведите ее в вашу контору. А в-третьих, я очень хотел бы кофе.
— Пойдемте, — сказал хозяин.
Глава девятая
Я выпил большую чашку кофе и допросил Кайсу. Кофе был прекрасный. Но от Кайсы я почти ничего не добился. Во-первых, она все время засыпала на стуле, а когда я ее будил, немедленно спрашивала: «Чего это?» Во-вторых, она, казалось, совершенно неспособна была говорить об Олафе. Каждый раз, когда я произносил это имя, она заливалась краской, принималась хихикать, совершать сложные движения плечом и закрываться ладонью. У меня осталось определенное впечатление, что Олаф успел здесь нашалить и что произошло это почти сразу после обеда, когда Кайса сносила вниз и мыла посуду. «А бусы они у меня забрали, — рассказала Кайса, хихикая и жеманясь. — Сувенир, говорят, на память то есть. Шалуны они...» В общем, я отправил ее спать, а сам вышел в холл и принялся за хозяина.
— Что вы об этом думаете, Алек? — спросил я.
Он с удовольствием отодвинул арифмометр и с хрустом расправил могучие плечи.
— Я думаю, Петер, что в самом скором времени мне придется дать отелю другое название.
— Вот как? — сказал я. — И что это будет за название?
— Еще не знаю, — ответил хозяин. — И это меня несколько беспокоит. Через несколько дней моя долина будет кишеть репортерами, и к этому времени я должен быть во всеоружии. Конечно, многое будет зависеть от того, к каким выводам придет официальное следствие, но ведь и к частному мнению владельца пресса не может не прислушаться...
— У владельца уже есть частное мнение? — удивился я.
— Ну, может быть, не совсем правильно называть это мнением... Но, во всяком случае, у меня есть некое ощущение, которого у вас, по-моему, пока еще нет. Но оно будет, Петер. Оно обязательно появится и у вас, когда вы копнете это дело поглубже. Просто мы с вами по-разному устроены. Я все-таки механик-самоучка, поэтому ощущения мои, как правило, возникают вместо выводов. А вы — полицейский инспектор. У вас ощущения возникают в результате выводов, когда выводы вас не удовлетворяют. Когда они вас обескураживают. Так-то вот, Петер... А теперь задавайте ваши вопросы.
И тут неожиданно для себя — уж очень я отчаялся и устал — я рассказал ему о Хинкусе. Он слушал, кивая лысой головой.
— Да, — сказал он, когда я кончил. — Вот видите, и Хинкус тоже...
Обронив это таинственное замечание, он обстоятельно и без всякого понуждения рассказал, что делал после окончания карточной игры. Впрочем, знал он очень мало. Олафа в последний раз он видел примерно тогда же, когда и я. В половине десятого он спустился вниз вместе с Мозесами, покормил Леля, выпустил его погулять, задал трепку Кайсе за неторопливость, и тут появился я. Возникла идея посидеть у камина с горячим портвейном. Он отдал распоряжение Кайсе и направился в столовую, чтобы выключить там музыку и свет.
— ...Конечно, я мог бы тогда же зайти к Олафу и свернуть ему шею, хотя я вовсе не уверен, что Олаф позволил бы мне это сделать. Но я и пытаться не стал, а просто пошел вниз и погасил свет в холле. Насколько я помню, все было в порядке. Все двери на верхнем этаже были закрыты, и стояла тишина. Я вернулся в буфетную, разлил портвейн по стаканам, и в эту минуту произошел обвал. Если вы помните, я занес вам портвейн, а сам подумал: пойду-ка я позвоню в Мюр. У меня уже тогда появилось ощущение, что дело швах. Позвонив, я вернулся к вам в каминную, и больше мы не разлучались.
Я разглядывал его сквозь прикрытые веки. Да, он был очень крепким мужчиной. И, вероятно, у него хватило бы силы свернуть шею Олафу, особенно если Олаф был предварительно отравлен. И он, хозяин отеля, как никто другой, располагал реальной возможностью отравить любого из нас. Более того, у него мог быть запасной ключ от номера Олафа. Третий ключ... Все это он мог. Но кое-чего он не мог. Он не мог выйти из номера через дверь и запереть ее изнутри. Он не мог выскочить через окно, не оставив следов на подоконнике, не оставив следов на карнизе и не оставив следов — очень глубоких и очень заметных следов — внизу под окном... Между прочим, этого никто не смог бы сделать. Оставалось предположить существование потайного люка, ведущего из номера Олафа в номер, который сейчас занимает однорукий. Но тогда преступление становится изощренно сложным, это означало бы, что его запланировали давно, тщательно и с совершенно непонятной целью... А, черт, я же своими ушами слышал, как он, выключив музыку, спускался по лестнице и делал выговор Лелю. Через минуту после этого случился обвал, а потом...
— Вы мне разрешите полюбопытствовать, — сказал хозяин, — зачем вы с Симонэ заходили к госпоже Мозес?
— А, пустяки, — сказал я. — Великий физик слегка перебрал, и ему почудилось бог знает что...
— Вы не скажете мне, что именно?
— Да вздор это все! — сказал я с досадой, пытаясь ухватить за хвостик какую-то любопытную мысль, проскользнувшую у меня в сознании за несколько секунд до этого. — Вы меня сбили, Алек, со своими глупостями... Ну ладно, потом вспомню... Давайте насчет Хинкуса. Попытайтесь вспомнить, кто выходил из столовой между половиной девятого и девятью.
— Я, конечно, могу попытаться, — мягко сказал хозяин, — но ведь вы сами обратили мое внимание на тот факт, что Хинкус безумно напуган этим, скажем, существом, которое его связало.
Я впился в него глазами.
— Ну, и что вы об этом думаете?
— А вы? — спросил он. — Я бы на вашем месте подумал об этом самым серьезным образом.
— Вы шутите или нет? — сказал я раздраженно. — Я не могу сейчас заниматься мистикой, фантастикой и прочей философией. Я просто склонен думать, что Хинкус того... — Я постучал себя по темени. — Я не могу представить себе, чтобы в отеле кто-то прятался, кого мы не знаем.
— Ну хорошо, хорошо, — произнес хозяин примирительно. — Не будем спорить об этом. Итак, кто выходил из зала между половиной девятого и девятью? Во-первых, Кайса. Она приходила и уходила. Во-вторых, Олаф. Он тоже приходил и уходил. В-третьих, ребенок дю Барнстокра... Впрочем, нет. Ребенок исчез позже, вместе с Олафом...
— Когда это было? — быстро спросил я.
— Точного времени я, естественно, не помню, но хорошо помню, что мы тогда играли и продолжали играть еще некоторое время после их ухода.
— Это очень интересно, — сказал я. — Но об этом после. Так. Кто еще выходил?
— Да, собственно, остается одна только госпожа Мозес... Гм... — Он сильно поскреб ногтями обширную щеку. — Нет, — сказал он решительно. — Не помню. Я, как хозяин, в общем, следил за гостями и поэтому, как видите, кое-что помню довольно хорошо. Но вы знаете, был такой момент, когда мне чертовски везло. Это длилось недолго, всего два-три круга, но что было во время этой полосы удач... — Хозяин развел руками. — Я хорошо помню, что госпожа Мозес танцевала с ребенком, и хорошо помню, что потом она подсела к нам и даже играла. Но выходила ли она... Нет, я не видел. К сожалению.
— Ну что ж, и на том спасибо, — сказал я рассеянно. Я уже думал о другом. — А ребенок, стало быть, ушел с Олафом, и больше они не возвращались, так?
— Так.
— И было это до половины десятого, когда вы поднялись из-за карт?
— Именно так.
— Спасибо, — сказал я и встал. — Я пойду. Да, еще один вопрос. Вы видели Хинкуса после обеда?
— После обеда? Нет.
— Ах да, вы же играли... А до обеда?
— До обеда я его видел несколько раз. Я видел его утром, когда он завтракал, потом на дворе, когда все мы играли и резвились... Потом он из моей конторы давал телеграмму в Мюр, потом... Да! Потом он спросил меня, как пройти на крышу, и сказал, что будет загорать... Ну и все, кажется. Нет, еще раз я видел его днем в буфетной, он забавлялся с бутылкой бренди. Больше я его днем не видел.
Тут мне показалось, что я поймал ускользнувшую было мысль.
— Слушайте, Алек, я совсем забыл, — сказал я. — Как записался у вас Олаф?
— Принести вам книгу? — спросил хозяин. — Или так сказать?
— Так скажите.
— Олаф Андварафорс, государственный служащий, в отпуск на десять дней, один.
Нет, это была не та мысль.
— Спасибо, Алек, — сказал я и снова сел. — Теперь займитесь своими делами, а я буду сидеть и думать.
Я обхватил голову руками и стал думать. Что же у меня есть? Мало, чертовски мало. Я узнал, что Олаф ушел из столовой между девятью и половиной десятого и больше в зал не возвращался. Теперь так. Выяснилось, что вместе с Олафом ушел этот самый ребенок. Таким образом, насколько можно пока судить, чадо — это последний человек, который видел Олафа живым. Если не считать убийцы, конечно. И если считать, что все допрошенные говорят правду. Значит, Олаф убит где-то между началом десятого и началом первого. Ничего себе промежуточек. Впрочем, Симонэ утверждает, будто без пяти десять в комнате Олафа было слышно какое-то движение, а примерно в десять минут одиннадцатого никто в номере не отзывался на стук дю Барнстокра. Но это еще ничего не значит, Олаф мог в это время выйти. Я с досадой дернул себя за волосы. Олафа вообще могли убить не в номере... Нет, рано, рано делать выводы. У меня еще остается Брюн по делу Олафа и госпожа Мозес по делу Хинкуса... Хотя что она мне может сказать? Ну, вышла на крышу, ну, увидела Хинкуса... Минуточку, а зачем она выходила на крышу? Одна, без мужа, декольте... Ладно. Вопрос: с кого начать? Поскольку убит Олаф, а не Хинкус, и поскольку госпожа Мозес уже наверняка знает об убийстве от супруга, начнем с чада. Спросонок люди говорят иногда интересные вещи. Заодно, может быть, удастся определить, какого оно пола, мельком подумал я, поднимаясь.
Стучать в номер к чаду пришлось долго и громко. Потом за дверью зашлепали босые ноги, и сердитый сипловатый голос осведомился: какого дьявола?
— Откройте, Брюн, это я, Глебски, — сказал я.
Последовало короткое молчание. Затем голос испуганно спросил:
— Вы что, свихнулись? Три часа ночи!..
— Откройте, вам говорят! — прикрикнул я.
— А в чем дело?
— Вашему дядюшке плохо, — сказал я наугад.
— Ну да?.. Постойте, дайте штаны надеть...
Шлепанье босых ног удалилось. Я ждал. Потом ключ в замке повернулся, дверь распахнулась, и чадо шагнуло через порог.
— Не так быстро, — сказал я, придерживая его за плечо. — Ну-ка, зайдемте в номер...
Чадо явно еще не проснулось до конца и поэтому не проявило особенной строптивости. Оно позволило вернуть себя в номер и усадить на разоренную кровать. Я сел в кресло напротив. Несколько секунд чадо смотрело на меня сквозь свои огромные черные очки, и вдруг пухлые розовые губы его задрожали.
— Так плохо? — шепотом спросило оно. — Да не молчите же, скажите что-нибудь наконец!
С некоторым удивлением я был вынужден признать, что это дикое существо, по-видимому, любит своего дядю и боится за него. Я достал сигарету и сказал, закуривая:
— Нет, ваш дядя жив и здоров. Речь пойдет о другом.
— Но вы же сказали...
— Ничего я не говорил, вам приснилось. Вот что: быстро и немедленно говорите. Когда вы расстались с Олафом? Ну, живо!
— С каким Олафом? Чего вам от меня надо?
— Когда и где вы в последний раз видели Олафа?
Чадо помотало головой.
— Ничего не понимаю. При чем здесь Олаф? Что с дядей?
— Дядя спит. Дядя жив и здоров. Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?
— Да что вы затвердили одно и то же? — возмутилось чадо. Оно постепенно приходило в себя. — И чего вы вообще вперлись ко мне посреди ночи?
— Я вас спрашиваю...
— А мне на вас плевать! Убирайся отсюда, а то я дядю позову! Фараон чертов!
— Вы танцевали с Олафом, а потом ушли. Куда? Зачем?
— А вам-то что? Невесту приревновал?
— Хватит болтать, скверная девчонка! — гаркнул я. — Олаф убит! Я знаю, что ты — последняя, кто видел его живым! Когда это было? Где? Живо! Ну?
Наверное, я был страшен. Чадо отшатнулось и, словно защищаясь, вытянуло руки ладонями вперед.
— Нет! — прошептало оно. — Что вы? Что вы?..
— Отвечайте, — сказал я спокойно. — Вы вышли с ним из столовой и направились... Куда?
— Н-никуда... просто вышли в коридор...
— А потом?
Чадо молчало. Я не видел его глаз, и это было непривычно и неудобно.
— А потом? — повторил я.
— Позовите дядю, — сказало чадо твердо. — Я хочу, чтобы здесь был дядя.
— Дядя вам не поможет, — возразил я. — Вам поможет только одно — правда. Говорите правду.
Чадо молчало. Оно сидело, съежившись, на кровати под большим рукописным плакатом «Будем жестокими!» и молчало. Потом из-под черных очков по щекам потекли слезы.
— Слезы тоже не помогут, — сказал я холодно. — Говорите правду. Если вы будете лгать и изворачиваться, — я сунул руку в карман, — я надену на вас наручники и отправлю в Мюр. Там с вами будут говорить совсем уже посторонние люди. Дело идет об убийстве, вы понимаете это?
— Я понимаю... — едва слышно пролепетало чадо. — Я скажу...
— Правильное решение, — одобрил я. — Итак, вы с Олафом вышли в коридор. Что было дальше?
— Мы вышли в коридор... — повторило чадо механически. — А дальше... дальше... Я плохо помню, память у меня паршивая... Он что-то сказал, а я... Он что-то сказал и ушел, а я... это...
— Никуда не годится, — сказал я, покачав головой. — Попробуйте снова.
Чадо с хлюпаньем утерло нос и полезло рукой под подушку. За носовым платком.
— Ну? — сказал я.
— Это... это стыдно, — прошептало чадо. — И противно. А Олаф мертвый.
— Полиция, как и медицина, — наставительно произнес я, ощущая огромную неловкость, — не признает таких понятий, как «стыдно».
— Ну ладно, — сказало вдруг чадо, гордо вздернув голову. — Хрен с вами. Дело было так. Сначала шутки: жених или невеста, мальчик или девочка... ну, вроде как вы со мной обращались... Он тоже, наверное, принял меня неизвестно за что... А потом, когда мы вышли, он принялся меня лапать. Мне стало противно, и пришлось дать ему по морде... по лицу...
— Ну? — сказал я, не глядя на него.
— Ну, он обиделся, обругал меня и ушел. Может быть, я, конечно, зря, может, и не надо было давать волю рукам, но он тоже был хорош...
— Куда он ушел?
— Да откуда мне знать? Стану я смотреть, куда да зачем... Ушел по коридору... — Чадо махнуло рукой. — Не знаю куда.
— А вы?
— А я... А что — я? Все настроение пропало, противно, скукотища... Одно и оставалось — пойти к себе, запереться и напиться до чертиков...
— И вы напились? — спросил я, осторожно потягивая носом и исподволь оглядывая номер. Кавардак в номере был страшный, все было разбросано, все валялось кое-как, а стол был завален длинными полосами бумаги — лозунгами, как я понял. Вешать на дверях у полицейских чиновников... Спиртным действительно попахивало, а на полу у изголовья постели я заметил бутылку.
— Ну натурально, я же говорю вам!
Я наклонился и взял бутылку. Бутылка была основательно почата.
— Драть вас некому, молодой человек, — сказал я, ставя бутылку на стол, прямо на лозунг «Долой обобщения! Да здравствует мгновение!». — Вы потом все время сидели здесь?
— Да. А что делать? — Чадо по-прежнему, видимо по старой привычке, старательно избегало родовых окончаний.
— А когда вы легли спать?
— Не помню.
— Ну хорошо, предположим, — сказал я. — А теперь подробно опишите все ваши действия с того момента, как вы вышли из-за стола, и до того момента, как вы с Олафом удалились в коридор.
— Подробно? — спросило чадо.
— Да, со всеми подробностями.
— Ладно, — согласилось чадо, показав мелкие, острые, до голубизны белые зубы. — Значит, доедаю я десерт. Тут подсаживается ко мне в дрезину бухой инспектор полиции и начинает мне вкручивать, как я ему нравлюсь и насчет немедленного обручения. При этом он то и дело пихает меня в плечо своей лапищей и приговаривает: «А ты иди, иди, я не с тобой, а с твоей сестрой...»
Я скушал эту тираду, не моргнув глазом. Надеюсь, лицо у меня было достаточно каменное.
— Тут, на мое счастье, — продолжало чадо злорадно, — подплывает Мозесиха и хищно тащит инспектора танцевать. Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. Потом он хватает Мозесиху пониже спины и волочет за портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге. Смотрю я на эту портьеру, и ужасно мне этого инспектора жалко, потому что парень он, в общем, неплохой, просто пить не умеет, а старый Мозес тоже уже хищно поглядывает на ту же портьеру. Тогда я встаю и приглашаю Мозесиху на пляс, причем инспектор рад-радешенек — видно, что за портьерой он протрезвел...
— Кто в это время был в зале? — сухо спросил я.
— Все были. Олафа не было, Кайсы не было, а Симонэ наяривал в бильярд. С горя, что его инспектор отшил.
— Так, продолжайте, — сказал я.
— Ну, пляшу я с Мозесихой, она ко мне хищно прижимается — ей ведь все равно кто, лишь бы не Мозес, — и тут у нее что-то лопается в туалете. Ах, говорит она, пардон, у меня авария. Ну, мне плевать, она со своей аварией уплывает в коридор, а на меня набегает Олаф...
— Постойте, когда это было?
— Ну, знаете! Часы мне были ни к чему.
— Значит, госпожа Мозес вышла в коридор?
— Ну, я не знаю, в коридор, или к себе пошла, или в пустой номер — там рядом два пустых номера... Я же не знаю, какая у нее была авария, может быть, вы ей за портьерой весь корсет разнесли... Дальше рассказывать?
— Да.
— Пляшем мы с Олафом, он отсыпает мне разные комплименты — фигура, мол, осанка, мол, походка... а потом говорит: пойдемте, говорит, я вам что-то интересненькое покажу. А мне что? Пожалуйста, можно и пойти... Тем более что в зале ничего интересненького я не вижу...
— А госпожу Мозес вы в зале видите в это время?
— Нет, она у себя в сухом доке, заделывает пробоины... Ну, выходим мы в коридор... а дальше вам уже рассказано.
— И госпожу Мозес вы больше не видели?
И тут произошла заминка. Крошечная такая заминочка, но я ее уловил.
— Н-нет, — сказало чадо. — Откуда? Мне было не до того. Только и оставалось — от тоски глушить водку.
Очень, очень мне мешали черные очки, и я твердо решил, что при втором допросе я эти очки сниму. Хотя бы и силой.
— Что вы делали днем на крыше? — спросил я резко.
— На какой еще крыше?
— На крыше отеля. — Я ткнул пальцем в потолок. — И не врите, я вас там видел.
— Идите-ка вы знаете куда? — ощетинилось чадо. — Что я вам — лунатик какой-нибудь по крышам бегать?
— Значит, это были не вы, — примирительно сказал я. — Ну, хорошо. Теперь насчет Хинкуса. Помните, такой маленький, вы его сначала спутали с Олафом...
— Ну, помню, — сказало чадо.
— Когда вы его видели в последний раз?
— В последний?.. В последний раз это было, пожалуй, в коридоре, когда мы с Олафом вышли из столовой.
Я так и подскочил.
— Когда? — спросил я.
Чадо встревожилось.
— А что такого? — спросило оно. — Ничего такого не было... Только это мы выскочили из зала, смотрю — Хинкус сворачивает на лестницу...
Я судорожно соображал. Они выскочили из столовой не раньше девяти часов, в девять они еще танцевали, их помнит дю Барнстокр. Но в восемь сорок три у Хинкуса раздавили часы, и, значит, в девять он уже лежал связанный под столом...
— Вы уверены, что это был Хинкус?
Чадо пожало плечами.
— Мне показалось, что Хинкус... Правда, он сразу свернул налево, на лестничную площадку... но все равно — Хинкус, кому же еще быть? С Кайсой или с Мозесихой его не спутаешь... да и ни с кем другим. Маленький такой, сутулый...
— Стоп! — сказал я. — Он был в шубе?
— Да... в этой своей дурацкой шубе до пят, и на ногах что-то белое... А что такое? — Чадо перешло на шепот. — Это он убил, да? Хинкус?
— Нет-нет, — сказал я. Неужели Хинкус врал? Неужели это все-таки инсценировка? Часы раздавили, переведя стрелки назад... а Хинкус сидел под столом и хихикал, а потом ловко разыграл меня и сейчас хихикает у себя в номере... а его сообщник хихикает где-то в другом месте. Я вскочил.
— Сидите здесь, — приказал я. — Не смейте выходить из номера. Имейте в виду, я с вами еще не закончил.
Я пошел к выходу, потом вернулся и забрал со стола бутылку.
— Это я конфискую. Мне не нужны пьяные свидетели.
— А можно, я пойду к дяде? — спросило чадо дрожащим голосом.
Я поколебался, потом махнул рукой.
— Идите. Может быть, он сумеет убедить вас, что надо говорить правду.
Выскочив в коридор, я свернул к номеру Хинкуса, отпер дверь и ворвался внутрь. Везде горел свет: в прихожей, в туалетной, в спальне. Сам Хинкус, оскаленный, мокрый, сидел на корточках за кроватью. Посредине комнаты валялся сломанный стул, и Хинкус сжимал в руке одну из ножек.
— Это вы? — сказал он хрипло и выпрямился.
— Да! — сказал я. Вид его и какое-то безумное выражение налитых кровью глаз снова поколебали мое убеждение, что он врет и притворяется. Нужно быть великим артистом, чтобы так играть свою роль. Но я все-таки сказал свирепо: — Мне надоело слушать вранье, Хинкус! Вы мне соврали! Вы сказали, что вас схватили в восемь сорок. Но вас видели в коридоре после девяти! Вы будете мне говорить правду или нет?
На его лице промелькнула растерянность.
— Меня? После девяти?
— Да! Вы шли по коридору и свернули на лестничную площадку.
— Я? — Он вдруг судорожно хихикнул. — Я шел по коридору? — Он снова хихикнул, и еще раз, и еще, и вдруг весь затрясся от визгливого истерического хохота. — Я?.. Меня?.. Вот то-то и оно, инспектор! Вот то-то и оно! — проговорил он, захлебываясь. — Меня видели в коридоре... и я тоже видел меня... И я схватил меня... и я связал меня... и я замуровал меня в стену! Я — меня... Понимаете, инспектор? Я — меня!
Глава десятая
Спустившись в холл, я мрачно сказал хозяину:
— Там Хинкус совсем свихнулся. Есть у вас какое-нибудь успокаивающее посильнее?
— У меня всё есть, — ответил хозяин, нисколько не удивившись.
— Инъекцию сделать сумеете?
— Я всё умею.
— Вот и займитесь, — сказал я, протягивая ему ключ.
Голова у меня гудела. Было без пяти четыре. Я устал, осатанел и, главное, не испытывал никакого охотничьего азарта. Я слишком отчетливо понимал, что это дело мне не по плечу. Ни малейшего просвета, даже наоборот — чем дальше, тем хуже. Может быть, в отеле кто-то прячется, похожий на Хинкуса? Может быть, у Хинкуса действительно есть двойник — опасный гангстер, маньяк и садист? Это кое-что объяснило бы... убийство, страх Хинкуса, его истерику... Но зато тогда пришлось бы решить вопрос, как он сюда попал, где и как ему удается прятаться. У нас же здесь все-таки не Лувр и не Зимний дворец — у нас здесь «маленький уютный отель на двенадцать номеров; гарантируется полная приватность и совершенно домашний уют»... Ладно, займусь-ка я Мозесами.
Старик Мозес не пустил меня к себе в номер. Он вышел на стук в огромном восточном халате, с неизменной кружкой в руке и буквально выпер меня в коридор своим толстым брюхом.
— Вы намерены беседовать здесь? — устало спросил я.
— Да, намерен, — с вызовом ответил он, густо дохнув мне в лицо сложной и непонятной смесью запахов, — именно здесь. Полицейскому нечего делать в доме Мозеса.
— Тогда лучше пойдемте в контору, — предложил я.
— Н-ну... В контору... — Он отхлебнул из кружки. — В контору — еще куда ни шло. Хотя я не вижу, о чем нам с вами разговаривать. Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве — меня, Мозеса?
— Нет, — сказал я. — Упаси бог. Но ваши показания могут оказать неоценимую помощь следствию.
— Следствию! — Он презрительно фыркнул и снова отхлебнул из кружки. — Ну ладно, пойдемте... — Пока мы шли, он брюзжал: — Часы не могли найти, обыкновенные украденные часы, а туда же — убийство, следствие...
В конторе я усадил его в кресло, а сам сел за стол.
— Значит, ваши часы так и не нашлись? — спросил я.
Он негодующе воззрился на меня.
— А вы что, господин полицейский, надеялись, что они сами собой как-нибудь обнаружатся?
— Была у меня такая надежда, — признался я. — Но раз не обнаружились, ничего не поделаешь.
— Мне не нравится наша полиция, — заявил Мозес, пристально глядя на меня. — Мне не нравится этот отель. Какие-то убийства, какие-то обвалы... собаки, воры, шум среди ночи... Кого это вы поселили в моей комнате? Я же ясно сказал: весь коридор мой, за исключением каминной. Мне не нужна каминная. Как вы осмелились нарушить договор? Что это за бродяга расположился у меня в номере третьем?
— Он попал под обвал, — сказал я. — Он искалечен, обморожен. Было бы жестоко тащить его наверх.
— Но я вам заплатил за номер третий! Вы были обязаны спросить у меня разрешения!
Я не мог с ним спорить, у меня сил не было объяснять ему, что он с пьяных глаз перепутал меня с хозяином. Поэтому я просто сказал:
— Администрация отеля приносит вам свои извинения, господин Мозес, и обязуется завтра же восстановить статус-кво.
— Нищеброды! — прорычал господин Мозес и припал к кружке. — Но он, по крайней мере, приличный человек, этот бродяга из третьего номера? Или он тоже какой-нибудь вор?
— Это совершенно приличный человек, — успокоительно сказал я.
— Почему же в таком случае его сторожит этот ваш омерзительный пес?
— Это чистая случайность, — ответил я, закрывая глаза. — Завтра же все вернется в нормальное состояние, уверяю вас.
— Может быть, и покойник воскреснет? — ядовито осведомился паршивый старик. — Может быть, вы мне и это пообещаете? Я — Мозес, сударь! Альберт Мозес! Я не привык ко всем этим покойникам, собакам, божедомам, обвалам и нищебродам...
Я сидел с закрытыми глазами и ждал.
— Я не привык, чтобы к моей жене врывались среди ночи, — продолжал Мозес. — Я не привык проигрывать по триста крон за вечер каким-то заезжим фокусникам, выдающим себя за аристократов... Этот Барл... Бралд... Он же просто шулер! Мозес не садится за стол с шулерами! Мозес — это Мозес, сударь!..
Он еще долго бурчал, скворчал, брюзжал, шумно отхлебывал, рыгал и отдувался, и я на всю жизнь усвоил себе, что Мозес — это Мозес, что это Альберт Мозес, сударь, что он не привык к тому-то, тому-то и проклятому снегу по колено, а привык он к тому-то, тому-то и хвойным ваннам, сударь... Я сидел с закрытыми глазами и, чтобы отвлечься, старался представить себе, как он ложится спать, не выпуская из рук своей кружки, как он, храпя и посвистывая, бережно держит ее на весу и время от времени отхлебывает, не просыпаясь... Потом стало тихо.
— Вот так-то, инспектор, — сказал он нравоучительно и поднялся. — Запомните хорошенько то, что я вам сейчас сказал, и пусть это послужит вам уроком на всю жизнь. Это многому научит вас, сударь. Спокойной ночи.
— Одну минуточку, — сказал я. — Два пустяковых вопроса. — Он в негодовании открыл было рот, но я был начеку и не дал ему говорить. — Когда примерно вы покинули зал, господин Мозес?
— Примерно? — хрюкнул он. — И таким манером вы надеетесь раскрыть преступление? Примерно!.. Я могу дать вам самые точные сведения. Мозес ничего не делает примерно, иначе он бы не стал Мозесом... Может быть, вы все-таки разрешите мне сесть? — осведомился он ядовито.
— Да, простите, прошу вас.
— Благодарю вас, инспектор, — произнес он еще более ядовито и сел. — Так вот, я с госпожой Мозес, в номер которой вы столь неприличным образом ворвались нынешней ночью, не имея на то никакого права, да еще не один, да еще без стука, я уже не говорю об ордере или о чем-нибудь подобном, — я, естественно, не вправе ожидать от современной полиции соблюдения таких тонкостей закона, как бережное отношение к праву каждого честного человека пребывать в своем доме как в своей крепости, и в особенности, сударь, когда речь идет о супруге Мозеса, Альберта Мозеса, инспектор!..
— Да-да, это было опрометчиво, — сказал я. — Я приношу вам и госпоже Мозес самые искренние извинения.
— Я не могу принять ваши извинения, инспектор, до тех пор, пока не уясню себе с полной отчетливостью, что за человек поселен в номере третьем, принадлежащем мне, на каком основании он расположился в помещении, граничащем со спальней моей супруги, и почему его сторожит собака.
— Мы еще сами не уяснили себе с полной отчетливостью, кто этот человек, — сказал я, снова закрывая глаза. — Он потерпел аварию на автомобиле, он — калека, без руки, сейчас спит. Как только будет выяснена его личность, мы вам немедленно доложим, господин Мозес. — Я открыл глаза. — А теперь вернемся к тому моменту, когда вы с госпожой Мозес покинули столовую. Когда это было точно?
Он поднес кружку к губам и грозно посмотрел на меня.
— Меня удовлетворили ваши объяснения, — заявил он. — Выражаю надежду, что вы сдержите ваше обещание и доложите немедленно. — Он отхлебнул. — Итак, мы с госпожой Мозес встали из-за стола и покинули зал примерно... — Он прищурился с большой язвительностью и повторил: — Примерно, инспектор, в двадцать один час тридцать три минуты с секундами по местному времени. Это вас удовлетворяет? Отлично. Переходите к вашему второму и, я надеюсь, последнему вопросу.
— Мы еще не совсем покончили с первым, — возразил я. — Итак, вы вышли из зала в двадцать один тридцать три. А дальше?
— Что — дальше? — злобно спросил Мозес. — Что вы хотите этим сказать, молодой человек? Уж не хотите ли вы узнать, чем я занимался, когда вернулся в свой номер?
— Следствие было бы благодарно вам, сударь, — сказал я с чувством.
— Следствие? Мне нет дела до благодарности вашего следствия! Впрочем, мне нечего скрывать. Вернувшись в свой номер, я немедленно разделся и лег спать. И спал до тех пор, пока не поднялся этот отвратительный шум и возня в принадлежащем мне третьем номере. Только природная сдержанность и сознание того, что я — Мозес, не позволили мне нагрянуть немедленно и разогнать весь этот сброд с полицией во главе. Но имейте в виду, сдержанность моя имеет пределы, никаким бездельникам я не позволю...
— Да-да, и будете совершенно правы, — поспешно сказал я. — Еще один, последний вопрос, господин Мозес.
— Последний! — сказал он, угрожающе потрясая указательным пальцем.
— Не заметили ли вы, в какое примерно время госпожа Мозес покидала столовую?
Наступила жуткая пауза. Мозес, наливаясь синевой, глядел на меня вытаращенными мутными глазами.
— Кажется, вы осмеливаетесь предположить, что супруга Мозеса причастна к убийству? — сдавленным голосом произнес он. Я отчаянно замотал головой, но это не помогло. — И вы, кажется, осмеливаетесь рассчитывать на то, что Мозес в этой ситуации будет давать вам какие бы то ни было показания? Или вы, быть может, полагаете, что имеете дело не с Мозесом, сударь? Может быть, вы позволили себе вообразить, будто имеете дело с каким-нибудь одноруким бродягой, укравшим у меня драгоценные золотые часы? Или, быть может...
Я закрыл глаза. На протяжении последующих пяти минут я услыхал массу самых чудовищных предположений относительно своих намерений и своих замыслов, направленных против чести, достоинства, имущества, а также физической безопасности Мозеса, сударь, не какого-нибудь мерзкого пса, служащего очевидным рассадником блох, а Мозеса, Альберта Мозеса, сударь, вы способны понять это или нет?.. К концу этой речи я уже не надеялся получить сколько-нибудь вразумительный ответ. Я только с отчаянием думал, что уж до госпожи Мозес мне теперь не добраться никогда. Но получилось иначе. Мозес вдруг остановился, подождал, пока я открою глаза, и произнес с невыразимым презрением:
— Впрочем, это смешно — приписывать такой обыкновенной личности столь хитроумные замыслы. Смешно и недостойно Мозеса. Конечно, мы имеем здесь дело с элементарной чиновничье-полицейской бестактностью, обусловленной низким уровнем культурного и умственного развития. Я принимаю ваши извинения, сударь, и честь имею откланяться. Мало того. Взвесив все обстоятельства... Я же понимаю, что у вас недостанет благородства оставить в покое мою жену и избавить ее от ваших нелепых вопросов. Поэтому я разрешаю вам задать эти вопросы — не больше двух вопросов, сударь! — в моем присутствии. Немедленно. Следуйте за мной.
Внутренне ликуя, я последовал за ним. Он постучался в дверь госпожи Мозес и, когда она откликнулась, скрипуче проворковал:
— К вам можно, дорогая? Я не один...
К дорогой было можно. Дорогая в прежней позе возлежала под торшером, теперь уже полностью одетая. Она встретила нас своей чарующей улыбкой. Старый хрыч подсеменил к ней и поцеловал ей руку — тут я почему-то вспомнил, что он, по словам хозяина, лупит ее плеткой.
— Это инспектор, дорогая, — проскрипел Мозес, валясь в кресло. — Вы помните инспектора?
— Ну как я могла забыть нашего милого господина Глебски? — откликнулась красавица. — Садитесь, инспектор, сделайте одолжение. Чудная ночь, не правда ли? Столько поэзии!.. Луна...
Я сел на стул.
— Инспектор делает нам честь, дорогая, — объявил Мозес, — подозревая нас с вами в убийстве этого Олафа. Вы помните Олафа? Так вот, его убили.
— Да, я уже слыхала об этом, — сказала госпожа Мозес. — Это ужасно. Милый Глебски, неужели вы действительно подозреваете нас в этом кошмарном злодеянии?
Мне все это надоело. Хватит, подумал я. К чертовой матери.
— Сударыня, — сказал я сухо. — Следствием установлено, что вчера примерно в половине девятого вечера вы покидали столовую. Вы, конечно, подтверждаете это?
Старик негодующе заворочался в кресле, но госпожа Мозес опередила его.
— Ну разумеется, подтверждаю, — сказала она. — С какой стати я буду это отрицать? Мне понадобилось отлучиться, и я отлучилась.
— Насколько я понимаю, — продолжал я, — вы спустились сюда, в ваш номер, а в начале десятого вновь вернулись в столовую. Это так?
— Да, конечно. Правда, я не совсем уверена относительно времени, я не смотрела на часы... Но скорее всего, это было именно так.
— Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили, сударыня, видели ли вы кого-нибудь на пути из столовой и обратно в столовую.
— Да... кажется... — сказала госпожа Мозес. Она наморщила лобик, и я весь так и напрягся. — Ну конечно! — воскликнула она. — Когда я уже возвращалась, я увидела в коридоре парочку...
— Где? — быстро спросил я.
— Ну... сразу налево от лестничной площадки. Это был наш бедный Олаф и это забавное существо... я не знаю, юноша или девушка... Кто он, Мозес?
— Минуточку, — сказал я. — Вы уверены, что они стояли слева от лестничной площадки?
— Совершенно уверена. Они стояли, держась за руки, и очень мило ворковали. Я, конечно, сделала вид, будто ничего не заметила...
Вот она, заминочка Брюн, подумал я. Чадо вспомнило, что их могли видеть перед номером Олафа, и не успело ничего сообразить, а потому принялось врать, надеясь, что пронесет.
— Я — женщина, инспектор, — продолжала госпожа Мозес, — и я никогда не вмешиваюсь в дела окружающих. При других обстоятельствах вы бы не услышали от меня ни слова, но сейчас, мне кажется, я обязана быть вполне откровенной... Не правда ли, Мозес?
Мозес из своего кресла пробурчал что-то неопределенное.
— И еще, — продолжала госпожа Мозес. — Но это уже, наверное, не имеет особенного значения... Когда я спускалась по лестнице, мне повстречался этот маленький несчастный человек...
— Хинкус, — просипел я и откашлялся. У меня что-то застряло в горле.
— Да, Финкус... его, кажется, так зовут... Вы знаете, инспектор, ведь у него туберкулез. А ведь никогда не подумаешь, правда?
— Прошу прощения, — сказал я. — Когда вы встретили его, он поднимался по лестнице из холла?
— Даже полицейскому должно быть ясно, — раздраженно прорычал Мозес. — Моя жена ясно сказала вам, что она встретила этого Фикуса, когда спускалась по лестнице. Следовательно, он поднимался ей навстречу...
— Не сердитесь, Мозес, — ласково произнесла госпожа Мозес. — Инспектор просто интересуется деталями. Наверное, это ему важно... Да, инспектор, он поднимался мне навстречу и, по-видимому, именно из холла. Он шел не спеша и, кажется, глубоко задумавшись, потому что не обратил на меня никакого внимания. Мы разминулись и пошли каждый своей дорогой.
— Как он был одет?
— Ужасно! Какая-то кошмарная шуба... как это называется... тулуп! От него даже, простите, пахло... мокрой шерстью, псиной... Не знаю, как вы, инспектор, но я думаю: если у человека нет средств прилично одеваться, ему следует сидеть дома и изыскивать эти средства, а не выезжать в места, где бывает приличное общество.
— Я бы многим здесь посоветовал, — прорычал Мозес поверх кружки, — сидеть дома и не выезжать в места, где бывает приличное общество. Ну что, инспектор, вы наконец закончили?
— Нет, не совсем, — проговорил я медленно. — Еще один вопрос... Вернувшись к себе после окончания бала, вы, сударыня, наверное, легли спать и крепко заснули?
— Крепко заснула?.. Да как вам сказать... Так, подремала немножко, я чувствовала себя возбужденной — вероятно, выпила немного больше, чем следовало...
— Но, вероятно, вас что-то разбудило? — сказал я. — Ведь когда я позже так неловко ворвался в ваш номер — я приношу вам глубочайшие извинения, — вы не спали...
— Ах, вот вы о чем... Не спала... Да, действительно не спала, но я не могу сказать, инспектор, чтобы меня что-то разбудило. Просто я чувствовала, что сегодня мне как следует не заснуть, и решила почитать немного. И вот, как видите, читаю до сих пор... Впрочем, если вы хотели узнать, слышала ли я ночью какой-нибудь подозрительный шум, то я могу твердо сказать: нет, не слышала.
— Никакого шума? — удивился я.
Она посмотрела на Мозеса с какой-то, как мне показалось, растерянностью. Я не спускал с нее глаз.
— По-моему, никакого, — сказала она неуверенно. — А вы, Мозес?
— Абсолютно никакого, — решительно сказал Мозес. — Если не считать отвратительной возни, поднятой этими господами вокруг нищеброда...
— И никто из вас не слышал даже шума обвала? Не ощутил сотрясения?
— Какого обвала? — удивилась госпожа Мозес.
— Не волнуйтесь, дорогая, — сказал Мозес. — Ничего страшного. Неподалеку в горах случился обвал, я расскажу вам об этом после... Ну что, инспектор? Теперь уже, может быть, достаточно?
— Да, — сказал я. — Теперь достаточно. — Я встал. — Еще один, самый последний вопрос.
Господин Мозес зарычал — совсем как рассерженный Лель, — но госпожа Мозес благосклонно кивнула:
— Пожалуйста, инспектор.
— Сегодня днем, незадолго до обеда, вы поднимались на крышу, госпожа Мозес...
Она рассмеялась и перебила меня:
— Нет, я не поднималась на крышу. Я поднималась из холла на второй этаж и по рассеянности, в задумчивости, пошла дальше по этой ужасной чердачной лестнице. Я почувствовала себя очень глупо, когда увидела вдруг перед собой дверь, какие-то доски... я даже не сразу поняла, куда я попала...
Мне очень хотелось спросить ее, зачем это она поднималась на второй этаж. Я представления не имел, что ей могло понадобиться на втором этаже, хотя и можно было предположить, что речь шла об амурах с Симонэ, в которые я случайно вмешался. Но тут я посмотрел на старика, и все это вылетело у меня из головы. Потому что на коленях у Мозеса лежала плетка — мрачный черный арапник с толстой рукояткой и с многочисленными витыми хвостами, в которых поблескивал металл. Я ужаснулся и отвел глаза.
— Благодарю вас, сударыня, — пробормотал я. — Вы оказали большую помощь следствию, сударыня.
Чувствуя себя безнадежно усталым, я дотащился до холла и присел отдохнуть рядом с хозяином. Жуткое видение арапника все еще стояло у меня перед глазами, и, помотав головой, я с трудом отогнал его. Это не мое дело. Это дело семейное, меня это не касается... Глаза у меня резало, как от песка. Наверное, мне следовало бы поспать — хотя бы часа два. Мне предстояло еще допросить незнакомца, и вторично допросить чадо, и вторично допросить Кайсу, для всего этого мне понадобятся силы, и поэтому мне надо поспать. Но я чувствовал, что мне сейчас не заснуть. По отелю бродят двойники Хинкуса. Чадо дю Барнстокра врет. Да и с госпожой Мозес тоже не все ладно. Либо она спала мертвым сном, и тогда непонятно, почему она проснулась и почему врет, что почти не спала. Либо она не спала, и тогда непонятно, почему она не слышала обвала и возни в соседней комнате. И совсем непонятно, что все-таки произошло с Симонэ... Слишком много сумасшедших в этом деле, подумал я вяло. Сумасшедших, пьяных и дур... И вообще я, наверное, действую неправильно. Как бы поступил на моем месте Згут? Он немедленно отобрал бы всех, у кого хватит силы свернуть шею двухметровому викингу, и работал бы только с ними. А я вожусь с этим слабосильным чадом, с плюгавым шизофреником Хинкусом, со старым алкоголиком Мозесом... Да и не в этом дело. Ну, найду я убийцу. А дальше? Это же типичный случай убийства в закрытой комнате. Мне сроду не доказать, как убийца туда вошел и как он оттуда вышел... Эх, беда. Кофе, что ли, выпить?
Я посмотрел на хозяина. Хозяин прилежно нажимал клавиши арифмометра и что-то записывал в счетоводную книгу.
— Послушайте, Алек, — сказал я. — Может в вашем отеле укрыться, оставаясь незамеченным, двойник Хинкуса?
Хозяин поднял голову и посмотрел на меня.
— Именно двойник Хинкуса? — деловито спросил он. — Не кто-нибудь еще?
— Да. Именно двойник Хинкуса, Алек. В вашем отеле живет двойник Хинкуса. Он не платит за постой, Алек. Он, должно быть, ворует продукты, подумайте об этом, Алек!
Хозяин подумал.
— Не знаю, — сказал он. — Ничего такого я не заметил. Я чувствую только одно, Петер. Вы заблуждаетесь. Вы идете по самому естественному пути, и именно поэтому вы заблуждаетесь особенно сильно. Вы исследуете алиби, вы собираете улики, вы ищете мотивы. А мне кажется, что в этом деле обычные понятия вашего искусства теряют свой смысл, как понятие времени при сверхсветовых скоростях...
— Это и есть ваше ощущение? — горько спросил я.
— Что вы имеете в виду?
— Да всю эту вашу философию насчет алиби при сверхсветовых скоростях. У меня голова пухнет, а вы черт знает что городите. Принесите уж лучше кофе.
Хозяин встал.
— Вы все-таки еще не созрели, Петер, — сказал он. — А я жду, когда вы наконец созреете.
— Зачем это вам надо? Я уже перезрел, я скоро упаду.
— Не упадете! — успокоил меня хозяин. — И вы еще далеко не созрели. А вот когда вы созреете, когда я увижу, что вы готовы, тогда я вам кое-что расскажу.
— Расскажите сейчас, — вяло попросил я.
— Сейчас рассказывать бессмысленно. Вы отмахнетесь и забудете. А я хочу дождаться момента, когда мои слова покажутся вам единственным ключом к пониманию всего этого дела.
— Господи, — пробормотал я. — Могу себе представить, что это за слова!
Хозяин снисходительно улыбнулся и направился к кухне. На пороге он остановился и предложил:
— А хотите, я сейчас расскажу вам, что именно почудилось нашему великому физику?
— Ну, попробуйте, — сказал я.
— Наш великий физик залез в постель к госпоже Мозес и обнаружил там вместо живой женщины бездыханный манекен. Куклу, Петер, холодную куклу.
Глава одиннадцатая
Он стоял на пороге и, ухмыляясь, глядел на меня.
— Ну-ка, подите сюда, — сказал я. — Рассказывайте.
— А кофе?
— Черт с ним, с кофе! Я же вижу, что вы что-то знаете. Не морочьте мне голову, выкладывайте все как есть.
Он вернулся к столику, но садиться не стал.
— Я не знаю, как все есть, — сказал он. — Я могу только кое-что предполагать.
— Откуда вы знаете, что обнаружил Симонэ?
— Ага, значит, я угадал... — Он сел и удобно развалился. — Впрочем, это ясно было по вашему обалделому виду, Петер. Согласитесь, это вышло у меня довольно эффектно...
— Слушайте, Алек, — сказал я. — Я не стану скрывать: вы мне нравитесь.
— Вы мне тоже, — сказал он.
— Заткнитесь. Вы мне нравитесь. Но это еще ничего не значит. Я не подозреваю вас, Алек. У меня, к сожалению, нет никаких оснований вас подозревать. Но в этом отношении вы ничем не отличаетесь от остальных... Я никого не подозреваю. А мне надо, мне уже пора кого-то подозревать.
— Не давайте себе воли! — сказал хозяин, подняв толстый палец.
— Я вам сказал: заткнитесь. Так вот, если вы будете морочить мне голову, то я начну вас подозревать. У вас будут неприятности, Алек. Я очень неопытен в такого рода делах, и потому у вас могут быть очень большие неприятности. Вы представить себе не можете, сколько неприятностей может причинить доброму гражданину неопытный полицейский.
— Ну, раз так, — сказал он, — тогда конечно. Значит, откуда я знаю, что увидел господин Симонэ в спальне госпожи Мозес...
— Да, — сказал я. — Откуда?
Он сидел в своем кресле, широкий, кряжистый, жовиальный, невыносимо довольный собой.
— Значит, так. Начнем с теории. Колдуны и знахари некоторых малоисследованных племен Центральной Африки издревле владеют искусством возвращать видимость жизни своим умершим соплеменникам...
Я застонал, и хозяин повысил голос:
— Такое явление реального мира — мертвый человек, имеющий внешность живого и совершающий, на первый взгляд, вполне осмысленные и самостоятельные действия, — носит название зомби. Строго говоря, зомби не есть мертвец. Можно сказать, что зомби — это третье состояние живого организма. А если использовать терминологию современной науки, то зомби функционально представляет собой очень точный биологический механизм, выполняющий...
— Слушайте, Алек, — утомленно сказал я. — Я смотрю телевизор и время от времени хожу в кино. Все эти чудовища Франкенштейна, Серые Девы, Джоны Кровавые Пузыри, Дракулы...
— Все это порождения невежественного воображения, — с достоинством возразил хозяин. — А Дракула — это вообще...
— Мне все это неинтересно. Я понимаю: вы репетируете свою речь перед газетчиками. Но мне-то все это неинтересно! Вы обещали рассказать что-то насчет госпожи Мозес и Симонэ. Вот и рассказывайте! Вы что, тоже залезали к ней в постель? И тоже претерпели, мягко выражаясь, разочарование?
Некоторое время он грустно смотрел на меня.
— Да, — сказал он наконец с сожалением. — Так я и думал. Вы еще не созрели... Ну, хорошо. — Он вздохнул. — Пусть будут факты без теории. Шесть дней тому назад, когда мой отель осчастливили посещением господин и госпожа Мозес, со мною имело место следующее происшествие. Произведя все необходимые отметки в паспортах указанных господ, я отправился в номер господина Мозеса с целью вернуть ему эти паспорта. Я постучался. Я был несколько рассеян и потому, не дожидаясь разрешения, отворил дверь. Я был немедленно наказан за нарушение элементарных норм приличия. Я увидел в кресле посередине комнаты то, что при желании можно было бы назвать госпожой Мозес. Но это не была госпожа Мозес. Это была большая, в натуральную величину, красивая кукла, очень похожая на госпожу Мозес и одетая в точности как она. Сейчас вы спросите меня, почему я уверен, что это была кукла, а не госпожа Мозес. В ответ я мог бы перечислить вам некие конкретности: неестественность позы, остекленелый взгляд, абсолютная неподвижность черт и так далее. Но в этом, по-моему, нет никакой необходимости. Всякий нормальный человек, как мне кажется, способен в течение нескольких секунд сообразить, что перед ним: манекенщица или манекен. Эти несколько секунд у меня были. А затем я был грубо схвачен за плечо и выдворен в коридор. Это грубое, но вполне оправданное действие произвел надо мною господин Мозес, который в это время, по-видимому, осматривал апартаменты своей супруги и набросился на меня сзади...
— Кукла... — сказал я задумчиво.
— Зомби, — мягко поправил меня хозяин.
— Кукла... — повторил я, не обращая на него внимания. — Какой у него багаж?
— Несколько обычных чемоданов, — сказал хозяин. — И гигантский, окованный железом, старинный дорожный сундук. Он привез с собой четверых носильщиков, и бедняги измучились, затаскивая сундук в дом. Разворотили мне весь косяк...
— Ну что ж, — сказал я, подумав. — В конце концов, это его личное дело. Я слыхал о миллионере, который повсюду таскал за собой свою коллекцию ночных горшков... Если человеку нравится иметь манекен своей супруги в натуральную величину... что ж, денег у него много, делать ему явно нечего... Между прочим, вполне возможно, что он заметил поползновения нашего Симонэ, понял все и подсунул ему вместо жены эту самую куклу... Черт побери, может быть, он возит с собой эту куклу именно для таких вот случаев! Судя по поведению госпожи Мозес... — Я представил себя на месте Симонэ и содрогнулся. — Ей-богу, славная шутка, — сказал я.
— Ну вот вы все и объяснили, — сказал хозяин негромко.
Тон его мне не понравился. Некоторое время мы смотрели друг на друга. Он все еще был мне симпатичен. Но черт его побери, зачем ему это нужно — забивать мне мозги всей этой африканской чепухой? Я же все-таки не репортер, и рекламе этого заведения в ущерб собственной репутации я способствовать не намерен... Нет, хватит с меня. Больше я с господином Алеком Сневаром на эти темы не разговариваю. Если у него и есть цель сбить меня с толку, это ему не удастся. Он только ухудшит свое собственное положение. Ему не следовало бы обращать на себя слишком много моего внимания...
— Вот что, — сказал я. — Вы мне мешаете, Алек. Сидите здесь, а я пойду в каминную. Я должен хорошенько подумать.
— Уже без четверти пять, — напомнил хозяин.
— Ну и что? Спать сегодня все равно не придется. Имейте в виду, Алек, у меня вовсе нет впечатления, будто события закончились. Поэтому оставайтесь здесь в холле и будьте наготове.
— Ну что ж, надо так надо, — сказал хозяин.
Я прошел в каминную (Лель опять поворчал на меня), взял кочергу и принялся мешать тлеющие угли. Итак, происшествие с Симонэ более или менее объяснилось, и его можно выкинуть из головы. Или наоборот, нельзя выкидывать ни в коем случае, потому что если в одиннадцать часов вечера в номере госпожи Мозес была кукла, то где была сама госпожа Мозес? Шутка, конечно, на славу... но есть в ней что-то чрезмерно громоздкое... Шутка ли? Может быть, попытка устроить алиби?.. Да нет, какое, к черту, алиби — ночь, темно, установить это алиби можно только на ощупь, а на ощупь получается не алиби, а шутка. Возможно, расчет был на то, что у бедняги Симонэ сдадут нервы, что он в ужасе заорет, поднимет всех на ноги, начнется скандал, тарарам, переполох... а что дальше? И главное, при чем здесь кукла? Все это можно было устроить без всякой куклы... Собственно, что меня здесь смущает? Только одно: комната Симонэ находится рядом с комнатой Олафа. Можно предположить, например, следующее: Мозесам нужно было, чтобы комната Симонэ, начиная с одиннадцати часов и в течение некоторого времени, была пуста. Вот что меня смущает. Но чтобы отвлечь господина Симонэ, совсем не нужна кукла. Конечно, рассуждая гипотетически, кукла могла бы повергнуть Симонэ в глубокий и долгий обморок, но чтобы отвлечь Симонэ, достаточно было самой госпожи Мозес. Это был бы самый естественный и надежный способ. И раз прибегают к такому неестественному и ненадежному способу, как кукла, значит, надо было, чтобы госпожа Мозес находилась где-то в другом месте. Госпожа Мозес... хрупкая, изнеженная, до кретинизма светская госпожа Мозес... Нет, все это никуда меня не ведет. Окончательно выбрасывать из головы славную шутку не стоит, но и пользы от этой истории пока не видно...
То есть на редкость мерзкая ситуация: все нити никуда не ведут. Во-первых, нет ни одного подозреваемого. Во-вторых, абсолютно непонятно, как произошло преступление. Непонятно самое главное. Бог с ним, с убийцей! Объясните мне, как он убил! Как? Окно открыто, но никаких следов на подоконнике, никаких следов на снегу, на карнизе. Ни снизу, ни справа, ни слева к окну подобраться нельзя. Остается одно — сверху. С крыши по веревке. Но тогда были бы следы на краю крыши. Можно, конечно, сходить и посмотреть снова, но я точно помню: снег разрыт только рядом с шезлонгом Хинкуса. Теперь уже ничего больше не остается, кроме Карлсона с пропеллером в заднице. Влетел, свернул соотечественнику шею и вылетел... Так что в запасе у меня только два паршивеньких предположеньица. Первое — это всякие потайные люки, замаскированные дверцы и двойные стены. А второе — какой-то гений изобрел новое техническое приспособление, позволяющее поворачивать ключ снаружи, не оставляя на нем никаких следов...
Оба предположения указывают прямо на владельца дома и механика-изобретателя. Так. Ну-с, а как выглядит у нас алиби этого человека? До половины десятого он безвылазно сидит за карточным столом. Начиная примерно с без пяти десять и до момента обнаружения трупа он фактически либо у меня на глазах, либо где-то в пределах слышимости. У него остается на убийство примерно двадцать — двадцать пять минут, когда его не видит никто либо видит только Кайса, которой он, по его словам, задает трепку. Таким образом, теоретически он может быть убийцей, если знает потайной ход или владеет средством поворачивать ключ снаружи, не оставляя следов... Непонятны мотивы (не для рекламы же!), психологически совершенно неоправданно все его поведение, но, повторяю, теоретически он мог убить. Запомним это и пойдем дальше.
Дю Барнстокр. Алиби не имеет. Но он хилый старик, у него просто не хватит сил свернуть человеку шею... Симонэ. Алиби не имеет. Шею свернуть мог бы — парень крепкий, к тому же слегка не в себе. Непонятно, как попал в комнату к Олафу. А если попал, то непонятно, как оттуда ушел. Теоретически, конечно, мог случайно обнаружить пресловутую потайную дверь. Непонятны мотивы, непонятно все поведение после убийства. Ничего не понятно. Хинкус... Двойник Хинкуса... Хорошо бы выпить еще кофе. Хорошо бы плюнуть на все и завалиться спать...
Брюн. Да, это единственная ниточка, которая пока не оборвалась. Этот ребенок мне солгал. Ребенок видел госпожу Мозес, но сказал, что не видел. Ребенок любезничал с Олафом у дверей его номера, но сказал, что дал ему пощечину у дверей столовой... И тут я вдруг вспомнил. Я сидел вот здесь, в этом кресле. Пол дрогнул, послышался гул обвала. Я посмотрел на часы, было две минуты одиннадцатого, и тут наверху громко хлопнула дверь. Именно наверху. Кто-то с силой захлопнул дверь. Кто? Симонэ в это время брился. Дю Барнстокр спал и, возможно, проснулся именно от этого стука. Хинкус лежал связанный под столом. Хозяин и Кайса были в кухне. Мозесы были у себя. Значит, дверью могли хлопнуть либо Олаф, либо Брюн, либо убийца. Например, двойник Хинкуса... Я бросил кочергу и побежал наверх.
Номер чада был пуст, и я постучался к дю Барнстокру. Чадо, подперев кулаками щеки, уныло сидело за столом. Дю Барнстокр, закутавшись в шотландский плед, клевал носом в кресле у окна. Оба они так и вскинулись, когда я вошел.
— Снимите очки! — резко приказал я чаду, и чадо немедленно повиновалось.
Да, это была девушка. И прехорошенькая, хотя глаза у нее опухли и покраснели от слез. Подавив вздох облегчения, я сел напротив и сказал:
— Вот что, Брюн. Перестаньте запираться. Лично вам ничего не грозит. Я не считаю вас убийцей, так что можете не врать. В девять часов десять минут госпожа Мозес видела вас с Олафом здесь... в коридоре, у дверей его номера. Вы сказали мне неправду. Вы расстались с Олафом не у дверей столовой. Где вы с ним расстались? Где, когда и при каких обстоятельствах?
Некоторое время она смотрела на меня, губы ее дрожали, покрасневшие глаза снова наполнились слезами. Потом она закрыла лицо ладонями.
— Мы были у него в номере, — сказала она.
Дю Барнстокр жалобно застонал.
— Нечего стонать, дядя! — сказала Брюн, немедленно рассвирепев. — Ничего непоправимого не произошло. Мы целовались, и было довольно весело, только холодно, потому что у него все время было открыто окно. Я не помню, сколько времени все это продолжалось. Помню, он вытащил из кармана что-то вроде ожерелья, какие-то бусы, и все хотел надеть мне на шею, но тут раздался грохот, и я сказала: «Слушайте — лавина!» И он вдруг отпустил меня и схватился за голову, как будто что-то вспомнил... Знаете, как люди хватаются за голову, когда что-то вспоминают, что-то важное... Это длилось буквально несколько секунд. Он бросился к окну, но сейчас же вернулся, схватил меня за плечи и буквально выкинул в коридор. Я чуть не грохнулась, а он сразу же с силой захлопнул за мной дверь. При этом он ничего не говорил, только выругался шепотом, и еще я помню, как он повернул ключ в замке. Больше я его не видела. Я дико разозлилась, потому что он поступил по-хамски, да еще обругал меня, и поэтому я сразу пошла к себе и напилась...
Дю Барнстокр снова застонал.
— Так, — сказал я. — Он схватился за голову, словно что-то вспомнил, и кинулся к окну... Может быть, его кто-нибудь позвал?
Брюн затрясла головой.
— Нет. Я ничего не слышала, только шум обвала.
— И ушли вы сразу же? Не задерживались у дверей ни на секунду?
— Сразу же. Я дико разозлилась.
— Хорошо. А как развивались действия после того, как вы с ним вышли из столовой? Повторите снова.
— Он сказал, что хочет мне что-то показать, — заговорила она, нагнув голову. — Мы вышли в коридор, и он потянул меня к себе в номер. Я, конечно, сопротивлялась... ну, в общем, мы дурачились. Потом, когда мы уже стояли у его дверей...
— Стоп. В прошлый раз вы сказали, что видели Хинкуса.
— Да, видели. Сразу, как только мы вышли в коридор. Он как раз в этот момент сворачивал из коридора на лестницу.
— Так. Продолжайте.
— Когда мы уже стояли у дверей Олафа, появилась эта Мозесиха. Она, конечно, сделала вид, что нас не заметила, но мне стало неловко... Противно, когда шляются вокруг и пялят на тебя глаза. Н-ну... и мы зашли в номер к Олафу.
— Понятно. — Я покосился на Барнстокра. Старик сидел, возведя очи горе. Так ему и надо. Вечно эти дядюшки воображают, будто у них под крылышком произрастают ангелочки. А эти ангелочки тем временем векселя подделывают. — Ну, ладно. Вы что-нибудь пили у Олафа?
— Я?
— Меня интересует, что пил Олаф.
— Ничего. Мы не пили — ни он, ни я.
— Теперь так... гм... Вы не заметили... м-м... Вы не заметили какого-нибудь странного запаха?
— Нет. Там был очень чистый, свежий воздух.
— Я не о комнате. Черт возьми, когда вы целовались, вы не заметили чего-нибудь странного? Странного запаха, я имею в виду...
— Ничего я такого не заметила, — сказала Брюн сердито.
Некоторое время я пытался поделикатнее сформулировать следующий вопрос, потом отчаялся и спросил напрямик:
— Есть предположение, что Олафа перед убийством отравили медленно действующим ядом. Вы не заметили ничего такого, что подтверждало бы это предположение?
— А что такого я могла заметить?
— Обычно заметно, когда человек плохо себя чувствует, — пояснил я. — Особенно это заметно, если на ваших глазах он чувствует себя все хуже и хуже.
— Ничего такого не было, — решительно сказала Брюн. — Он чувствовал себя прекрасно.
— Свет вы не зажигали?
— Нет.
— А из того, что он говорил, вы не помните ничего странного?
— Я вообще ничего не помню, что он там говорил, — ответила Брюн тихо. — Это был обычный треп. Шуточки, остроты, хохмы... Про мотоциклы мы с ним говорили, про лыжи. По-моему, он был хороший механик. Во всех двигателях разбирался...
— И он не показал вам ничего интересного? Он ведь собирался вам что-то показать...
— Да нет, конечно. Вы что — не понимаете? Это было просто так сказано... ну, для трепа...
— Когда случился обвал, вы сидели или стояли?
— Стояли.
— Где?
— У самых дверей. Мне уже надоело, и я собиралась уходить. И тут он стал напяливать на меня это ожерелье...
— А вы уверены, что он кинулся от вас именно к окну?
— Н-ну, как вам сказать... Он схватился за голову, повернулся ко мне спиной, сделал шаг или два к окну... в сторону окна... ну, я не знаю, как вам еще сказать, может быть не к окну, конечно, но я просто ничего в комнате больше не видела, кроме окна...
— Вам не кажется, что, кроме вас, в комнате мог быть кто-нибудь еще? Может быть, вы сейчас вспомните какие-нибудь шорохи, странные звуки, на которые тогда не обратили внимания...
Она задумалась.
— Да нет, было тихо... Какой-то небольшой шум слышался, но за стеной. Олаф еще сострил, что это Симонэ у себя в номере бродит по стенам... А больше ничего не было.
— А шум действительно доносился от Симонэ?
— Да, — уверенно сказала Брюн. — Мы тогда уже стояли, и шум шел слева. Ну, самый обычный шум. Шаги, вода из крана...
— Олаф при вас передвигал какую-нибудь мебель?
— Мебель?.. А, да, было. Это он заявил, что не выпустит меня, и придвинул к двери кресло... Ну, потом, конечно, отодвинул.
Я встал.
— На сегодня — всё, — сказал я. — Ложитесь спать. Больше я вас сегодня не буду беспокоить.
Дю Барнстокр тоже поднялся и двинулся ко мне с протянутыми руками.
— Дорогой инспектор! Вы, конечно, понимаете, что я понятия не имел...
— Да, дю Барнстокр, — сказал я. — Дети растут, дю Барнстокр. Все дети, даже дети покойников. Впредь никогда не позволяйте ей носить черные очки, дю Барнстокр. Глаза — это зеркало души.
Я оставил их поразмыслить над этими сокровищами полицейской мудрости, а сам спустился в холл.
— Вы реабилитированы, Алек, — объявил я хозяину.
— А разве я был осужден? — удивился он, поднимая глаза от арифмометра.
— Я хочу сказать, что снимаю с вас все подозрения. Теперь у вас стопроцентное алиби. Но не воображайте, что это дает вам право опять забивать мне голову зомбизмом-момбизмом... Не перебивайте меня. Сейчас вы останетесь здесь и будете сидеть, пока я не разрешу вам встать. Имейте в виду, что с этим одноруким парнем первым должен говорить я.
— А если он проснется раньше вас?
— Я не собираюсь спать, — сказал я. — Я хочу обыскать дом. Если этот бедняга проснется и позовет кого-нибудь, даже маму, немедленно пошлите за мной.
— Слушаюсь, — сказал хозяин. — Один вопрос. Распорядок дня в отеле остается прежним?
Я подумал.
— Да, пожалуй. В девять часов завтрак. А там видно будет... Кстати, Алек, когда, по-вашему, можно ожидать здесь кого-нибудь из Мюра?
— Трудно сказать. Раскапывать завал они, может быть, начнут даже завтра. Я помню примеры такой оперативности... Но в то же время они прекрасно знают, что нам здесь ничего не грозит... Возможно, дня через два прилетит на вертолете Цвирик, наш горный инспектор... если у него в других местах все благополучно. Вся беда в том, что им сначала нужно узнать про обвал... Короче говоря, на завтрашний день я бы не рассчитывал...
— То есть на сегодняшний?
— Да, на сегодняшний... Но завтра кто-нибудь может прилететь.
— Передатчика у вас нет?
— Ну, откуда? И главное, зачем? Это мне не выгодно, Петер.
— Понимаю, — сказал я. — Значит, завтра...
— За завтра я тоже не ручаюсь, — возразил хозяин.
— Одним словом, в ближайшие два-три дня... Хорошо. Теперь вот что, Алек. Предположим, вам понадобилось спрятаться в этом доме. Надолго, на несколько суток. Где бы вы спрятались?
— Гм... — сказал хозяин с сомнением. — Вы все-таки думаете, что в доме есть посторонний человек?
— Где бы вы спрятались? — повторил я.
Хозяин покачал головой.
— Обманывают вас, — сказал он. — Честное слово, обманывают. Здесь негде спрятаться. Двенадцать номеров, из них только два пустуют, но Кайса убирает их каждый день, она бы заметила. Человек всегда оставляет после себя всякий мусор, а у нее бзик — чистота... Подвал — он у меня закрыт снаружи на висячий замок... Чердака нет, в пространство между крышей и потолком едва руку просунешь... Служебные помещения тоже все закрываются снаружи, и, кроме того, мы там целый день крутимся, то я, то Кайса. Вот, собственно, и все.
— А верхняя душевая? — спросил я.
— Правильно. Верхняя душевая имеет место, и туда мы давно не заглядывали. И еще, может быть, стоит заглянуть в генераторную — туда я тоже нечасто наведываюсь. Посмотрите, Петер, поищите...
— Давайте ключи, — сказал я.
Я посмотрел и поискал. Я облазил подвал, заглянул в душевую, обследовал гараж, котельную, генераторную, влез даже в подземный склад солярки — я нигде ничего не обнаружил. Естественно, я и не ожидал ничего обнаружить, это было бы слишком просто, но проклятая чиновничья добросовестность не позволила мне оставлять в тылу белые пятна. Двадцать лет беспорочной службы — это двадцать лет беспорочной службы: в глазах начальства, да и в глазах подчиненных тоже всегда лучше выглядеть добросовестным болваном, чем блестящим, хватающим вершки талантом. И я шарил, ползал, пачкался, дышал пылью и дрянью, жалел себя и ругал дурацкую судьбу.
Когда я, злой и грязный, выбрался из подземного склада, уже рассветало. Луна побледнела и склонилась к западу. Серые громады скал подернулись сиреневой дымкой. И какой же свежий, сладкий, морозный воздух наполнял долину! Пропади оно все пропадом!..
Я уже подходил к дому, когда дверь распахнулась и на крыльцо вышел хозяин.
— Ага, — произнес он, увидев меня. — А я как раз за вами. Этот бедняга проснулся и зовет маму.
— Иду, — сказал я, отряхивая пиджак.
— Собственно, он зовет не маму, — сказал хозяин, — он зовет Олафа Андварафорса.
Глава двенадцатая
Увидев меня, незнакомец живо наклонился вперед и спросил:
— Вы — Олаф Андварафорс?
Такого вопроса я не ожидал. Совсем не ожидал. Я поискал глазами стул, придвинул стул к кровати, неторопливо уселся и только тогда посмотрел на незнакомца. Был большой соблазн ответить утвердительно и посмотреть, что из этого выйдет. Но я не контрразведчик и не сыщик. Я честный полицейский чиновник. Поэтому я ответил:
— Нет. Я не Олаф Андварафорс. Я инспектор полиции, и зовут меня Петер Глебски.
— Да? — сказал он удивленно, но без всякого беспокойства. — Но где же Олаф Андварафорс?
По-видимому, он вполне оправился после вчерашнего. Тощее лицо его порозовело, кончик длинного носа, такой белый вчера, теперь был красен. Он сидел на кровати, закрывшись до пояса одеялом, ночная рубашка Алека была ему явно велика, ворот висел хомутом и обнажал острые ключицы и бледную безволосую кожу на груди. И на лице его не было растительности — только несколько волосков на месте бровей да редкие белесые ресницы. Он сидел, наклонившись вперед, и рассеянно наматывал на левую руку пустой рукав правой.
— Прошу прощения, — сказал я, — но предварительно я должен задать вам несколько вопросов.
На эти мои слова незнакомец не ответил ничего. Лицо его приняло странное выражение — до того странное, что я не сразу понял, в чем дело. А дело было в том, что одним глазом он уставился на меня, а другой глаз закатил под лоб, так что его почти не стало видно. Некоторое время мы молчали.
— Так вот, — сказал я. — Прежде всего хотелось бы узнать, кто вы такой и как вас зовут.
— Луарвик, — сказал он быстро.
— Луарвик... А имя?
— Имя? Луарвик.
— Господин Луарвик Луарвик?
Он снова помолчал. Я боролся с неловкостью, какую всегда испытываешь, разговаривая с сильно косоглазыми людьми.
— Приблизительно да, — сказал он наконец.
— В каком смысле — приблизительно?
— Луарвик Луарвик.
— Хорошо. Допустим. Кто вы такой?
— Луарвик, — сказал он. — Я — Луарвик. — Он помолчал. — Луарвик Луарвик. Луарвик Л. Луарвик.
Он выглядел достаточно здоровым и совершенно серьезным, и это удивляло больше всего. Впрочем, я не врач.
— Я хотел узнать, чем вы занимаетесь.
— Я механик, — сказал он. — Механик-водитель.
— Водитель чего? — спросил я.
Тут он уставился на меня обоими глазами. Он явно не понимал вопроса.
— Хорошо, оставим это, — поспешно сказал я. — Вы иностранец?
— Очень, — сказал он. — В большой степени.
— Вероятно, швед?
— Вероятно. В большой степени швед.
Что он — издевается надо мной? — подумал я. Непохоже. Скорее, у него вид человека, припертого к стене.
— Зачем вы сюда приехали? — спросил я.
— Здесь есть Олаф Андварафорс. Он вам все расскажет. Я не могу.
— Вы ехали к Олафу Андварафорсу?
— Да.
— Попали под обвал?
— Да.
— Ехали на автомобиле?
Он подумал.
— Машина, — сказал он.
— Зачем вам нужен Андварафорс?
— Я имею с ним дело.
— Какое именно?
— Я имею с ним дело, — повторил он. — С ним. Он расскажет.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я обернулся. На пороге, держа кружку на отлете, стоял Мозес.
— Сюда нельзя, — сказал я резко.
Мозес из-под нависших бровей разглядывал незнакомца. На меня он не обратил никакого внимания. Я вскочил и пошел на него грудью.
— Прошу вас немедленно выйти, господин Мозес!
— Не орите на меня, — неожиданно миролюбиво предложил Мозес. — Могу же я полюбопытствовать, кого вы поселили в моем помещении.
— Не сейчас, позже... — Я стал постепенно, но настойчиво закрывать дверь.
— Извольте, извольте... — бурчал Мозес, вытесняемый в коридор. — Я, конечно, мог бы протестовать...
Я закрыл дверь и снова повернулся к Луарвику Л. Луарвику.
— Это был Олаф Андварафорс? — спросил Луарвик.
— Нет, — сказал я. — Олаф Андварафорс убит сегодня ночью.
— Убит, — повторил Луарвик. В голосе его не было никаких эмоций. Ни удивления, ни страха, ни горя. Как будто я сообщил ему, что Олаф на минутку вышел и сейчас вернется. — Мертвый? Олаф Андварафорс?
— Да.
— Нет, — сказал Луарвик. — Вы неточно знаете.
— Я знаю совершенно точно. Я видел его мертвым. Сам.
— Я хочу посмотреть.
— Зачем это вам? Я понял так, что вы не знаете его в лицо.
— Я имею с ним дело, — сказал Луарвик.
— Но я же говорю вам: он убит. Умер. Его убили.
— Хорошо. Я хочу посмотреть.
Меня вдруг осенило — я вспомнил про чемодан.
— Он должен был вам что-нибудь передать?
— Нет, — ответил он равнодушно. — Мы должны говорить. Я — с ним.
— О чем?
— Я — с ним. С ним.
— Слушайте, господин Луарвик, — сказал я. — Олаф Андварафорс мертв. Его убили. Я расследую убийство. Ищу убийцу. Понимаете? Мне надо знать как можно больше об Олафе Андварафорсе. Прошу вас быть откровенным. Рано или поздно вам все равно придется рассказать все. Лучше рано, чем поздно.
Он вдруг заполз под одеяло до самого носа. Глаза у него снова глядели в разные стороны.
— Я ничего не могу сказать вам, — невнятно проговорил он сквозь одеяло.
— Почему?
— Я могу сказать только Олафу Андварафорсу.
— Откуда вы ехали? — спросил я.
Он молчал.
— Где вы живете?
Молчание. Тихое посапывание. Один глаз смотрит на меня, другой — в потолок.
— Вы выполняете чье-нибудь поручение?
— Да.
— Чье именно?
— Зачем вы хотите это знать? — спросил он. — Я имею дело не с вами. Вы имеете дело не с нами.
— Прошу вас понять, — сказал я проникновенно. — Если мы узнаем хоть что-нибудь об Олафе, мы узнаем, кто его убийца. Ну, хорошо. Вы, по-видимому, не знаете Олафа. Но те, кто вас к нему послал, они могут что-то знать.
— Они не знают Олафа тоже, — сказал он.
— То есть как?
— Они не знают Олафа. Зачем?
Я потер обросшие щетиной щеки.
— У вас концы с концами не сходятся, — сказал я угрюмо. — Люди, которые не знают Олафа, посылают вас, который тоже не знает Олафа, с каким-то поручением к Олафу. Как это может быть?
— Это может быть. Это так.
— Кто эти люди?
Молчание.
— Где они находятся?
Молчание.
— Господин Луарвик, у вас могут быть большие неприятности.
— Зачем? — спросил он.
— При расследовании убийства каждый добрый гражданин обязан давать полиции требуемые показания, — сказал я строго. — Отказ может быть рассмотрен как соучастие.
Луарвик Л. Луарвик не реагировал.
— Не исключено, что придется вас арестовать, — добавил я. Это была явно незаконная угроза, и я поспешил поправиться: — Во всяком случае, ваше упорное запирательство очень повредит вам во время суда.
— Я хочу одеть одежду, — вдруг сказал Луарвик. — Я не хочу лежать. Я хочу видеть Олафа Андварафорса.
— С какой целью? — спросил я.
— Я хочу его видеть.
— Но вы же не знаете его в лицо.
— Я не хочу его лицо, — сказал Луарвик.
— А что же вам нужно?
Луарвик вылез из-под одеяла и снова сел.
— Я хочу видеть Олафа Андварафорса! — сказал он очень громко. Правый глаз его дергался и вращался. — Зачем вопросы? Зачем опять вопросы? Очень много вопросов. Почему я не вижу Олафа Андварафорса?
Я тоже потерял терпение.
— Вы хотите опознать труп? Так я вас понимаю?
— Опознать... Узнать?
— Да! Узнать!
— Хочу. Хочу видеть.
— Как вы можете его узнать, — сказал я, — если вы не знаете его в лицо?
— Какое лицо? — заорал Луарвик. — Зачем лицо? Я хочу видеть, что это не есть Олаф Андварафорс, что это есть другой!
— Почему вы думаете, что это — другой? — быстро спросил я.
— Почему вы думаете, что это Олаф Андварафорс? — возразил он.
Мы уставились друг на друга. Я был вынужден признать, что этот странный человек в известном смысле прав. Я не мог бы присягнуть, что викинг со свернутой шеей наверху — это тот самый Олаф Андварафорс, которого ищет Луарвик Л. Луарвик. Это мог быть не тот Олаф Андварафорс, и это мог быть вообще не Олаф Андварафорс. С другой стороны, я не понимал, какой толк показывать труп человеку, который не знает Олафа в лицо. В лицо... А действительно, почему обязательно — в лицо? Может быть, он должен был узнать его по одежде, или по какому-нибудь там перстню... или, скажем, по татуировке...
В дверь постучали, и голос Кайсы пропищал: «Одеваться, пожалуйста...» Я открыл дверь и принял у Кайсы высушенный и выглаженный костюм незнакомца.
— Одевайтесь, — сказал я, положив костюм на постель.
Потом я встал к окну и принялся смотреть на зубчатую скалу Погибшего Альпиниста, уже озаренную розовым светом восходящего солнца, на бледное пятно луны, на чистую темную синеву неба. За спиной у меня раздавалось шипение, шуршание, невнятное бормотание, почему-то двигали стулом: по-видимому, это нелегкое дело — одеваться при помощи одной руки и при таком косоглазии вдобавок. Дважды меня так и подмывало повернуться и предложить помощь, но я сдерживался. Потом Луарвик сказал: «Я одел».
Я обернулся. Я удивился. Я очень удивился, но тут же вспомнил, что этот человек пережил ночью, и перестал удивляться. Я подошел к нему, поправил и застегнул воротник, перестегнул пуговицы на пиджаке и пододвинул ему ногой шлепанцы хозяина. Пока я все это делал, он покорно стоял, отставив единственную руку. Пустой правый рукав я засунул ему в карман. Он посмотрел на шлепанцы и сказал с сомнением:
— Это не мое. У меня не так.
— Ваши туфли еще не высохли, — сказал я. — Обувайте это, и пошли.
Можно было подумать, что он никогда в жизни не имел дела со шлепанцами. Дважды он с размаху попытался загнать в шлепанцы ноги и дважды промахивался, каждый раз теряя при этом равновесие. У него вообще было неважно с равновесием — видно, ему здорово досталось, и он далеко еще не пришел в себя. Я его хорошо понимал: со мной тоже бывало такое...
Наверное, все это время какая-то машинка неслышно крутилась у меня в подсознании, потому что меня вдруг осенила на мгновение дивная мысль: что если Олаф — не Олаф, а Хинкус... А Хинкус — не Хинкус, а Олаф, и послал он телеграмму, чтобы вызвать вот этого странного человечка. Но от перестановки имен ничего в конечном итоге не прояснилось, и я выбросил эту мысль из головы.
Рука об руку мы вышли в холл и двинулись на второй этаж. Хозяин, по-прежнему сидевший на своем посту, проводил нас задумчивым взглядом. Луарвик же на хозяина внимания не обратил совсем. Все свое внимание он сосредоточил на ступеньках лестницы. Я на всякий случай придерживал его за локоть.
Перед дверью номера Олафа мы остановились. Я внимательно осмотрел свои наклейки — все было в порядке. Тогда я достал ключ и распахнул дверь. Резкий неприятный запах ударил мне в нос — очень странный запах, похожий на запах дезинфекции. Я задержался на пороге, мне стало не по себе. Впрочем, в комнате все осталось без изменений. Только лицо мертвеца показалось мне более темным, чем накануне, возможно, из-за освещения, и пятна кровоподтеков были теперь почти не видны. Луарвик довольно чувствительно ткнул меня в поясницу. Я шагнул в прихожую и посторонился, пропуская его посмотреть.
Можно было подумать, что он не механик-водитель, а служитель морга. С совершенно равнодушным видом он остановился над трупом и низко наклонился, закинув единственную руку за спину. Ни брезгливости, ни страха, ни благоговения — деловитый осмотр. И тем более странными показались мне его слова.
— Я удивлен, — произнес он совершенно бесцветным голосом. — Это есть Олаф Андварафорс на самом деле. Я не понимаю.
— Как вы его узнали? — сейчас же спросил я.
Он, не выпрямляясь, повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. Он стоял, нагнувшись, расставив ноги, глядел на меня снизу вверх и молчал. Это продолжалось так долго, что у меня заныла шея. Как это он может оставаться в такой нелепой позе? В поясницу ему вступило, что ли?.. Наконец он произнес:
— Вспомнил. Видел раньше. Тогда не знал, что Олаф Андварафорс.
— А где вы его видели раньше? — спросил я.
— Там. — Он, не разгибаясь, махнул рукой куда-то за окно. — Это не есть главное.
Вдруг он разогнулся и заковылял по комнате, смешно вертя головой. Я весь подобрался, не спуская с него глаз. Он явно искал что-то, и я уже догадывался — что именно.
— Олаф Андварафорс умер не здесь? — спросил он, останавливаясь передо мною.
— Почему вы так думаете? — спросил я.
— Я не думаю. Я сделал вопрос.
— Вы что-нибудь ищете?
— Олаф Андварафорс имел предмет, — сказал он. — Где?
— Вы ищете чемодан? — спросил я. — Вы за ним приехали?
— Где он? — повторил Луарвик.
— Чемодан у меня, — сказал я.
— Это хорошо, — похвалил он. — Я хочу иметь его здесь. Принесите.
Я пропустил мимо ушей его тон и сказал:
— Я мог бы отдать вам чемодан, но сначала вы должны ответить на мои вопросы.
— Зачем? — с огромным изумлением спросил он. — Зачем снова вопросы?
— А затем, — терпеливо ответил я, — что вы получите чемодан только в том случае, если из ваших ответов станет ясно, что вы имеете на него право.
— Не понимаю, — сказал он.
— Я не знаю, — сказал я, — ваш это чемодан или нет. Если он ваш, если Олаф привез его для вас, докажите это. Тогда я его вам отдам.
Глаза у него разъехались и снова съехались к переносице.
— Не надо, — сказал он. — Не хочу. Устал. Пойдем.
Несколько озадаченный, я вышел вслед за ним из номера. Воздух в коридоре показался на удивление свежим и чистым. Откуда в номере эта аптечная вонь? Может быть, там и раньше было что-то разлито, только при открытом окне не чувствовалось? Я запер дверь. Пока я ходил к себе за клеем и бумагой и занимался опечатыванием, Луарвик оставался на месте, погруженный, казалось, в глубокую задумчивость.
— Ну что? — спросил я. — Вы будете отвечать на вопросы?
— Нет, — решительно ответил он. — Не хочу вопросов. Хочу лежать. Где можно лежать?
— Ступайте в свою комнату, — вяло сказал я. Мною овладела апатия. Вдруг зверски разболелась голова. Потянуло лечь, расслабиться, закрыть глаза. Все это нелепое, ни на что не похожее, уродливо-бессмысленное дело словно бы воплотилось в нелепом, ни на кого не похожем, уродливо-бессмысленном Луарвике Л. Луарвике.
Мы спустились в холл, и он проковылял к себе в комнату, а я сел в кресло, вытянулся и наконец закрыл глаза. Где-то шумело море, играла громкая неразборчивая музыка, приплывали и уплывали какие-то туманные пятна. Во рту было такое ощущение, как будто я много часов подряд жевал сырую вату. Потом кто-то обнюхал мне ухо мокрым носом, и тяжелая голова Леля дружески прижалась к моему колену.
Глава тринадцатая
Наверное, мне все-таки удалось вздремнуть минут пятнадцать, а больше дремать мне не дал Лель. Он облизывал мне уши и щеки, теребил штанину, толкался и, наконец, легонько укусил за руку. Тогда я не выдержал и подскочил, готовый разорвать его на куски, бессвязные проклятия и жалобы теснились в моей глотке, но тут взгляд мой упал на столик, и я замер. На блестящей лакированной поверхности, рядом с бумагами и счетами хозяина, лежал огромный черный пистолет.
Это был люгер калибра 0,45 с удлиненной рукоятью. Он лежал в лужице воды, и комочки нерастаявшего снега еще облепляли его; и пока я смотрел, разинув рот, один комочек сорвался с курка и упал на поверхность стола. Тогда я оглядел холл. В холле было пусто, только Лель стоял рядом со столиком и, наклонив голову набок, серьезно-вопросительно смотрел на меня. Из кухни доносился звон кастрюль, слышался негромкий басок хозяина и тянуло запахом кофе.
— Это ты принес? — спросил я Леля шепотом.
Он наклонил голову на другой бок и все продолжал смотреть на меня. Лапы у него были в снегу, с лохматого брюха капало. Я осторожно взял пистолет.
Вот это было настоящее гангстерское оружие. Дальность прицельного боя — двести метров, приспособление для установки оптического прицела, рамка для приставного приклада, рычажок перевода на автоматическую стрельбу и прочие удобства... Ствол был забит снегом. Пистолет был холодный, тяжелый, рубчатая рукоять ладно лежала в ладони. Почему-то я вспомнил, что не обыскал Хинкуса. Багаж его обыскал, шубу обыскал, а самого его — забыл. Должно быть, потому, что он представлялся мне жертвой.
Я извлек из рукояти обойму — обойма была полна. Я оттянул затвор, и на стол выскочил патрон. Я взял его, чтобы вставить в обойму, и вдруг обратил внимание на странный цвет пули. Она была не желтая и не тускло-серая, как обычно. Она сверкала, как никелированная, только это был не никель, а скорее серебро. Никогда в жизни не видел таких пуль. Я стал торопливо, один за другим выщелкивать патроны из обоймы. Все они были с такими же серебряными пулями. Я облизал пересохшие губы и снова посмотрел на Леля.
— Где ты это взял, старик? — спросил я.
Лель игриво мотнул головой и боком скакнул к двери.
— Понятно, — сказал я. — Понимаю. Подожди минутку.
Я собрал патроны в обойму, загнал обойму в рукоять и, на ходу запихивая пистолет в боковой карман, пошел к выходу. За дверью Лель скатился с крыльца и, проваливаясь в снег, поскакал вдоль фасада. Я был почти уверен, что он остановится под окном Олафа, но он не остановился. Он обогнул дом, исчез на секунду и снова появился, нетерпеливо выглядывая из-за угла. Я схватил первые попавшиеся лыжи, кое-как закрепил их на ногах и побежал следом.
Мы обогнули гостиницу, затем Лель устремился прочь от дома и остановился метрах в пятидесяти. Я подъехал к нему и огляделся. Все это было как-то странно. Я видел ямку в снегу, откуда Лель выкопал пистолет, я видел след своих лыж позади, видел борозды, которые оставил Лель, прыгая через сугробы, а в остальном пелена снега вокруг была не тронута. Это могло означать только одно: пистолет зашвырнули сюда либо с дороги, либо из отеля. И это был хороший бросок. Я не был уверен, что сам сумел бы забросить такую тяжелую и неудобную для броска штуку столь далеко. Потом я понял. Пистолет бросили с крыши. Пистолет отобрали у Хинкуса и забросили подальше. Может быть, впрочем, и сам Хинкус забросил его подальше. Может быть, он боялся, что его застукают с этим пистолетом. А может быть, конечно, это сделал и не Хинкус, а кто-то другой... но почти наверняка — с крыши. С дороги такой бросок мог сделать разве что хороший гранатометчик, а из окна какого-нибудь номера это сделать и вообще было бы невозможно.
— Что ж, Лель, — сказал я сенбернару, — ты молодец. А я вот — нет. Хинкуса надо было трясти поосновательней, на манер старины Згута. Правильно? К счастью, это еще не поздно сделать.
И, не дожидаясь ответа Леля, я побежал обратно. Лель, разбрасывая снег, проваливаясь и размахивая ушами, скакал рядом.
Я намеревался сразу же отправиться к Хинкусу, разбудить этого сукина сына и вытрясти из него душу, даже если это будет стоить мне выговора в послужной формуляр. Мне было теперь предельно ясно, что дело Олафа и дело Хинкуса связаны между собой самым непосредственным образом, что Олаф и Хинкус приехали сюда вместе отнюдь не случайно, что Хинкус сидел на крыше, вооружившись дальнобойным пистолетом, только с одной целью: держать под прицелом ближайшие окрестности и не дать кому-то уйти из отеля; что это именно он предупреждал кого-то запиской, подписанной «Ф» (тут он, правда, напутал, и записка попала явно не по адресу — дю Барнстокр не вызывает ни малейших подозрений); что он кому-то здесь страшно мешал и, вероятно, продолжает мешать, и будь я проклят, если я сейчас же не выясню — кому и почему. В этой версии была, конечно, масса противоречий. Если Хинкус, скажем, был телохранителем Олафа и мешал его убийце, то почему с ним, Хинкусом, обошлись так мягко? Почему ему тоже не свернули шею? Почему его противник пользовался исключительно гуманными средствами борьбы — донос, пленение?.. Впрочем, это как раз было бы нетрудно объяснить: Хинкус, видимо, наемный человек, и об него просто не хотели пачкать руки... Да! И надо выяснить, кому он посылал телеграмму. Я все время упускаю это из виду...
Хозяин окликнул меня из буфетной и, не говоря больше ни слова, предложил чашку горячего кофе и громадный сочный бутерброд с ветчиной. Это было как раз то, что нужно. Пока я жевал и глотал, он разглядывал меня прищуренными глазами и наконец спросил:
— Что-нибудь новенькое?
Я кивнул.
— Да. Пистолет. Только это не я, а Лель. А я — идиот.
— Гм... Да. Лель — умная собака. А что за пистолет?
— Интересный пистолет, — сказал я. — Профессиональный... Между прочим, вы слыхали когда-нибудь, чтобы пистолеты заряжались серебряными пулями?
Некоторое время хозяин молчал, выпячивая челюсть.
— Этот ваш пистолет заряжен серебряными пулями? — медленно произнес он.
Я кивнул.
— М-да, я читал об этом... — сказал хозяин. — Оружие заряжается серебряными пулями, когда человек собирается стрелять по призракам.
— Опять зомбизм-момбизм, — проворчал я. Но теперь я и сам вспомнил об этом.
— Да, опять. Вурдалака не убьешь обычной пулей. Вервольф... лисица-кицунэ... жабья королева... Я вас предупреждал, Петер! — Он поднял толстый палец. — Я уже давно жду чего-нибудь вроде. А теперь оказывается, что не только я...
Я дожевал бутерброд и допил кофе. Нельзя сказать, что слова хозяина так уж совсем не задели меня. Почему-то все время так получалось, что версия хозяина — единственная и безумная — все время находила подтверждение, а все мои версии — многочисленные и реалистические — нет... Вурдалаки, призраки, привидения... Тут вся беда была в том, что тогда мне осталось бы только сложить оружие: как сказал один писатель, потусторонний мир — это ведомство церкви, а не полиции...
— Вы узнали, чей это пистолет? — спросил хозяин.
— Да есть тут у нас один охотник за вурдалаками, Хинкус его фамилия, — сказал я и вышел.
Посреди холла, весь какой-то корявый и неестественный, торчал покосившимся чучелом господин Луарвик Л. Луарвик. Одним глазом он смотрел на меня, а другим — на лестницу. Пиджак сидел на нем как-то особенно криво, брюки сползли, пустой рукав болтался и имел такой вид, словно его жевала корова. Я кивнул ему и хотел пройти мимо, но он быстро заковылял мне наперерез и загородил дорогу.
— Да? — сказал я, приостановившись.
— Один небольшой, но важный разговор, — объявил он.
— Я занят. Давайте через полчаса.
Он поймал меня за локоть.
— Очень прошу выделить. Немедленно.
— Не понимаю. Что выделить?
— Выделить несколько минут. Это важно для меня.
— Это важно для вас... — повторил я, продолжая продвигаться к лестнице. — Если это важно только для вас, то для меня это не важно совсем.
Он тащился за мной, как привязанный, как-то странно ставя ноги — одну носком наружу, другую — носком внутрь.
— Для вас тоже важно, — сказал он. — Вы будете довольны. Вы получите все желаемое.
Мы уже поднимались по лестнице.
— А в чем, собственно, дело? — спросил я.
— Это дело относительно чемодана.
— Вы готовы отвечать на мои вопросы?
— Давайте остановимся и поговорим, — попросил он. — Ноги ходят плохо.
Ага, припекает, подумал я. Это хорошо, это мне нравится.
— Через полчаса, — сказал я. — И отпустите меня, пожалуйста, вы мне мешаете.
— Да, — согласился он. — Мешаю. Я хочу мешать. Мой разговор срочный.
— Какая там срочность, — возразил я. — Успеется. Через полчаса. Или, скажем, через час.
— Нет-нет, очень прошу вас немедленно. Многое зависит. И это быстро. Я — вам, вы — мне. Всё.
Мы были уже в коридоре второго этажа, и я сжалился.
— Хорошо, пойдемте ко мне. Только давайте побыстрее.
— Да-да, это будет быстро.
Я привел его в свой номер и, присев на край оскверненного стола, сказал:
— Выкладывайте.
Но он начал не сразу. Сначала он огляделся, надеясь, вероятно, что чемодан лежит где-нибудь здесь, на виду.
— Нету здесь чемодана, — сказал я. — Давайте скорее.
— Тогда я сяду, — сказал он и сел в мое кресло. — Мне очень нужен чемодан. Что вы хотите за?
— Ничего не хочу. Докажите, что вы имеете на него права, и он — ваш.
Луарвик Л. Луарвик покачал головой и сказал:
— Нет. Доказывать не буду. Чемодан не мой. Сначала я ничего не понимал. Теперь я долго думал и все понял. Олаф украл чемодан. Мне было приказано найти Олафа и сказать ему: «Отдай то, что взял. Комендант двести двадцать четыре». Я не знаю, что это значит. Не знал, что он взял. И потом, вы все время говорите — чемодан. Это меня обмануло. Не чемодан. Футляр. Внутри — прибор. Раньше я не знал. Когда увидел Олафа — догадался. Теперь я знаю: Олаф не убит. Олаф умер. От прибора. Прибор очень опасный. Угроза для всех. Все будут как Олаф, или может быть взрыв. Тогда все будут еще хуже. Понимаете, почему надо быстро? Олаф — дурак, он умер. Мы — умные, мы не умрем. Скорее давайте чемодан.
Все это он протараторил своим бесцветным голосом, глядя на меня по очереди то правым, то левым глазом и немилосердно терзая пустой рукав. Лицо его оставалось неподвижным, только время от времени поднимались и опускались реденькие брови. Я смотрел на него и думал, что манеры и грамматика у него остались прежние, а вот запас слов за последние полчаса основательно увеличился. Разговорился Луарвик.
— Кто вы такой? — спросил я.
— Я эмигрант, иностранный специалист. Изгнанник. Жертва политики.
Да, разговорился Луарвик. И откуда что берется!
— Эмигрант откуда? — спросил я.
— Не надо таких вопросов. Не могу сказать. Честь. Никакого вреда вашей стране.
— Но вы мне уже сказали, что вы швед.
— Швед? Не говорил. Эмигрант, политический изгнанник.
— Прошу прощения, — сказал я. — Час назад вы сказали мне, что вы швед. Что вы даже в большой степени швед. А теперь отказываетесь?
— Не знаю... не помню... — забормотал он. — Плохо себя чувствую. Боюсь. Надо скорее чемодан.
Чем больше он меня торопил, тем меньше я был склонен спешить. Мне все было ясно: он врал, и врал страшно неумело.
— Где вы живете? — спросил я.
— Не могу сказать.
— На чем вы ехали сюда?
— Машина.
— Какой марки?
— Марки?.. Черный, большой.
— Вы не знаете марки своего автомобиля?
— Не знаю, он не мой.
— Но вы же механик, — сказал я со злорадством. — Какой же вы, к черту, механик, да еще водитель, если вы не разбираетесь в автомобилях?
— Дайте мне чемодан, иначе будет несчастье.
— А что вы будете делать с этим чемоданом?
— Быстро увезу.
— Куда? Вы же знаете, лавина завалила дорогу.
— Это все равно. Увезу подальше. Попробую разрядить. Если не сумею, убегу. Пусть лежит там.
— Хорошо, — сказал я и соскочил со стола. — Поехали.
— Как?
— На моей машине. У меня хорошая машина, марки «Москвич». Возьмем чемодан. Отвезем подальше, посмотрим.
Он не двинулся с места.
— Вам не надо. Очень опасно.
— Ничего. Я рискну. Ну?
Он сидел неподвижно и молчал.
— Чего же вы сидите? — спросил я. — Ведь опасно, надо скорее.
— Не годится, — сказал он наконец. — Попробуем по-другому. Не хотите отдать чемодан, тогда продайте. А?
— То есть? — сказал я, снова присаживаясь на край стола.
— Я даю деньги, много денег. Вы даете мне чемодан. Никто ничего не узнает, все довольны. Вы нашли чемодан, я его купил. Все.
— И сколько же вы мне дадите? — спросил я.
— Много. Сколько хотите. Вот.
Он полез за пазуху и вытащил толстенную пачку банкнот. В натуре я видел такие пачки только один раз — в Государственном банке, когда вел там дело о подлоге.
— Сколько здесь? — спросил я.
— Мало? Тогда еще вот.
Он полез в боковой карман и вытащил еще одну такую же пачку и тоже бросил ее на стол рядом со мной.
— Сколько здесь денег? — спросил я.
— Какая разница? — удивился он. — Все — ваше.
— Очень большая разница. Вы знаете, сколько здесь денег?
Он молчал, глаза его то съезжались, то разъезжались.
— Так. Не знаете. А где вы их взяли?
— Это мои.
— Бросьте, Луарвик. Кто вам их дал? Вы же явились сюда с пустыми карманами. Мозес, больше некому. Так?
— Вы не хотите деньги?
— Вот что, — сказал я. — Эти деньги я конфискую, а вас привлекаю за попытку подкупа должностного лица. Вы вляпались в очень нехорошую историю, Луарвик. Вам остается одно: говорить все начистоту. Кто вы такой?
— Вы взяли деньги? — осведомился Луарвик.
— Я их конфисковал.
— Конфисковал... Хорошо, — сказал он. — А где чемодан?
— Вы не понимаете, что такое «конфисковал»? — спросил я. — Спросите у Мозеса... Итак, кто вы такой?
Не говоря ни слова, он встал и направился к двери. Я сгреб деньги и пошел за ним следом. Мы прошли по коридору и стали спускаться по лестнице.
— Вы напрасно не отдаете чемодан, — сказал Луарвик. — Это не будет вам полезно.
— Не угрожайте, — напомнил я.
— Вы будете причиной большого несчастья.
— Хватит врать, — сказал я. — Не хотите говорить правду — дело ваше. Но вы уже влипли по уши, Луарвик, и утянули за собой Мозеса. Теперь вы легко не отделаетесь. С часу на час сюда приедет полиция, и вам все равно придется рассказать правду... Стоп! Не туда. Идите за мной.
Я взял его за пустой рукав и отвел в контору. Потом я позвал хозяина и в его присутствии пересчитал деньги и написал протокол. Хозяин тоже пересчитал деньги — денег оказалось больше восьмидесяти тысяч, мое жалованье за восемь лет беспорочной службы, — и подписал протокол.
Все это время Луарвик стоял поодаль, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, как человек, которому хочется уйти как можно скорее.
— Подпишите, — сказал я, протягивая ему авторучку.
Он взял ручку, внимательно оглядел ее и осторожно положил на стол.
— Нет, — сказал он. — Я пойду.
— Как хотите, — сказал я. — Вашего положения это не изменит.
Он сейчас же повернулся и вышел, задев плечом за косяк. Мы с хозяином посмотрели друг на друга.
— Зачем он хотел вас подкупить? — спросил хозяин. — Что ему было надо?
— Чемодан, — сказал я.
— Какой чемодан?
— Чемодан Олафа, который стоит у вас в сейфе... — Я достал ключ и открыл сейф. — Вот этот вот.
— Он стоит восемьдесят тысяч? — спросил хозяин с уважением.
— Он стоит, наверное, гораздо больше. Тут какая-то темная история, Алек. — Я сложил деньги в сейф, снова запер тяжелую дверцу, а протокол положил в карман.
— Кто же этот Луарвик? — задумчиво сказал хозяин. — Откуда у него столько денег?
— У Луарвика не было ни гроша. Деньги ему дал Мозес, больше некому.
Хозяин поднял было толстый палец, чтобы что-то сказать, но раздумал. Вместо этого он энергично потер толстый подбородок, гаркнул: «Кайса!» — и вышел. Я остался сидеть за конторкой. Я принялся вспоминать. Я тщательно перебрал в памяти самые мелкие подробности, самые незначительные происшествия, свидетелем которых я был в этом отеле. Выяснилось, что запомнил я довольно много.
Оказывается, я помнил, что при первой нашей встрече Симонэ был одет в серый костюм, а на вчерашней вечеринке он был в бордовом, и запонки у него были с желтыми камешками. Я помнил, что, когда Брюн клянчила у своего дяди сигарету, он всегда доставал их из-за правого уха. Я помнил, что у Кайсы есть маленькая черная родинка на правой ноздре; что дю Барнстокр, орудуя вилкой, элегантно отставляет мизинец; что ключ моего номера похож на ключ от номера Олафа; и еще много подобной же дребедени. Во всей этой навозной куче я обнаружил только две жемчужины. Во-первых, я вспомнил, как позавчера вечером Олаф, весь в снегу, стоял посередине холла со своим черным чемоданом и оглядывался, словно ожидал торжественной встречи, и как он посмотрел мимо меня на закрытый портьерой вход на половину Мозесов, и как мне показалось, что портьера колышется — надо полагать, от сквозняка. Во-вторых, я вспомнил, что, когда стоял в очереди у душа, сверху спустились рука об руку Олаф и Мозес...
Все это упорно наводило меня на мысль, что Олаф, Мозес, а теперь и Луарвик — все это одна компания, причем эта компания отнюдь не стремится афишировать, что она — одна компания. И если вспомнить, что я обнаружил Мозеса в номере-музее рядом со своим номером за пять минут до того, как нашел у себя на загаженном столе записку насчет гангстера и маньяка; и если вспомнить, что золотые часы Мозеса были подброшены (явно подброшены, а потом снова изъяты) в баул Хинкуса... и если вспомнить, что госпожа Мозес была единственным человеком, не считая, может быть, Кайсы, который отсутствовал в зале именно тогда, когда Хинкуса скрутили в бараний рог и засунули под стол... если вспомнить все это, то картина получается прелюбопытная.
В эту картину неплохо укладывается и заявление Хинкуса о том, что один из его баулов ловко превратился в фальшбагаж, и то обстоятельство, что госпожа Мозес была единственным человеком, который видел двойника Хинкуса в лицо. Ведь о Брюн никак нельзя было сказать, что она видела двойника Хинкуса: она видела только шубу Хинкуса, а кто был в этой шубе, неизвестно.
Конечно, в картине оставалось еще много белых и совершенно непонятных пятен. Но по крайней мере теперь была ясна расстановка сил: Хинкус с одной стороны, а Мозесы, Олаф и Луарвик — с другой. Впрочем, судя по совершенно нелепым действиям Луарвика и той откровенности, с которой Мозес снабдил его деньгами, дело близилось к какому-то кризису... И тут мне пришло в голову, что я, пожалуй, напрасно держу Хинкуса взаперти. В надвигающейся схватке неплохо было бы обзавестись союзником, пусть даже таким сомнительным и явно преступным, как Хинкус.
Так я и сделаю, подумал я. Напущу-ка я на них гангстера и маньяка. Мозес небось думает, что Хинкус до сих пор валяется под столом. Посмотрим, как он себя поведет, когда Хинкус вдруг объявится в столовой за завтраком. О том, кто и как скрутил Хинкуса, о том, кто и как убил Олафа, я решил пока не думать. Я смял свои заметки, положил в пепельницу и поджег.
— Кушать, пожалуйста... — пропищала где-то наверху Кайса. — Кушать, пожалуйста.
Глава четырнадцатая
Хинкус уже поднялся. Он стоял посередине комнаты со спущенными подтяжками и вытирал лицо большим полотенцем.
— Доброе утро, — сказал я. — Как вы себя чувствуете?
Он настороженно глядел на меня исподлобья, лицо его несколько опухло, но в общем он выглядел вполне прилично. Ничего в нем не осталось от того сумасшедшего затравленного хорька, каким я видел его несколько часов назад.
— Более или менее, — буркнул он. — Чего это меня здесь заперли?
— У вас был нервный припадок, — объяснил я. Лицо у него немного перекосилось. — Ничего страшного. Хозяин сделал вам укол и запер, чтобы вас никто не беспокоил. Завтракать пойдете?
— Пойду, — сказал он. — Позавтракаю и смотаюсь отсюда к чертовой матери. И задаток отберу. Тоже мне — отдых в горах... — Он скомкал и отшвырнул полотенце. — Еще один такой отдых, и свихнешься к чертовой матери. Без всякого туберкулеза... Шуба моя где, не знаете? И шапка...
— На крыше, наверное, — сказал я.
— На крыше... — пробурчал он, надевая подтяжки. — На крыше...
— Да, — сказал я. — Не повезло вам. Можно только посочувствовать... Ну, мы еще поговорим об этом.
Я повернулся и пошел к двери.
— Нечего мне об этом разговаривать! — со злостью крикнул он мне вслед.
В столовой еще никого не было. Кайса расставляла тарелки с сэндвичами. Я поздоровался с нею, отнаблюдал серию ужимок, выслушал серию хихиканий и выбрал себе новое место — спиной к буфету и лицом к двери, рядом со стулом дю Барнстокра. Едва я уселся, как вошел Симонэ — в толстом пестром свитере, свежевыбритый, с красными припухшими глазами.
— Ну и ночка, инспектор, — сказал он. — Я и пяти часов не спал. Нервы разгулялись. Все время кажется, будто тянет мертвечинкой. Аптечный такой запах, знаете ли, вроде формалина... — Он сел, выбрал сэндвич, потом посмотрел на меня. — Нашли?.. — спросил он.
— Смотря что, — ответил я.
— Ага, — сказал он и неуверенно хохотнул. — Вид у вас неважный.
— У каждого тот вид, которого он достоин, — отозвался я, и в ту же секунду вошли Барнстокры. Эти были как огурчики. Дядюшка щеголял астрой в петлице, благородные седые кудри пушисто серебрились вокруг лысой маковки, а Брюн была по-прежнему в очках, и нос у нее был по-прежнему нахально задран. Дядюшка, потирая руки, двинулся к своему месту, искательно поглядывая на меня.
— Доброе утро, инспектор, — нежно пропел он. — Какая ужасная ночь! Доброе утро, господин Симонэ. Не правда ли?
— Привет, — буркнуло чадо.
— Коньяку бы выпить, — сказал Симонэ с какой-то тоской. — Но ведь неприлично, а? Или ничего?
— Не знаю, право, — сказал дю Барнстокр. — Я бы не рискнул.
— А, инспектор? — сказал Симонэ.
Я помотал головой и отхлебнул кофе, который поставила передо мной Кайса.
— Жаль, — сказал Симонэ. — А то я бы выпил.
— А как наши дела, дорогой инспектор? — искательно спросил дю Барнстокр.
— Следствие напало на след, — сообщил я. — В руках у полиции ключ. Много ключей. Целая связка.
Симонэ снова загоготал было, но сразу же сделал серьезное лицо.
— Вероятно, нам придется провести весь день в доме, — сказал дю Барнстокр. — Выходить, вероятно, не разрешается...
— Почему же? — возразил я. — Сколько угодно. И чем больше, тем лучше.
— Удрать все равно не удастся, — добавил Симонэ. — Обвал. Мы здесь заперты — и надолго. Идеальная ситуация для полиции. Я бы, конечно, мог удрать через скалы...
— Но? — спросил я.
— Во-первых, из-за этого снега мне не добраться до скал. А во-вторых, что я там буду делать?.. Послушайте, господа, — сказал он. — Давайте прогуляемся по дороге — посмотрим, как там в Бутылочном Горлышке...
— Вы не возражаете, инспектор? — осведомился дю Барнстокр.
— Нет, — сказал я, и тут вошли Мозесы. Они тоже были как огурчики. То есть мадам была как огурчик... как персик... как ясное солнышко. Что касается Мозеса, то эта старая брюква так и осталась старой брюквой. Прихлебывая на ходу из кружки и не здороваясь, он добрался до своего стула, плюхнулся на сиденье и строго посмотрел на сэндвичи перед собой.
— Доброе утро, господа! — хрустальным голоском произнесла госпожа Мозес.
Я покосился на Симонэ. Симонэ косился на госпожу Мозес. В глазах его было какое-то недоверие. Потом он судорожно передернул плечами и схватился за свой кофе.
— Прелестное утро, — продолжала госпожа Мозес. — Так тепло, солнечно! Бедный Олаф, он не дожил до этого утра!
— Все там будем, — провозгласил вдруг Мозес хрипло.
— Аминь, — вежливо закончил дю Барнстокр.
Я покосился на Брюн. Девочка сидела нахохлившись, уткнувшись носом в чашку. Дверь снова отворилась, и появился Луарвик Л. Луарвик в сопровождении хозяина. Хозяин скорбно улыбался.
— Доброе утро, господа, — произнес он. — Позвольте представить вам господина Луарвика Луарвика, прибывшего к нам сегодня ночью. По дороге его постигла катастрофа, и мы, конечно, не откажем ему в гостеприимстве.
Судя по виду господина Луарвика Луарвика, катастрофа была чудовищной, и он очень нуждался в гостеприимстве. Хозяин был вынужден взять его за локоть и буквально впихнуть на мое старое место рядом с Симонэ.
— Очень приятно, Луарвик! — прохрипел господин Мозес. — Здесь все свои, Луарвик, будьте как дома.
— Да, — сказал Луарвик, глядя одним глазом на меня, а другим на Симонэ. — Прекрасная погода. Совсем зима...
— Это все чепуха, Луарвик, — сказал Мозес. — Поменьше разговаривайте, побольше ешьте. У вас истощенный вид... Симонэ, напомните-ка, что там было с этим метрдотелем? Кажется, он съел чье-то филе...
И тут наконец появился Хинкус. Он вошел и сразу остановился. Симонэ пустился вновь рассказывать про метрдотеля, и пока он объяснял, что названный метрдотель не ел никакого филе, а все было как раз наоборот, Хинкус стоял на пороге, а я смотрел на него, стараясь при этом не упускать из виду и Мозесов. Я смотрел и ничего не понимал. Госпожа Мозес кушала сливки с сухариками и восхищенно слушала унылого шалуна. Господин Мозес, правда, покосился на Хинкуса кровавым глазом, но — с полнейшим равнодушием и сразу же снова обратился к своей кружке. А вот Хинкус с лицом своим совладать не сумел.
Сначала вид у него сделался совершенно обалделый, как будто его ударили веслом по голове. Затем на лице явственно проступила радость, исступленная какая-то, он даже заулыбался вдруг, совершенно по-детски. А потом злобно оскалился и шагнул вперед, сжимая кулаки. Но смотрел он, к моему величайшему удивлению, не на Мозесов. Он смотрел на Барнстокров: сначала в полнейшем обалдении, потом с облегчением и радостью, а потом со злобой и с каким-то злорадством. Тут он перехватил мой взгляд, расслабился и, потупившись, направился к своему месту.
— Как вы себя чувствуете, господин Хинкус? — участливо наклоняясь вперед, осведомился дю Барнстокр. — Здешний воздух...
Хинкус вскинул на него бешеные желтые глазки.
— Я-то себя ничего чувствую, — ответствовал он, усаживаясь. — А вот каково вы себя чувствуете, а?
Дю Барнстокр в изумлении откинулся на спинку стула.
— Я? Благодарю вас... — Он посмотрел сначала на меня, потом на Брюн. — Может быть, я как-то задел... затронул... В таком случае я приношу...
— Не выгорело дельце! — продолжал Хинкус, с остервенением запихивая себе за воротник салфетку. — Сорвалось, а, старина?
Дю Барнстокр был в совершенном смущении. Разговоры за столом прекратились, все смотрели на него и на Хинкуса.
— Право же, я боюсь... — Старый фокусник явно не знал, как себя вести. — Я имел в виду исключительно ваше самочувствие, не больше...
— Ладно, ладно, замнем для ясности... — ответствовал Хинкус.
Он обеими руками взял большой сэндвич, краем заправил его в рот, откусил и, ни на кого не глядя, принялся вовсю работать челюстями.
— А хамить-то не надо бы! — сказала вдруг Брюн.
Хинкус коротко глянул на нее и сейчас же отвел взгляд.
— Брюн, дитя мое... — сказал дю Барнстокр.
— Р-распетушился! — сказала Брюн, постукивая ножом о тарелку. — Пьянствовать меньше надо...
— Господа, господа! — сказал хозяин. — Все это пустяки!
— Не беспокойтесь, Сневар, — поспешно сказал дю Барнстокр. — Это какое-то маленькое недоразумение... Нервы напряжены... События этой ночи...
— Понятно, что я говорю? — грозно спросила Брюн, наставив на Хинкуса черные окуляры.
— Господа! — решительно вмешался хозяин. — Господа, я прошу внимания! Я не буду говорить о трагических событиях этой ночи. Я понимаю — да, нервы напряжены. Но, с одной стороны, расследование судьбы несчастного Олафа Андварафорса находится сейчас в надежных руках инспектора Глебски, который по счастливому стечению обстоятельств оказался в нашей среде. С другой же стороны, нас вовсе не должно нервировать то обстоятельство, что мы оказались временно отрезаны от внешнего мира...
Хинкус перестал жевать и поднял голову.
— Наши погреба полны, господа! — торжественно продолжал хозяин. — Все мыслимые и даже некоторые немыслимые припасы к вашим услугам. И я убежден, что, когда через несколько дней спасательная партия прорвется к нам через обвал, она застанет нас...
— Какой такой обвал? — громко спросил Хинкус, обводя всех круглыми глазами. — Что за чертовщина?
— Да, простите, — сказал хозяин, поднося ладонь ко лбу. — Я совсем забыл, что некоторые гости могут не знать об этом событии. Дело в том, что вчера в десять часов вечера снежная лавина завалила Бутылочное Горлышко и разрушила телефонную связь.
За столом воцарилось молчание. Все жевали, глядя в тарелки. Хинкус сидел, отвесив нижнюю губу, — вид у него опять был ошарашенный. Луарвик Л. Луарвик меланхолично жевал лимон, откусывая от него вместе с кожурой. По узкому подбородку его стекал на пиджак желтоватый сок. У меня свело скулы, я отхлебнул кофе и объявил:
— Имею добавить следующее. Две небольшие банды каких-то мерзавцев избрали этот отель местом сведения своих личных счетов. Как лицо неофициальное, я могу предпринять лишь немногие меры. Например, я могу собрать материал для официальных представителей мюрской полиции. Таковой материал в основном уже собран, хотя я был бы очень благодарен каждому гражданину, который сообщит следствию какие-нибудь новые сведения. Далее я хочу поставить в известность всех добрых граждан о том, что они могут чувствовать себя в полной безопасности и свободны вести себя так, как им заблагорассудится. Что же касается лиц, составляющих упомянутые банды, то я призываю их прекратить всякую деятельность, дабы не ухудшать и без того безнадежное свое положение. Я напоминаю, что наша отрезанность от внешнего мира является лишь относительной. Кое-кто из присутствующих уже знает, что два часа назад я воспользовался любезностью господина Сневара и отправил с почтовым голубем донесение в Мюр. Теперь я с часу на час ожидаю полицейский самолет, а потому напоминаю лицам, замешанным в преступлении, что своевременное признание и раскаяние могут значительно улучшить их участь. Благодарю за внимание, господа.
— Как интересно! — восхищенно воскликнула госпожа Мозес. — Значит, среди нас есть бандиты? Ах, инспектор, ну хотя бы намекните! Мы поймем!
Я покосился на хозяина. Алек Сневар, повернувшись к гостям обширной спиной, старательно перетирал рюмки, стоящие на буфете.
Разговор не возобновился. Тихонько звякали ложечки в стаканах, да шумно сопел над своей кружкой господин Мозес, сверля глазами каждого по очереди. Никто не выдал себя, но все, кому пора было подумать о своей судьбе, думали. Я запустил в этот курятник хорошего хорька, и теперь надо было ожидать событий.
Первым поднялся дю Барнстокр.
— Дамы и господа! — сказал он. — Я призываю всех добрых граждан встать на лыжи и отправиться на небольшую прогулку. Солнце, свежий воздух, снег и чистая совесть да будут нам опорой и успокоением. Брюн, дитя мое, пойдемте.
Задвигались стулья, гости один за другим вставали из-за стола и покидали зал. Симонэ предложил руку госпоже Мозес — очевидно, все его ночные впечатления в значительной степени развеялись под действием солнечного утра и жажды чувственных удовольствий. Господин Мозес извлек из-за стола Луарвика Л. Луарвика, поставил его на ноги, и тот, меланхолично дожевывая лимон, потащился за ним, заплетаясь башмаками.
За столом остался только Хинкус. Он сосредоточенно ел, словно намеревался заправиться впрок и надолго. Кайса собирала посуду, хозяин помогал ей.
— Ну что, Хинкус? — сказал я. — Поговорим?
— Это насчет чего? — угрюмо проворчал он, поедая яйцо с перцем.
— Да насчет всего, — сказал я. — Как видите, смотаться у вас не получится. И на крыше вам больше торчать незачем. Верно?
— Не о чем нам говорить, — сказал Хинкус мрачно. — Ничего я по этому делу не знаю.
— По какому делу? — спросил я.
— Про убийство! По какому еще...
— Есть еще дело Хинкуса, — сказал я. — Вы кончили? Тогда пойдемте. Вот сюда, в бильярдную. Там сейчас солнышко, и нам никто не помешает.
Он ничего не ответил. Дожевал яйцо, проглотил, утерся салфеткой и поднялся.
— Алек, — сказал я хозяину. — Будьте добры, спуститесь вниз и посидите в холле, где вы вчера сидели, понимаете?
— Понимаю, — сказал хозяин. — Будет сделано.
Он торопливо вытер руки полотенцем и вышел. Я распахнул дверь в бильярдную и пропустил Хинкуса вперед. Он вошел и остановился, засунув руки в карманы и жуя спичку. Я взял у стены один из стульев, поставил на самое солнце и сказал: «Сядьте». Помедлив секунду, Хинкус сел и сразу сощурился — солнце било ему в лицо.
— Полицейские штучки... — проворчал он с горечью.
— Служба такая, — сказал я и присел перед ним на край бильярда в тени. — Ну, Хинкус, что там у вас произошло с Барнстокром?
— С каким еще Барнстокром? Что у нас может произойти? Ничего у нас не произошло. Я его и знать не знаю.
— Записку угрожающую вы ему писали?
— Никаких записок я не писал. А вот жалобу я напишу. За истязание больного человека...
— Слушайте, Хинкус. Через час-другой прилетит полиция. Прилетят эксперты. Записка ваша у меня в кармане. Определить, что писали ее вы, ничего не стоит. Зачем же вы запираетесь?
Он быстрым движением перебросил изжеванную спичку из одного угла рта в другой. В зале брякала тарелками Кайса, напевая что-то тонким фальшивым голоском.
— Ничего не знаю про записку, — сказал наконец Хинкус.
— Хватит врать, Филин! — гаркнул я. — Мне все о тебе известно! Ты влип, Филин. И если ты хочешь отделаться семьдесят второй, тяни на пункт «д»! Чистосердечное признание до начала официального следствия... Ну?
Он выплюнул изжеванную спичку, покопался в карманах и вытащил мятую пачку сигарет. Затем он поднес пачку ко рту, губами вытянул сигарету и задумался.
— Ну? — повторил я.
— Путаете вы что-то, — ответил Хинкус. — Филин какой-то. Я не Филин, я — Хинкус.
Я соскочил с бильярда и сунул ему под нос пистолет.
— А это узнаешь? А? Твоя машинка? Говори!
— Ничего не знаю, — угрюмо сказал он. — Чего вы ко мне привязались?
Я вернулся на стол, положил пистолет рядом с собой на сукно и закурил.
— Думай, думай, — сказал я. — Быстрей думай, а то поздно будет. Ты подсунул Барнстокру записку, а он отдал ее мне — этого ты, конечно, никак не ожидал. Пистолет у тебя отобрали, а я его нашел. Ребятам своим ты дал телеграмму, а они не поспели, потому что случился обвал. А полиция будет часа через два самое большее. Понял, какая картина?
В дверь просунулась Кайса и пропищала:
— Подать чего-нибудь? Угодно?
— Идите, идите, Кайса, — сказал я. — Ступайте.
Хинкус молчал, сосредоточенно шаря в кармане, потом извлек коробок спичек и закурил. Солнце пекло. На его лице выступил пот.
— Маху ты дал, Филин, — сказал я. — Перепутал божий дар с яичницей. Чего ты привязался к Барнстокру? Напугал бедного старика до полусмерти... Разве его приказали тебе держать на мушке? Мозеса! Мозеса надо было держать! Олух ты царя небесного, я бы тебя в дворники не взял, не то что такое поручение давать... И твоя шпана тебе это еще припомнит! Так что теперь, Филин, тебе только одно и остается...
Он не дал мне закончить поучение. Я сидел на краю бильярда, свесив одну ногу, а другой упираясь в пол, покуривал себе и при этом, дурак этакий, самодовольно разглядывал струйки дыма в солнечном луче. А Хинкус сидел на стуле в двух шагах от меня, и он вдруг наклонился вперед, поймал меня за свисающую ногу, изо всех сил дернул на себя и круто повернул. Недооценил я Хинкуса, прямо скажем, недооценил. Меня снесло с бильярда, и я всеми своими девяноста килограммами, плашмя, мордой, животом, коленями грохнулся об пол.
О том, что случилось дальше, я могу только догадываться. Коротко говоря, примерно через минуту я пришел в себя окончательно и обнаружил, что сижу на полу, прислонясь к бильярду, подбородок у меня разбит, два зуба шатаются, со лба на глаза течет кровь, а правое плечо ломит совершенно невыносимо. Хинкус валялся тут же неподалеку, скорчившись и обхватив руками голову, а над ним, как Георгий Победоносец над поверженным Змием, возвышался осклабившийся героический Симонэ, держа в руке обломок самого длинного и самого тяжелого кия. Я утер кровь со лба и поднялся. Меня пошатывало. Хотелось лечь в тень и забыться. Симонэ нагнулся, поднял с пола пистолет и подал его мне.
— Вам повезло, инспектор, — сказал он, сияя. — Еще секунда, и он проломил бы вам голову. Куда вам попало? По плечу?
Я кивнул. У меня перехватило дыхание, и говорить я не мог.
— Подождите-ка, — сказал Симонэ и выскочил в столовую, бросив обломок кия на бильярд.
Я обошел стол и присел в тени так, чтобы видеть Хинкуса. Хинкус все еще лежал неподвижно. Экий дьявол, а ведь посмотришь на него — соплей перешибить можно... Да, джентльмены, это настоящий ганмен, в лучших чикагских традициях. И откуда только они берутся в нашей добропорядочной стране? И подумать только — ведь у Згута такой же оклад, как у меня. Да его же озолотить надо!.. Я достал из кармана платок и осторожно промокнул ссадину на лбу.
Хинкус застонал, заворочался и попытался встать. Он все еще держался за голову. Симонэ вернулся с графином воды. Я взял у него графин, кое-как добрался до Хинкуса и полил ему на лицо. Хинкус зарычал и оторвал одну руку от макушки. Физиономия у него опять была зеленоватая, но теперь это объяснялось вполне понятными причинами. Симонэ присел на корточки рядом с ним.
— Надеюсь, я не перестарался? — озабоченно сказал он. — Времени разбираться у меня, сами понимаете, не было.
— Ничего, старина, все будет в порядке... — Я поднял руку, чтобы похлопать его по плечу, и застонал от боли. — Сейчас я его возьму в оборот.
— Мне уйти? — спросил Симонэ.
— Нет уж, вы лучше останьтесь. А то как бы он не взял в оборот меня. Принесите еще воды... на случай обмороков...
— И бренди! — с энтузиазмом сказал Симонэ.
— Правильно, — сказал я. — Мы его живо приведем в порядок. Только никому не говорите, что случилось.
Симонэ принес еще воды и початую бутылку коньяку. Я разжал Хинкусу рот и влил в него полстакана чистого. Еще полстакана чистого выпил я сам. Симонэ, запасшийся третьим стаканом, выпил с нами за компанию. Потом мы оттащили Хинкуса к стене, прислонили его спиной, я снова облил его из графина и два раза ударил по щекам. Он открыл глаза и громко задышал.
— Еще коньяку? — спросил я.
— Да... — сипло выдохнул он.
Я дал ему еще коньяку. Он облизнулся и решительно произнес:
— Что вы там говорили насчет семьдесят второй «д»?
— Там видно будет, — сказал я.
Он помотал головой и сморщился.
— Нет, так не пойдет. Мне бессрочная и так обеспечена.
— Wanted and listed? — сказал я.
— В точности так. У меня теперь только один интерес: уклониться от галстука. И между прочим, все шансы у меня есть — к Олафу я отношения не имею, сами знаете, а тогда что остается? Незаконное ношение оружия? Ерунда, это еще доказать надо, что я его носил...
— А нападение на инспектора полиции?
— Так об этом и речь!.. — сказал Хинкус, осторожно ощупывая макушку. — По-моему, так никакого нападения и не было, а было одно только сплошное чистосердечное признание до начала официального следствия. Как ваше мнение, шеф?
— Признания пока не было, — напомнил я.
— Сейчас будет, — сказал Хинкус. — Но вот в присутствии этого физика-химика обещаете, шеф? Семьдесят вторую «д» — обещаете?
— Ладно, — сказал я. — Для начала будем считать, что имела место драка на личной почве в состоянии опьянения. То есть это ты был в состоянии опьянения, а я тебя урезонивал.
Симонэ заржал.
— А я что? — спросил он.
— А вы помогли мне справиться... Ладно, хватит болтать. Рассказывай, Филин. И смотри, если ты хоть слово соврешь. Ты мне два зуба расшатал, сволочь!..
Он только глянул на меня своими желтенькими глазками и заговорил.
— Значит, так, — начал он. — Меня намылил сюда Чемпион. Слыхали про Чемпиона? Еще бы не слыхали... Так вот, в позапрошлый месяц откопал Чемпион где-то одного типа. Где он его откопал, чем его на крючок взял, я не знаю, и настоящего его имени я тоже не знаю. У нас его звали Вельзевулом. Правильно звали, жуткий тип... Сработал он нам всего два дела, но зато дела были для простого человека ну никак не подъемные, и сработал он их чисто, красиво... да вы и сами знаете. Второй Национальный банк — раз, броневик с золотыми слитками — два. Знакомые дела, шеф, а? То-то! Дела эти вы не раскрыли, а кого вы посажали, те в полной мере ни при чем, это вам самим хорошо известно. В общем, сработал он нам эти два дела и вдруг решил завязать. Почему — это вопрос особый, но Вельзевул наш рванул когти, и нас намылили кого куда ему наперехват. Засечь его, взять на мушку и свистнуть Чемпиону... Ну, а в крайнем случае было велено кончать Вельзевула на месте. Вот я его и засек, и тут все мое чистосердечное признание.
— Так, — сказал я. — Ну, а кто у нас здесь в отеле Вельзевул?
— Тут я, как вы правильно сказали, дал маху, шеф. Это вы мне глаза открыли, а я-то грешил на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки, разные фокусы. А во-вторых, подумал: если Вельзевул захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума... Ясно — под фокусника!
— Что-то ты тут путаешь, — сказал я. — Фокусы — ладно. Но ведь Барнстокр и Мозес — это небо и земля. Один — тощий, длинный, другой — толстый, приземистый...
Хинкус махнул рукой.
— Я его в разных видах видал, и толстым, и тонким. Никто не знает, какой вид у него натуральный... Это вам надо понять, шеф. Вельзевул — он ведь не простой человек. Он — колдун, оборотень! У него власть над нечистой силой...
— Понес, понес, — сказал я предостерегающе.
— Правильно, — согласился Хинкус. — Конечно, никто не поверит, кто сам не видел... А вот, например, баба эта, с которой он разъезжает, кто это, по-вашему, шеф? Я ведь своими глазами видел, как она сейф в две тонны весом выворотила и несла по карнизу. Под мышкой несла. Была она тогда маленькая, щупленькая, ни дать ни взять — ребенок, подросточек, вроде Барнстокровой этой девчонки... а ручищи — во, метра два... да что там — метра три длиной...
— Филин, — сказал я строго. — Хватит врать.
Хинкус снова махнул рукой и приуныл было, но, впрочем, тут же оживился.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Пускай я вру. Но вот я, извиняюсь, вас голыми руками положил, шеф, а ведь вы мужчина рослый, умелый... Так сами подумайте, кто мог меня таким манером скрутить, как младенца, и засунуть под стол?
— Кто? — спросил я.
— Она! Теперь-то я усек, как все это случилось. Он меня, гад, узнал, запомнил. И когда он увидел, что я сижу на крыше и живьем его из дома не выпущу, он и наслал на меня свою бабу. Под моим же видом наслал... — В глазах у Хинкуса всплеснулся пережитый ужас. — Матерь пресвятая, сижу я там, а оно стоит передо мной, то есть я сам и стою — голый, покойник, и глаза вытекли... Как я там со страха не подох, как с ума не сошел — не понимаю. Три раза в отключку уходил, ей-богу... И главное, пью и ведь не пьянею, как на землю лью... Это надо же, — проник, значит, он, что у меня в черепушке не того, не все в порядке, наследственное это у меня, от папаши досталось. Тому, бывало, тоже всякое чудилось — как схватит ружье, как начнет палить... Вот Вельзевул и решил: либо с ума меня свести, либо запугать до потери сознания, чтобы я слинял у него с глаз долой. А когда увидел, что не получается, ну, делать нечего, тут он силу и применил...
— А почему он тебя попросту не прихлопнул? — спросил я.
Хинкус затряс головой.
— Нет, этого он не может. Ведь, если правду вам сказать, почему он завязал? Когда броневик брали, сами знаете, охрану нам пришлось убрать. Ребята погорячились, а получается вроде бы, что кровь-то на нем, на Вельзевуле... А у него вся чародейская сила пропасть может, если он человеческую жизнь погубит. Чемпион нам так и сказал. А то разве кто-нибудь посмел бы его выслеживать? Да упаси бог!
— Ну, допустим, — проговорил я неуверенно.
Я опять ничего не понимал. Хинкус, как он и сам признался, был, несомненно, психом. Но в его сумасшествии была своя логика. В рамках этого сумасшествия все концы сходились с концами, и даже серебряные пули находили свое место в общей картине. И все это каким-то странным образом переплеталось с реальной действительностью. Сейф из Второго Национального и в самом деле исчез удивительно, загадочно и необъяснимо — «растворился в воздухе», разводили руками эксперты, и единственные следы, которые вели из помещения, вели как раз на карниз. А свидетели ограбления броневика, словно сговорившись, упорно твердили под присягой, будто все началось с того, что какой-то человек ухватил броневик под днище и перевернул эту махину набок... Черт его знает, как все это понимать.
— Ну, а серебряные пули? — на всякий случай спросил я. — Почему пистолет заряжен серебряными пулями?
— Потому и заряжен, — снисходительно пояснил Хинкус. — Свинцовой пулей оборотня не возьмешь. Чемпион с самого начала на всякий случай подготовил серебряные пульки, подготовил и Вельзевулу показал: вот, мол, смерть-то твоя, имей, мол, в виду, не рыпайся.
— А почему же они остались в отеле? — спросил я. — Тебя связали, а сами остались...
— Этого я не знаю, — признался Хинкус. — Этого я сам не понимаю. Я как утром увидел Барнстокра, так прямо обалдел. Я ведь думал, их тут давным-давно и след простыл... Тьфу, не Барнстокра, конечно... Но я-то думал тогда, что Барнстокр... В общем, Вельзевул здесь, а почему он здесь остался, этого я не знаю. Может быть, тоже не может через завал перебраться?.. Он хоть и колдун, но не господь же бог. Летать, например, он не умеет, это уж точно известно. Через стены проходить — тоже... Правда, ежели подумать, баба эта его — или кто она там есть — любой завал могла бы расковырять в два счета. Присобачил бы он ей вместо рук ковши, как у экскаватора, и готово дело...
Я повернулся к Симонэ.
— Ну, — сказал я, — а что скажет по этому поводу наука?
Лицо Симонэ меня удивило. Физик был очень серьезен.
— В рассуждениях господина Хинкуса, — произнес он, — есть по крайней мере одна очень интересная деталь. Вельзевул у него не всемогущ. Чувствуете, инспектор? Это очень важно. И очень странно. Казалось бы, в фантазиях этих темных невежественных людей никаких законов и ограничений быть не должно. Но они есть... А как, собственно, был убит Олаф?
— Этого я не знаю, — решительно сказал Хинкус. — Об Олафе ничегошеньки не знаю, шеф. Как на духу говорю. — Он прижал руку к сердцу. — Могу только сказать, что Олаф — не наш, и ежели его действительно прикончил Вельзевул, то не понимаю — зачем... Тогда вообще получается, что Олаф не человек, а какая-нибудь погань, вроде самого Вельзевула... Я же говорю, нельзя Вельзевулу людей убивать. Что он — враг себе, что ли?
— Так-так-так, — сказал Симонэ. — А как же все-таки был убит Олаф, инспектор?
Я коротко изложил ему факты: про запертую изнутри дверь, про свернутую шею, про пятна на лице, про аптечный запах. Рассказывая, я, не скрываясь, наблюдал за Хинкусом. Хинкус дергался, ежился, бегал глазами и, наконец, умоляюще попросил еще глоточек. Ясно было, что все это ему внове и пугает это его до содрогания. А Симонэ совсем нахмурился. Глаза у него стали отсутствующими, обнажились желтоватые зубы-лопаты. Дослушав, он тихонько выругался. Больше он ничего не сказал.
Я хлебнул коньяку и угостил Хинкуса — оба мы чувствовали себя неважно. Не знаю, как я, а Хинкус был совсем зеленый и время от времени осторожно ощупывал голову. Потом я оставил физика размышлять и снова взялся за Хинкуса.
— А как же ты его, Филин, выследил? Ты же не знал заранее, в каком он обличье...
Несмотря на свою зеленоватость, Хинкус самодовольно усмехнулся.
— Это мы тоже умеем, — сказал он. — Не хуже вас, шеф. Во-первых, Вельзевул хоть и колдун, но дурак. Всюду за собой таскает свой кованый сундук. Таких во всем свете больше ни у кого нет. Мне одно и оставалось — расспрашивать, куда этот сундук поехал. Второе — деньгам счету не знает... Сколько из кармана достанет, столько и платит. Такие люди, сами понимаете, нечасто попадаются. Где он проехал, там одни только о нем и разговоры. Не фокус. В общем, выследил я его, я свое дело знаю... Ну, а что с Барнстокром осечка получилась — ничего не скажешь: напылил мне в глаза старикашка, чтоб ему пусто было. Леденцы эти его проклятые... А потом — захожу я в холл, сидит он там один, думает, что никто его не видит, и в руках у него куколка какая-то деревянная. Так что он с этой куколкой делал, господи!.. Да, осечка тут у меня вышла, конечно...
— И потом он все время с этой женщиной... — сказал я задумчиво.
— Нет, — сказал Хинкус. — Женщина — это, шеф, не обязательно. Она не всегда при нем. Это когда на дело надо идти, он ее откуда-то раздобывает... Да и не женщина она вовсе, а тоже вроде оборотня... Куда она девается, когда ее нет, этого никто не знает.
Тут я поймал себя на том, что я, солидный, опытный полицейский, немолодой уже человек, сижу здесь и с полной серьезностью обсуждаю с полупомешанным бандитом всякие сказки насчет оборотней, чародеев и колдунов... Я виновато оглянулся на Симонэ и обнаружил, что физик исчез, а вместо него в дверях, прислонившись к косяку, стоит хозяин с винчестером под мышкой, и я вспомнил все его намеки, все эти его разговорчики насчет зомби и его толстый указательный палец, совершающий многозначительные движения перед моим носом. Еще более устыдившись, я раскурил сигарету и с нарочитой строгостью сказал Хинкусу:
— Так. Хватит об этом. Ты видел когда-нибудь раньше этого однорукого?
— Какого однорукого?
— Ты сидел с ним рядом за столом.
— А, это который лимоны жрал... Нет, в первый раз. А что?
— Ничего, — сказал я. — Когда должен был прибыть Чемпион?
— Вечером я его ждал. Не приехал. Теперь-то я понимаю — лавина.
— На что же ты, дурак, рассчитывал, когда напал на меня?
— А куда мне было деваться? — сказал Хинкус с тоской. — Сами посудите, шеф. Полицию мне было дожидаться ни к чему. Я человек известный, пожизненная мне обеспечена. Вот я и решил: отберу пистолет, шлепну кого надо, а сам подамся к завалу... либо сам как-нибудь переберусь, либо Чемпион меня подберет. Чемпион ведь сейчас тоже не спит, не думайте. Самолеты не только у полиции есть...
— Сколько человек должно прибыть с Чемпионом?
— Не знаю. Не меньше трех. Ну, конечно, самые отборные...
— Ладно, вставай, — сказал я и не без труда поднялся сам. — Пойдем, я тебя запру.
Хинкус, постанывая и кряхтя, тоже встал. Мы с хозяином повели его вниз, по черной лестнице, чтобы ни с кем не встречаться. В кухне мы все-таки встретили Кайсу, и, увидев меня, она взвизгнула и спряталась за плиту.
— Не визжи, дура, — строго сказал ей хозяин. — Горячую воду приготовь, бинты, йод... Сюда, Петер, в чулан его.
Я осмотрел чулан, и он мне понравился. Дверь закрывалась снаружи висячим замком и была крепкая, надежная. Других выходов и даже окон в чулане не было.
— Будешь сидеть здесь, — сказал я Хинкусу на прощание, — пока полиция не прилетит. И не вздумай проявлять какую-нибудь активность — пристрелю на месте.
— Ну да! — заныл Хинкус. — Филина под замок, а этот ходит на свободе, с него все как с гуся вода... Нехорошо, шеф. Несправедливо получается... И раненый я, башка болит...
Я не стал с ним разговаривать, запер дверь и сунул ключ в карман. Огромное количество ключей скопилось у меня в кармане. Еще пара часов, подумал я, и все ключи, какие есть в отеле, мне придется таскать на себе.
Потом мы прошли в контору, Кайса принесла воду и бинты, и хозяин принялся меня обрабатывать.
— Какое оружие есть в отеле? — спросил я у него.
— Винчестер, два охотничьих дробовика. Пистолет. Оружие есть, а вот кто из него будет стрелять?
— Н-да, — сказал я. — Тяжеловато.
Дробовики против пулеметов. Дю Барнстокр против отборных головорезов. Да и не будут они перестрелками заниматься, знаю я этого Чемпиона — сбросит с самолета какую-нибудь зажигательную пакость и перещелкает нас всех в чистом поле, как куропаток...
— Пока вы были наверху, — сообщил хозяин, ловко обмывая мне лоб вокруг ссадины, — сюда ко мне заявился Мозес. Положил на стол мешок с деньгами — именно мешок, я не преувеличиваю, Петер, — и потребовал, чтобы я все это тут же при нем положил в сейф. Он, видите ли, считает, что при таком положении дел его имущество находится в серьезной опасности.
— А вы? — спросил я.
— Тут я немного промахнулся, — признался хозяин. — Не сообразил и ляпнул ему, что ключи от сейфа у вас.
— Спасибо, Алек, — сказал я с горечью. — Вот теперь начнется охота на полицейского инспектора...
Мы помолчали. Хозяин обкручивал меня бинтами, мне было больно, прямо тошнило от боли. Должно быть, этот подонок все-таки сломал мне ключицу. Радиоприемник хрипел и потрескивал, передавали местные новости. О лавине в Бутылочном Горлышке не было сказано ни слова. Потом хозяин отступил на шаг и критически оглядел дело рук своих.
— Ну, вот так будет достаточно прилично, — сказал он.
— Спасибо, — сказал я.
Он взял таз и деловито осведомился:
— Кого вам прислать?
— К чертям, — сказал я. — Спать хочу. Возьмите винчестер, сядьте в холле и стреляйте в каждого, кто приблизится к этой двери. Мне нужно хоть часок поспать, иначе я сейчас упаду. Проклятые вурдалаки. Вонючие оборотни.
— У меня нет серебряных пуль, — кротко заметил хозяин.
— Так стреляйте свинцовыми, черт бы вас подрал! И прекратите разводить здесь ваши суеверия! Эта банда водит меня за нос, а вы им помогаете... Ставни у вас здесь есть на окне?
Хозяин поставил таз, молча подошел к окну и опустил железную штору.
— Так, — сказал я. — Хорошо... Нет, свет включать не надо... И вот еще что, Алек... Поставьте кого-нибудь... Симонэ или эту девчонку... Брюн... пусть следят за небом. Объясните им, что дело идет о жизни и смерти. Как только появится какой-нибудь самолет, пусть поднимают тревогу...
Хозяин кивнул, взял таз и пошел к двери. На пороге он остановился.
— Хотите мой совет, Петер? — сказал он. — Последний.
— Ну?
— Отдайте вы им чемодан, и пусть они убираются с ним прямо в свой ад, откуда они вышли. Неужели вы не понимаете: единственное, что их здесь держит, — это чемодан...
— Понимаю, — сказал я. — Уж это-то я понимаю очень хорошо. И именно поэтому я буду спать здесь на жестких стульях, упираясь головой в ваш проклятый сейф, и расстреляю серебряными пулями любую сволочь, которая попытается отобрать у меня чемодан. Если увидите Мозеса, передайте все это ему. Выражений можете не смягчать. И скажите ему, что на стрелковых соревнованиях я брал призы именно с люгером калибра 0,45. Идите и оставьте меня в покое.
Глава пятнадцатая
Наверное, это был служебный проступок. Помощи мне было ждать не от кого, а гангстеры могли налететь с минуты на минуту. Я мог рассчитывать только на то, что Чемпиону сейчас не до Вельзевула. Наткнувшись вчера вечером на завал, он наверняка растерялся и впопыхах вполне мог наделать глупостей — вроде попытки захватить вертолет на Мюрском аэродроме. Я знал, что полиция давно следит за этим бандитом, и надежда моя имела некоторые основания. А кроме того, я больше просто не держался на ногах. Проклятый Филин меня доконал. Я расстелил газеты и какую-то отчетность перед сейфом, придвинул конторку к двери, а сам улегся, положив люгер рядом с собою. Заснул я мгновенно, а когда проснулся, было уже начало первого.
В дверь негромко, но настойчиво стучали.
— Кто там? — гаркнул я, торопливо нащупывая рукоять люгера.
— Это я, — отозвался голос Симонэ. — Откройте, инспектор.
— Что, самолет?
— Нет. Но надо поговорить. Открывайте. Сейчас не время спать.
Он был прав. Спать было не время. Хрустя зубами от боли, я поднялся — сначала на четвереньки, а потом, упираясь в сейф, на ноги. Плечо болело ужасно. Бинт сполз на глаза, подбородок распух. Я включил свет, оттащил конторку от двери и повернул ключ. Затем я отступил, держа люгер наготове.
Вид у Симонэ был непривычно торжественный и деловой, хотя чувствовалось в нем и какое-то скрытое возбуждение.
— Ого! — сказал он. — Вы тут как в крепости. И совершенно напрасно: никто на вас не собирается нападать.
— Этого я не знаю, — сказал я угрюмо.
— Да вы здесь ничего не знаете, — сказал Симонэ. — Пока вы дрыхли, инспектор, я выполнил за вас всю вашу работу.
— Да что вы говорите? — произнес я язвительно. — Неужели Мозес уже в наручниках, а его сообщница арестована?
Симонэ нахмурился. Куда девался унылый шалун, еще вчера беспечно бегавший по стенам?
— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Мозес ни в чем не виновен. Здесь все гораздо сложнее, чем вы думаете, инспектор.
— Только не рассказывайте мне о вурдалаках, — попросил я, усаживаясь верхом на стул рядом с сейфом.
Симонэ усмехнулся.
— Никаких вурдалаков. Никакой мистики. Сплошная научная фантастика. Мозес — не человек, инспектор. Тут наш хозяин оказался прав. Мозес и Луарвик — это не земляне.
— Они прибыли к нам с Венеры, — сказал я понимающе.
— Этого я не знаю. Может быть, с Венеры, может быть, из другой планетной системы, может быть, из соседствующего пространства... Этого они не говорят. Важно то, что они — не люди. Мозес находится на Земле уже давно, больше года. Примерно полтора месяца назад он попал в лапы к гангстерам. Они его шантажировали, непрерывно держали на мушке. Ему еле-еле удалось вырваться и бежать сюда. Луарвик — что-то вроде пилота, он ведает переброской. Отсюда туда. Они должны были отбыть вчера в полночь. Но в десять часов вечера случилась какая-то авария, что-то у них там взорвалось в аппаратуре. В результате — обвал, и Луарвику пришлось добираться сюда на своих двоих... Им надо помочь, инспектор. Это просто наша обязанность. Если гангстеры поспеют сюда раньше полиции, они их убьют.
— Нас тоже, — сказал я.
— Возможно, — согласился он. — Но это наше, земное дело. А если мы допустим убийство инопланетников, это будет позор.
Я смотрел на него и уныло думал: нет, слишком много сумасшедших в этом деле. Вот вам еще один псих.
— Короче, что вам от меня надо? — спросил я.
— Отдайте им аккумулятор, Петер, — сказал Симонэ.
— Какой аккумулятор?
— В чемодане — аккумулятор. Энергия для обоих роботов. Олаф не убит. Он вообще не живое существо. Он — робот, и госпожа Мозес тоже. Это роботы, им нужна энергия для того, чтобы они могли функционировать. В момент взрыва погибла их энергетическая станция, прекратилась подача энергии, и все их роботы в радиусе ста километров оказались, так сказать, обесточены. Некоторые, наверное, успели подключиться к своим портативным аккумуляторам. Госпожу Мозес подключил к аккумулятору сам Мозес... а я, если помните, принял ее за мертвую. А вот Олаф почему-то подключиться не успел...
— Ага, — сказал я. — Не успел он подключиться, упал, да так ловко, что свернул себе шею. Вывернул ее, понимаете ли, на сто восемьдесят градусов...
— Вы совершенно напрасно язвите, — сказал Симонэ. — Это у них квазиагонические явления. Выворачиваются суставы, несимметрично напрягаются псевдомышцы... Я ведь так и не успел вам сказать: у госпожи Мозес тоже была свернута шея...
— Ну ладно, — сказал я. — Квазимышцы, псевдосвязки... Вы же не мальчик, Симонэ, вы должны понимать: если пользоваться арсеналом мистики да фантастики, можно объяснить любое преступление, и всегда это будет очень логично. Но разумные люди в такую логику не верят.
— Я ожидал этого возражения, Петер, — сказал Симонэ. — Все это очень легко проверить. Отдайте им аккумулятор, и они в вашем присутствии снова включат Олафа. Ведь хотите же вы, чтобы Олаф снова был жив...
— Не пойдет, — сказал я сразу.
— Почему? Вы не верите — вам предлагают доказательства. В чем дело?
Я взялся за свою бедную забинтованную голову.
Действительно, в чем дело? Для чего я слушаю этого болтуна? Дать ему в руки винтовку и погнать на крышу как доброго гражданина, обязанного содействовать закону. А Мозесов запереть в подвале. И Луарвика туда же. Подвал бетонированный, прямое попадание выдержит... И Барнстокров туда же, и Кайсу. И будем держаться. А в самом крайнем случае я этих Мозесов выдам. С Чемпионом шутки плохи. Дай бог, чтобы он согласился на переговоры...
— Ну, что же вы молчите? — сказал Симонэ. — Сказать нечего?
Но мне было что сказать.
— Я не ученый, — медленно проговорил я. — Я — полицейский чиновник. Слишком много вранья накручено вокруг этого чемодана... Погодите, не перебивайте. Я вас не перебивал... Я готов во все это поверить. Пожалуйста. Пусть Олаф и эта баба — роботы. Тем хуже. Госпожа Мозес уже совершила... то есть ее руками уже совершено несколько преступлений. Такие страшные орудия в руках гангстеров — слуга покорный. Если бы я мог, я бы с удовольствием выключил и госпожу Мозес тоже. А вы предлагаете мне, полицейскому, вернуть гангстерам орудия преступления! Понимаете, что у вас получается?
Симонэ в затруднении похлопал себя по темени.
— Слушайте, — сказал он. — Если налетят гангстеры, нам всем конец. Ведь вы наврали насчет почтовых голубей? На полицию ведь рассчитывать не приходится, так? А если мы поможем бежать Мозесу и Луарвику, у нас хоть совесть будет чиста.
— Это у вас она будет чиста, — сказал я. — А у меня она будет замарана по самые уши. Полицейский своими руками помогает бежать бандитам.
— Они не бандиты! — сказал Симонэ.
— Они бандиты! — сказал я. — Они самые настоящие гангстеры. Вы же сами слышали показания Хинкуса. Мозес был членом банды Чемпиона. Мозес организовал и произвел несколько преступно дерзких нападений, нанеся государству и частным лицам огромный урон. Если вам угодно знать, Мозесу полагается не менее двадцати пяти лет каторжной тюрьмы, и я обязан сделать все, чтобы он получил эти двадцать пять лет.
— Черт возьми, — сказал Симонэ. — Вы что, не понимаете? Его запутали! Его шантажом втянули в эту банду! У него не было никакого выхода!
— В этом будет разбираться суд, — сказал я холодно.
Симонэ откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня прищурившись.
— А вы, однако, порядочная дубина, Глебски, — сказал он. — Не ожидал.
— Придержите язык, — сказал я. — Идите и занимайтесь своими делами. Что там у вас в программе? Чувственные удовольствия?
Симонэ покусал губу.
— Вот тебе и первый контакт, — пробормотал он. — Вот тебе и встреча двух миров.
— Не капайте мне на мозги, Симонэ, — сказал я зло. — И уходите отсюда. Вы мне надоели.
Он поднялся и пошел к двери. Голова его была опущена, плечи ссутулились. На пороге он остановился и сказал, полуобернувшись:
— А ведь вы пожалеете об этом, Глебски. Вам будет стыдно, очень стыдно.
— Возможно, — сказал я сухо. — Это мое дело... Кстати, вы стрелять умеете?
— Да.
— Это хорошо. Возьмите у хозяина винтовку и идите на крышу. Возможно, нам всем скоро придется стрелять.
Он молча вышел. Я осторожно погладил вспухшее плечо. Ну и отпуск. И чем все это кончится — неясно. Черт побери, неужели это действительно пришельцы? Уж больно здорово все совпадает... «Вам будет стыдно, Глебски»... Что ж, может быть, и будет. А что делать? Хотя, в общем-то, какая мне разница, пришельцы они или нет? Где это сказано, что пришельцам разрешается грабить банки? Землянам, видите ли, не разрешается, а пришельцам — можно... Ладно. Что же мне все-таки делать? Того и гляди начнется осада, а гарнизон у меня совершенно ненадежный.
На всякий случай я снял телефонную трубку. Ничего. Мертвая тишина. Все-таки скотина этот Алек. Не мог запастись аварийной сигнализацией. А вдруг сейчас бы у кого-нибудь приступ аппендицита? Торгаш несчастный, только бы ему деньги тянуть с клиентов...
В дверь снова постучали, и я снова поспешно схватился за люгер. На этот раз меня почтил вниманием сам господин Мозес, собственной персоной, — он же оборотень, он же венерианец, он же старая брюква с неизменной кружкой в руке.
— Сядьте у двери, — сказал я. — Вон стул.
— Я могу и постоять, — пророкотал он, глядя на меня исподлобья.
— Дело ваше, — сказал я. — Что вам нужно?
Все так же вызверяясь, он отхлебнул из кружки.
— Какие вам еще нужны доказательства? — спросил он. — Вы губите нас. Все это понимают. Все, кроме вас. Что вам от нас нужно?
— Кто бы вы ни были, — сказал я, — вы совершили ряд преступлений. И вы за них будете отвечать.
Он шумно потянул носом, подошел к стулу и сел.
— Конечно, мне, наверное, уже давно нужно было обратиться к вам, — сказал он. — Но я все время надеялся, что как-нибудь обойдется и мне удастся избежать контакта с официальными лицами. Если бы не эта проклятая авария, меня бы здесь уже давно не было. Не было бы никакого убийства. Вы нашли бы связанного Филина и размотали бы клубок всех преступлений, которые совершил Чемпион с моей помощью. Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично я возмещаю их немедленно — я готов вручить вам ассигнации государственного банка общей суммой на миллион крон. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Что вам еще нужно?
Я смотрел на него, и мне было нехорошо. Мне было нехорошо, потому что я ему сочувствовал. Я сидел лицом к лицу с явным преступником, слушал его и сочувствовал ему. Это было какое-то наваждение, и, чтобы избавиться от этого наваждения, я сухо спросил:
— Это вы изгадили мой стол и наклеили записку?
— Да. Я боялся, что иначе записку сдует сквозняком. А главное, я хотел, чтобы вы сразу поняли, что это не мистификация.
— Золотые часы?..
— Тоже я. И браунинг. Мне нужно было, чтобы вы поверили, чтобы заинтересовались Хинкусом и арестовали его.
— Это было очень неуклюже сделано, — сказал я. — Все получилось наоборот. Я понял это так, что Хинкус — никакой не гангстер, а просто кому-то выгодно выдать его за гангстера.
— Да? — сказал Мозес. — Вот, значит, в чем дело... Ну что ж, этого следовало ожидать. Не умею я такие вещи... не для того я здесь...
Я снова ощутил прилив сочувствия и снова попытался взвинтить себя.
— Все у вас как-то неуклюже получается, господин Вельзевул, — сказал я. — Ну какой же вы к чертовой матери пришелец? Вы просто негодяй. Богатый, развратный, до предела обнаглевший негодяй. И притом еще пьяница...
Мозес отхлебнул из кружки.
— И роботы ваши... — продолжал я. — Самка из светского салона... Спортсмен-викинг... Роботы у вас не роботы, а какие-то, понимаете, половые неврастеники. Неужели вы хоть на секунду можете себе вообразить, что я поверю, будто это роботы?
— То есть вы хотите сказать, что наши роботы слишком похожи на людей? — спросил Мозес. — Но согласитесь, нам иначе нельзя. Это довольно точные копии людей, которые существуют на самом деле. Почти двойники... — Он снова отхлебнул из кружки. — А что касается меня, инспектор, то я, к сожалению, не могу показаться вам в своем истинном обличье. К сожалению — потому что тогда бы вы сразу поверили мне.
— Рискните, — сказал я. — Покажитесь. Я как-нибудь переживу.
Он покачал головой.
— Во-первых, вряд ли вы так уж легко это переживете, — грустно сказал он. — А во-вторых, вряд ли я это переживу. Господин Мозес, которого вы видите, это скафандр. Господин Мозес, которого вы слышите, это трансляционное устройство. Но может быть, мне придется рискнуть — я оставляю это на самый крайний случай. Если окажется, что убедить вас совершенно невозможно, я рискну. Для меня это почти верная гибель, но тогда вы, может быть, отпустите хотя бы Луарвика. Он-то здесь совсем ни при чем...
И тут я наконец рассвирепел.
— Куда отпущу? — заорал я. — Разве я вас держу? Что вы мне все врете? Если вам нужно было уйти, вы бы давно ушли! Перестаньте врать, говорите правду: что это за чемодан? Что в нем? Вы мне долбите, что вы пришельцы. А я склонен полагать, что вы просто банда иностранных шпионов, укравших ценную аппаратуру...
— Нет! — сказал Мозес. — Нет! Все совсем не так. Наша станция разрушена, ее может починить только Олаф. Он — робот-смотритель этой станции, понимаете? Конечно, мы бы ушли давным-давно, но куда нам идти? Без Олафа мы совершенно беспомощны, а Олаф выключен, и вы не даете нам аккумулятор!
— И опять вранье! — сказал я. — Госпожа Мозес ведь тоже робот, как я понял! У нее, как я понял, тоже есть аккумулятор...
Он закрыл глаза и замотал головой, так что затряслись землистые его щеки.
— Ольга — простое рабочее устройство. Носильщик, землекоп, телохранитель... Ну неужели вы не понимаете, что нельзя одним и тем же горючим питать... ну, я не знаю... грубый трактор, например, и телевизор... Это же принципиально разные системы...
— У вас на все готов ответ, — угрюмо сказал я. — Но я не эксперт. Я простой полицейский. Я не уполномочен вести переговоры с вурдалаками и пришельцами. Я обязан передать вас в руки закона, вот и все. Кто бы вы ни были на самом деле, вы находитесь на территории моей страны и подлежите ее юрисдикции. — Я встал. — С этой минуты считайте себя арестованным, Мозес. Я не намерен запирать вас, я догадываюсь, что это бессмысленно. Но если вы попытаетесь бежать, я буду стрелять. И напоминаю: все, что вы с этой минуты скажете, может быть обращено против вас на суде.
— Так, — сказал он, помолчав. — Со мной вы решили. Пусть будет так. — Он отхлебнул из кружки. — Ну, а Луарвик-то в чем виноват? Против него-то вы ничего не можете иметь... Заприте меня и отдайте чемодан Луарвику. Пусть по крайней мере хоть он спасется...
Я снова сел.
— Спасется... При чем здесь — спасется? Почему это вы так уверены, что Чемпион настигнет вас? Может быть, он давным-давно лежит под обвалом... может быть, его уже сцапали... да и самолет достать не так-то легко... Если вы действительно невиновны, то почему вы так паникуете? Подождите сутки-другие. Прибудет полиция, я сдам вас на руки властям, власти соберут экспертов, специалистов...
Он затряс щеками.
— Плохо, не годится. Во-первых, мы не имеем права входить в организованный контакт. Я здесь всего-навсего наблюдатель. Я наделал ошибок, но все это поправимые ошибки... Неподготовленный контакт может иметь и для вашего, и для нашего мира самые ужасные последствия... Но даже не это сейчас самое главное, инспектор. Я боюсь за Луарвика. Он не кондиционирован для ваших условий, никогда не предполагалось, что ему потребуется провести на вашей планете более суток. А у него вдобавок поврежден скафандр, вы же видите — нет руки... Он уже отравлен... он слабеет с каждым часом...
Я стиснул зубы. Да, у него на все был готов ответ. Мне не за что зацепиться. Мне ни разу не удалось поймать его. Все было безукоризненно логично. Я был вынужден признать, что, если бы речь не шла обо всех этих скафандрах, контактах и псевдомышцах, такие показания удовлетворили бы меня полностью. Я испытывал жалость и был склонен идти навстречу, я терял непредубежденность...
В самом-то деле. Юридические претензии у меня были только к Мозесам... к Мозесу. Луарвик был формально чист, хотя он тоже мог быть сообщником, но на это я бы еще мог закрыть глаза... Настоящий уголовник никогда не предложит себя в заложники. Мозес предлагал. Ну хорошо, запереть Мозеса и... Что «и»? Отдать Луарвику аппарат? Что я знаю про этот аппарат? Только то, что мне сказал Мозес. Да, все, что говорит Мозес, звучит правдоподобно. А если это просто удачная интерпретация совершенно иных обстоятельств? Если я просто не нашел вопроса, который бы разрушил эту удачную интерпретацию?..
Если отбросить все слова, правдивы они или нет, — налицо два несомненных факта. Закон требует, чтобы я задержал этих людей впредь до выяснения обстоятельств. Вот факт номер один. А вот факт номер два: эти люди хотят уйти. Неважно, от чего они в действительности хотят уйти — от закона, от гангстеров, от преждевременного контакта или еще от чего-нибудь... Они хотят уйти.
Вот два факта, и они абсолютно противостоят друг другу...
— Что там у вас вышло с Чемпионом? — угрюмо спросил я.
Он исподлобья взглянул на меня, лицо его перекосилось. Потом он опустил глаза и стал рассказывать.
Если отвлечься от зомбизма-момбизма и всяких там псевдосвязок, это была совершенно банальная история вполне заурядного шантажа. Примерно два месяца назад господин Мозес, у которого были достаточно веские основания скрывать от официальных лиц не только свои истинные занятия, но и самый факт своего существования, начал ощущать признаки назойливого и пристального внимания к своей особе. Он попытался переменить местожительство. Это не помогло. Он попытался отпугнуть преследователей. Это тоже не помогло. В конце концов, как это всегда бывает, к нему явились и предложили полюбовную сделку. Он окажет посильное содействие в ограблении Второго Национального, ему заплатят за это молчанием. Разумеется, его заверили, что беспокоят его в первый и последний раз. Как водится, он отказывался. Как водится, они настаивали. Как водится, он в конце концов согласился.
Мозес утверждал, что иного выхода у него не было. Смерти как таковой он не боялся: они там все умеют преодолевать страх смерти. На этом этапе он мог даже не особенно опасаться попыток разоблачения: свернуть свои мастерские и остаться просто богатым бездельником ему ничего не стоило, а свидетельства агентов Чемпиона, пострадавших при столкновении с роботами, вряд ли были бы приняты всерьез. Но и смерть, и разоблачение грозили надолго приостановить громадную работу, которая была успешно начата несколько лет назад. Короче говоря, он рискнул уступить Чемпиону, тем более что убытки, понесенные Вторым Национальным, ему нетрудно было бы впоследствии возместить чистым золотом.
Дельце провернули, и Чемпион действительно исчез с горизонта. Впрочем, всего на месяц. Через месяц он объявился вновь. На этот раз речь шла о броневике с золотом. Но теперь положение существенно изменилось. Мудрый Чемпион предъявил злосчастной жертве показания восьми свидетелей, исключавшие для Мозеса хоть какую-нибудь возможность алиби, плюс кинопленку, на которой была запечатлена вся процедура ограбления банка, — не только три или четыре гангстера, готовых пойти на отсидку за приличный гонорар, но и Ольга с сейфом под мышкой, и сам Мозес с неким аппаратом («форсаж-генератором») в руках. В случае отказа Мозесу грозила уже не дешевая газетная шумиха. Теперь ему грозило формальное судебное преследование, а значит, и полное разоблачение всех его тайн, а значит, преждевременный контакт на чудовищно невыгодных для его стороны условиях. Как и многие другие жертвы шантажа, уступая в первый раз, Мозес всего этого не предусмотрел.
Положение было ужасно. Отказ означал преступление перед своими. Согласие ничего не меняло в его положении, потому что теперь-то он понимал, какая железная рука держит его за горло. Бежать в другой город, в другую страну не имело смысла: он уже убедился, что рука у Чемпиона не только железная, но и длинная. Немедленно бежать с Земли он тоже не мог: подготовка транспорта требовала десяти-двенадцати земных суток. Тогда он связался со своими и потребовал эвакуации в кратчайшие сроки. Да, он был вынужден совершить еще одно преступление — теперь это означало только увеличение долга, лишние триста тридцать пять килограммов золота, стоимость необходимой отсрочки. Когда подошло время, он бежал, обманув агентуру Чемпиона своим двойником. Он знал, что за ним будет погоня, он знал, что хинкусы рано или поздно нападут на его след, — он только надеялся, что ему удастся опередить их...
— Вы можете верить или не верить, инспектор, — закончил Мозес. — Но я хочу, чтобы вы поняли: есть всего две возможности. Либо вы отдаете нам аккумулятор, и тогда мы попытаемся спастись. Повторяю, в этом случае все убытки, понесенные вашими согражданами, будут полностью возмещены. Либо... — Он отхлебнул из кружки. — Постарайтесь, пожалуйста, это понять, инспектор. Я не имею права попасть живым в руки официальных лиц. Понимаете, это мой долг. Я не могу рисковать будущим наших миров. Это будущее еще только начинается. Я провалился, но я ведь первый, а не последний наблюдатель на вашей Земле. Это вы понимаете, инспектор?
Я понимал только одно: дело мое дрянь.
— Чем вы, собственно, здесь занимаетесь? — спросил я.
Мозес покачал головой.
— Я не могу вам этого сказать, инспектор. Я исследовал возможности контакта. Я его готовил. А конкретно... Да это к тому же и очень сложно, инспектор. Вы ведь не специалист.
— Идите, — сказал я. — И позовите сюда Луарвика.
Мозес грузно поднялся и вышел. Я оперся локтями на стол и положил голову на руки. Люгер приятно холодил правую щеку. Мельком я подумал, что таскаюсь теперь с этим люгером, как Мозес со своей кружкой. Я был смешон. Я был жалок. Я ненавидел себя. Я ненавидел Згута с его дружескими советами. Я ненавидел всю эту банду, собравшуюся здесь. Верить или не верить... В том-то и дело, черт возьми, что я верил. Я не первый год работаю, я чувствую, когда люди говорят правду. Но ведь люди же, люди! А если я поверил, то они для меня уже не люди!.. Да я просто не имею права верить. Это просто самоубийство — верить! Это значит — взять на себя такую ответственность, на которую я не имею никакого права, которой я не хочу, не хочу, не хочу... Она раздавит меня, как клопа! Представить было страшно, что станут говорить в Управлении об этой истории. Ловец Привидений, Охотник за Пришельцами... Ладно, Хинкуса я, во всяком случае, поймал. И Мозеса я тоже не выпущу! Пусть будет что будет, а тайна Второго Национального и тайна золотого броневика раскрыты. Вот так-то. А если здесь замешана межпланетная политика, так я — простой полицейский, пусть политикой занимается тот, кому это положено... В обморок бы сейчас брякнуться, подумал я с тоской. И пусть делают что хотят...
Дверь скрипнула, и я встрепенулся. Но это был не Луарвик. Вошли Симонэ и хозяин. Хозяин поставил передо мной чашку кофе, а Симонэ взял у стены стул и уселся напротив меня. Мне показалось, что он сильно осунулся и даже как-то пожелтел.
— Ну, что вы надумали, инспектор? — спросил он.
— Где Луарвик? Я вызывал Луарвика.
— Луарвику совсем плохо, — сказал Симонэ. — Мозес делает ему какие-то процедуры. — Он неприятно оскалился. — Вы его загубите, Глебски, и это будет скотский поступок. Я знаю вас, правда, всего два дня, но никак не мог ожидать, что вы окажетесь всего-навсего чучелом с золотыми пуговицами.
Свободной рукой я взял чашку, поднес ее ко рту и поставил обратно. Не мог я больше пить кофе. Меня уже тошнило от кофе.
— Отстаньте вы от меня. Все вы болтуны. Алек заботится только о своем заведении, а вы, Симонэ, просто интеллектуал на отдыхе...
— А вы-то? — сказал Симонэ. — Вы-то о чем заботитесь? Бляху лишнюю вам захотелось на мундир?
— Да, — холодно сказал я. — Бляху. Люблю, знаете ли, бляхи.
— Вы мелкая полицейская сошка, — сказал Симонэ. — В кои-то веки судьба вам бросила кусок. В первый и последний раз в жизни. Звездный час инспектора Глебски! В ваших руках оказалось действительно важное решение, а вы ведете себя, как распоследний тупоголовый...
— Заткнитесь, — сказал я устало. — Перестаньте болтать и хоть минуту просто подумайте. Оставим в стороне то, что Мозес — обыкновенный преступник. Вы, я вижу, ни черта не смыслите в законе. Вы, кажется, воображаете, будто существует один закон для людей и другой закон для вурдалаков. Но оставим в стороне все это. Пусть они пришельцы. Пусть они жертвы шантажа. Великий контакт... — Я вяло помахал рукой с люгером. — Дружба миров и так далее... Вопрос: что они делают у нас на Земле? Мозес сам признался, что он наблюдатель. За чем он, собственно, наблюдает? Что им здесь понадобилось?.. Не скальтесь, не скальтесь... Мы здесь с вами занимаемся фантастикой, а в фантастических романах, насколько я помню, пришельцы на Земле занимаются шпионажем и готовят вторжение. Как, по вашему мнению, в такой ситуации должен поступать я, чиновник с золотыми пуговицами? Должен я исполнить свой долг или нет? А вы сами, Симонэ, как землянин, что вы думаете о своем долге?
Симонэ молча щерился, уставясь на меня. Хозяин прошел к окну и поднял штору. Я оглянулся на него.
— Зачем вы это сделали?
Хозяин ответил не сразу. Прижимаясь лицом к стеклу, он оглядывал небо.
— Да вот все посматриваю, Петер, — медленно сказал он, не оборачиваясь. — Жду, Петер, жду... Вы бы приказали девочке вернуться в дом. Там, на снегу, она прямо готовая мишень... Меня она не слушает...
Я положил люгер на стол, взял чашку обеими руками и, закрыв глаза, сделал несколько глотков. Готовая мишень... Все мы здесь — готовые мишени... И вдруг я ощутил, как сильные руки взяли меня сзади за локти. Я открыл глаза и дернулся. Боль в ключице была такой острой, что я едва не потерял сознание.
— Ничего, Петер, ничего, — ласково сказал хозяин. — Потерпите.
Симонэ с озабоченным и виноватым видом уже засовывал люгер к себе в карман.
— Предатели!.. — сказал я с удивлением.
— Нет-нет, Петер, — сказал хозяин. — Надо быть разумным. Не одним законом жива совесть человеческая.
Симонэ, осторожно зайдя сбоку, похлопал меня по карману. Ключи звякнули. Заранее покрывшись потом в ожидании жуткой боли, я рванулся изо всех сил. Это ничем не кончилось, и, когда я опомнился, Симонэ уже выходил из комнаты с чемоданом в руке. Хозяин, все еще придерживая меня за локти, тревожно говорил ему вслед:
— Поторапливайтесь, Симонэ, поторапливайтесь, ему плохо...
Я хотел заговорить, но у меня перехватило горло, и я только захрипел. Хозяин озабоченно наклонился надо мной.
— Господи, Петер, — проговорил он, — на вас лица нет...
— Бандиты... — прохрипел я. — Арестанты...
— Да, да, конечно, — покорно согласился хозяин. — Вы всех нас арестуете и правильно сделаете, только потерпите немного, не рвитесь... ведь вам же очень больно, а я вас пока все равно не выпущу...
Да, не выпустит. Я и раньше видел, что он здоровый медведь, но такой хватки все-таки не ожидал. Я откинулся на спинку стула и перестал сопротивляться. Меня мутило, тупое безразличие овладело мною. И где-то на самом донышке души слабо тлело чувство облегчения — ситуация больше не зависела от меня, ответственность взяли на себя другие. По-видимому, я снова потерял сознание, потому что оказался вдруг на полу, а хозяин стоял рядом со мной на коленях и смачивал мне лоб мокрой ледяной тряпкой. Едва я открыл глаза, он поднес к моим губам горлышко бутылки. Он был очень бледен.
— Помогите мне сесть, — сказал я.
Он беспрекословно повиновался. Дверь была распахнута настежь, по полу тянуло холодом, слышались возбужденные голоса, потом что-то грохнуло, затрещало. Хозяин болезненно сморщился.
— Проклятый сундук, — произнес он сдавленным голосом. — Опять косяк разворотили...
Под окном голос Мозеса гаркнул с нечеловеческой силой:
— Готовы? Вперед!.. Прощайте, люди! До встречи! До настоящей встречи!..
Голос Симонэ прокричал в ответ что-то неразборчивое, а затем стекла дрогнули от какого-то жуткого клекота и свиста. И стало тихо. Я поднялся на ноги и пошел к двери. Хозяин суетился рядом, широкое лицо его было белое и рыхлое, как вата, по лбу стекал пот. Он беззвучно шевелил губами — наверное, молился.
Мы вышли в пустой холл, по которому гулял ледяной ветер, и хозяин пробормотал: «Давайте выйдем, Петер, вам надо подышать свежим воздухом...» Я оттолкнул его и двинулся к лестнице. Мимоходом я с глубоким злорадством отметил, что входная дверь снесена начисто. На лестнице, на первых же ступеньках, мне стало дурно, и я вцепился в перила. Хозяин попытался поддержать меня, но я снова отпихнул его здоровым плечом и сказал: «Убирайтесь к черту, слышите?..» Он исчез. Я медленно пополз по ступенькам, цепляясь за перила, миновал Брюн, испуганно прижавшуюся к стене, поднялся на второй этаж и побрел в свой номер. Дверь номера Олафа была распахнута настежь, там было пусто, резкий аптечный запах расползался по коридору. Добраться бы до дивана, думал я. Только бы добраться до дивана и лечь... И тут я услышал крик.
— Вот они!.. — завопил кто-то. — Поздно! Будь оно все проклято, поздно!..
Голос сорвался. Внизу в холле затопали, что-то упало, покатилось, и вдруг я услышал ровное далекое гудение. Тогда я повернулся и, спотыкаясь, побежал к чердачной лестнице.
Вся широкая снежная долина распахнулась передо мной. Я зажмурился от солнечного блеска, а потом различил две голубоватые, совершенно прямые лыжни. Они уходили на север, наискосок от отеля, и там, где они кончались, я увидел четкие, словно нарисованные на белом, фигурки беглецов. У меня отличное зрение, я хорошо видел их, и это было самое дикое и нелепое зрелище, какое я помню.
Впереди мчалась госпожа Мозес с гигантским черным сундуком под мышкой, а на плечах ее грузно восседал сам старый Мозес. Правее и чуть отставая, ровным финским шагом несся Олаф с Луарвиком на спине. Билась по ветру широкая юбка госпожи Мозес, вился пустой рукав Луарвика, и старый Мозес, не останавливаясь ни на секунду, страшно и яростно работал многохвостой плетью. Они мчались быстро, сверхъестественно быстро, а сбоку, им наперерез, сверкая на солнце лопастями и стеклами кабины, заходил вертолет.
Вся долина была наполнена мощным ровным гулом, вертолет медленно, словно бы неторопливо, снижался, прошел над беглецами, обогнал их, вернулся, опускаясь все ниже, а они продолжали стремительно мчаться по долине, будто ничего не видя и не слыша, и тогда в это могучее монотонное гудение ворвался новый звук, злобный отрывистый треск, и беглецы заметались, а потом Олаф упал и остался лежать неподвижно, а потом кубарем покатился по снегу Мозес, а Симонэ рвал на мне воротник и рыдал мне в ухо: «Видишь? Видишь? Видишь?..» А потом вертолет повис над неподвижными телами и медленно опустился, скрыв от нас и тех, кто лежал неподвижно, и тех, кто еще пытался ползти... Снег закрутился вихрем от его винтов, сверкающая белая туча горбом встала на фоне сизых отвесных скал. Снова послышался злобный треск пулемета, и Алек сел на корточки, закрыв глаза ладонями, а Симонэ все рыдал, все кричал мне: «Добился! Добился своего, дубина, убийца!..»
Вертолет так же медленно поднялся из снежной тучи и, косо уйдя в пронзительную синеву неба, исчез за хребтом. И тогда внизу тоскливо и жалобно завыл Лель.
Эпилог
С тех пор прошло более двадцати лет. Вот уже год, как я в отставке. У меня внуки, и я иногда рассказываю младшенькой эту историю. Правда, в моих рассказах она всегда кончается благополучно: пришельцы благополучно отбывают домой в своей прекрасной сверкающей ракете, а банду Чемпиона благополучно захватывает подоспевшая полиция. Сначала пришельцы отбывали у меня на Венеру, а потом, когда на Венере высадились первые экспедиции, мне пришлось перенести господина Мозеса в созвездие Волопаса. Впрочем, не об этом речь.
Сначала факты. Бутылочное Горлышко расчистили через два дня. Я вызвал полицию и передал ей Хинкуса, миллион сто пятнадцать тысяч крон и свой подробный отчет. Но следствие, надо сказать, кончилось ничем. Правда, в разрытом снегу было найдено более пятисот серебряных пуль, однако вертолет Чемпиона, забравший все трупы, исчез бесследно. Через несколько недель супружеская чета туристов-лыжников, путешествовавших неподалеку от нашей долины, сообщила, что они видели, как какой-то вертолет прямо у них на глазах упал в озеро Трех Тысяч Дев. Были организованы розыски, однако ничего интересного обнаружить не удалось. Глубина этого озера, как известно, достигает местами четырехсот метров, дно его ледяное, и рельеф дна постоянно меняется. Чемпион, по-видимому, погиб — во всяком случае на уголовной сцене он больше не появлялся. Банда его, благодаря Хинкусу, который торопился спасти свою шкуру, была частично отловлена, а частично рассеялась по всей Европе. Гангстеры, попавшие под следствие, ничего существенного к показаниям Хинкуса не добавили — все они были убеждены, что Вельзевул был колдуном или даже самим дьяволом и что их бывший главарь погиб, откусив кусок не по глотке. Симонэ считал, что один из роботов, уже в вертолете, очнулся и в последней вспышке активности сокрушил все, до чего мог дотянуться. Очень может быть, и если это так, то не завидую я Чемпиону в его последние минуты...
Симонэ сделался тогда главным специалистом по этому вопросу. Он создавал какие-то комиссии, писал в газеты и журналы, выступал по телевидению. Оказалось, что он и в самом деле был крупным физиком, но это нисколько ему не помогло. Ни огромный его авторитет не помог, ни прошлые заслуги. Не знаю, что о нем говорили в научных кругах, но никакой поддержки там он, по-моему, не получил. Комиссии, правда, функционировали, всех нас, даже Кайсу, вызывали в качестве свидетелей, однако ни один научный журнал, насколько мне известно, не опубликовал по этому поводу ни строчки. Комиссии распадались, снова возникали, то объединялись с Обществом исследования летающих тарелок, то отмежевывались от него, материалы комиссий то засекречивались властями, то вдруг начинали широко публиковаться, десятки и сотни халтурщиков вились вокруг этого дела, вышло несколько брошюр, написанных фальшивыми свидетелями и подозрительными очевидцами, и кончилось все это тем, что Симонэ остался один с кучкой энтузиастов — молодых ученых и студентов. Они совершили несколько восхождений на скалы в районе Бутылочного Горлышка, пытаясь обнаружить остатки разрушенной станции. Во время одного из этих восхождений Симонэ погиб. Найти так ничего и не удалось.
Все остальные участники описанных выше событий живы до сих пор. Недавно я прочитал о чествовании дю Барнстокра в Международном обществе иллюзионистов — старику исполнилось девяносто лет. На чествовании «присутствовала очаровательная племянница юбиляра Брюнхилд Канн с супругом, известным космонавтом Перри Канном». Хинкус отсиживает свою бессрочную и ежегодно пишет прошение об амнистии. В начале срока на него было сделано два покушения, он был ранен в голову, но как-то вывернулся. Говорят, он пристрастился вырезать по дереву и неплохо прирабатывает. Тюремная администрация им довольна. Кайса вышла замуж, у нее четверо детей. В прошлом году я ездил к Алеку и видел ее. Она живет в пригороде Мюра и очень мало изменилась — все так же толста, все так же глупа и смешлива. Я убежден, что вся трагедия прошла совершенно мимо ее сознания, не оставив никаких следов.
С Алеком мы большие друзья. Отель «У Межзвездного Зомби» процветает — в долине теперь уже два здания, второе построено из современных материалов, изобилует электронными удобствами и совсем мне не нравится. Когда я приезжаю к Алеку, я всегда поселяюсь в своем старом номере, а вечера мы проводим, как встарь, в каминной, за стаканом горячего портвейна со специями. Увы, одного стакана теперь хватает на весь вечер. Алек сильно высох и отпустил бороду, нос у него стал бордовый, но он по-прежнему любит говорить глухим голосом и не прочь подшутить над гостями. Он, как и раньше, увлекается изобретательством и даже запатентовал новый тип ветряного двигателя. Диплом на изобретение он держит под стеклом над своим старым сейфом в старой конторе. Вечные двигатели обоих родов все еще не запущены; впрочем, дело за деталями. Насколько я понял, для того, чтобы его вечные двигатели работали действительно вечно, необходимо изобрести вечную пластмассу. Мне всегда очень хорошо у Алека — так спокойно, уютно. Но однажды он глухим шепотом признался мне, что постоянно держит теперь в подвале пулемет Брена — на всякий случай.
Я совсем забыл упомянуть о сенбернаре Леле. Лель умер. Просто от старости. Алек любит рассказывать, что этот удивительный пес незадолго до смерти научился читать.
А теперь обо мне. Много-много раз во время скучных дежурств, во время одиноких прогулок и просто бессонными ночами я думал обо всем случившемся и задавал себе только один вопрос: прав я был или нет? Формально я был прав, начальство признало мои действия соответствующими обстановке, только начальник статского управления слегка побранил меня за то, что я не отдал чемодан сразу и тем самым подвергнул свидетелей излишнему риску. За поимку Хинкуса и за спасение миллиона с лишним крон я получил премию, а в отставку вышел в чине старшего инспектора — предел, на который я только и мог рассчитывать. Мне пришлось немало помучиться, пока я писал отчет об этом странном деле. Я должен был исключить из официальной бумаги всякий намек на мое субъективное отношение, и в конце концов это мне, по-видимому, удалось. Во всяком случае, я не стал ни посмешищем, ни человеком с репутацией фантазера. Конечно, в отчете многого не было. Как можно описать в полицейской бумаге эту жуткую гонку на лыжах через снежную равнину? Когда при простуде у меня поднимается температура, я снова и снова вижу в бреду это дикое, нечеловеческое зрелище и слышу леденящий душу свист и клекот... Нет, формально все обошлось. Правда, товарищи иногда посмеивались надо мной под веселую руку, однако чисто дружески, без зла и язвительности. Згуту я рассказал больше, чем другим. Он долго размышлял, скреб железную свою щетину, вонял трубкой, но так ничего путного и не сказал, только пообещал мне, что дальше него эта история не пойдет. Неоднократно я заводил разговор на эту тему с Алеком. Каждый раз он отвечал односложно и только однажды, пряча глаза, признался, что тогда его больше всего интересовала целость отеля и жизнь клиентов. Мне кажется, потом он стыдился этих слов и жалел, что признался. А Симонэ до самой своей гибели так и не сказал мне ни слова.
Наверное, они все-таки действительно были пришельцами. Никогда и нигде я не выражал своего личного мнения по этому поводу. Выступая перед комиссиями, я всегда строго придерживался сухих фактов и того отчета, который представил своему начальству. Но теперь я почти не сомневаюсь. Раз люди высадились на Марсе и Венере, почему бы не высадиться кому-нибудь и у нас, на Земле? И потом, просто невозможно придумать другую версию, которая объясняла бы все темные места этой истории. Но разве дело в том, что они были пришельцами? Я много думал об этом и теперь могу сказать: да, дело только в этом. Они, бедняги, попались как кур в ощип, и обойтись с ними так, как обошелся я, было, пожалуй, слишком жестоко. Наверное, все дело в том, что они прилетели не вовремя и встретились не с теми людьми, с которыми им следовало бы встретиться. Они встретились с гангстерами и с полицией... Ну, ладно. А если бы они встретились с контрразведкой или военными? Было бы им лучше? Вряд ли...
Совесть у меня болит, вот в чем дело. Никогда со мной такого не было: поступал правильно, чист перед Богом, законом и людьми, а совесть болит. Иногда мне становится совсем плохо, и мне хочется найти кого-нибудь из них и просить, чтобы они простили меня. Мысль о том, что кто-то из них, может быть, еще бродит среди людей, замаскированный, неузнаваемый, мысль эта не дает мне покоя. Я даже вступил было в Общество имени Адама Адамского, и они вытянули из меня массу денег, прежде чем я понял, что все это только болтовня и что никогда не помогут они мне найти друзей Мозеса и Луарвика...
Да, они пришли к нам не вовремя. Мы не были готовы их встретить. Мы не готовы к этому и сейчас. Даже сейчас и даже я, тот самый человек, который все это пережил и передумал, снова столкнувшись с подобной ситуацией, прежде всего спрошу себя: а правду ли они говорят, не скрывают ли чего-нибудь, не таится ли в их появлении какая-то огромная беда? Я-то старый человек, но у меня, видите ли, есть внучки...
Когда мне становится совсем уж плохо, жена садится рядом и принимается утешать меня. Она говорит, что, если бы я даже не чинил препятствий Мозесу и всем им удалось бы уйти, это все равно привело бы к большой трагедии, потому что тогда гангстеры напали бы на отель и, вероятно, убили бы всех нас, оставшихся в доме. Все это совершенно правильно. Я сам научил ее говорить так, только теперь она уже забыла об этом, и ей кажется, что это ее собственная мысль. И все-таки от ее утешений мне становится немножко легче. Но ненадолго. Только до тех пор, пока я не вспоминаю, что Симон Симонэ до самой своей смерти так и не сказал мне ни одного слова. Ведь мы не раз встречались с ним — и на суде Хинкуса, и на телевидении, и на заседаниях многих комиссий, и он так и не сказал мне ни одного слова. Ни одного слова. Ни одного.

Из архива
Аркадий Стругацкий
 [Сценарий телепередачи]
Ведущий: Итак, представьте себе современную лабораторию в современном научно-исследовательском институте и двух современных ученых...
Консультант: Одну минуточку, простите. Необходимо прежде всего уточнить...
Ведущий (озадаченно): Кто вы такой? Что вам здесь нужно?
Консультант: Я — консультант. Я немного запоздал, но это не имеет...
Ведущий: Какой консультант?
Консультант: Консультант по вопросам науки, фантастики и магии.
Ведущий: Ничего не понимаю. Какой еще магии?
Консультант: Главным образом, черной. Но и белой, разумеется. И если у вас вопросов больше нет, давайте продолжать передачу. Итак...
Ведущий: Гражданин, вы мне мешаете. Кто вас сюда направил? Здесь не нуждаются в консультантах.
Консультант: Это вам так кажется. На мой взгляд, вы как раз нуждаетесь в консультанте. Вы со своей передачей провалитесь без консультанта. Над вами будут смеяться.
Ведущий: Ничего не понимаю. Кто будет смеяться? Почему? Передача дважды отрепетирована, ее смотрели товарищи из инстанций... не смеялись, наоборот...
Консультант: Плакали? Так я и думал. Ну, взгляните сами. Это у вас два современных ученых?

На экране — Ученые. Оба в белых халатах, в очках, в академических ермолках, один с окладистой бородой, другой — с пушистыми усами. Вид у них довольно унылый. Один держит в руках реторту, другой — длинный градусник. Позади них — фанерная стена, на которой изображены циферблаты, кнопки, рычаги, пружины, зубчатые колеса.

Консультант: Никуда не годится. Послушайте, товарищи актеры, вы когда-нибудь видели современных ученых? (Актеры переглядываются, молча пожимают плечами.) Так я и думал. Ну-ка, положите эту посуду. (Актеры кладут реторту и градусник.) Кто-нибудь, уберите это отсюда! (Реторту и градусник уносят.) Так... Теперь разгримируйтесь. (Актеры вопросительно глядят на ведущего, тот разводит руками.) Снимайте, снимайте эти волосы... (Актеры снимают бороду и усы.) Ермолки тоже... и халаты... (Актеры снимают ермолки и халаты с видимым облегчением.)
1-й актер (робко): И очки можно?
Консультант: Вы не близоруки? Тогда, конечно, снимайте... Молодцы. Вот теперь вы как две капли воды похожи на настоящих современных ученых.

Ведущий недоверчиво обходит актеров кругом, оглядывая их с ног до головы. Актеры, очень довольные, тоже оглядывают себя. Они одеты как обыкновенные люди, один в джемпере, другой в белой рубашке и в брюках на подтяжках.

Консультант: Итак, вы... (Он заглядывает в рукопись, которую держит ведущий. 1‑му актеру.) Вы — Николай Иванович. (Второму актеру.) А вы — Иван Николаевич...
Ведущий (ворчливо): Никанорович...
Консультант: Нет, Николаевич. Так проще. Николай Иванович и Иван Николаевич, молодые талантливые ученые, разрабатывающие проблему барьера во времени...
Ведущий: Чего-чего? Какого барьера?
Консультант: Барьера во времени. Потом я все объясню. А теперь...
Ведущий (в панике): При чем здесь барьер? Что вы несете? В нашей передаче нет никаких барьеров!
Консультант: Будут. Будут барьеры и еще многое другое. Не мешайте, сделайте милость. Теперь так. (Подходит к фанерной стене, с отвращением ее рассматривает.) Это — современная лаборатория? Ну-ну... Изменить уже, конечно, ничего нельзя... Это же пульт сельской электростанции, а не современная лаборатория. Впрочем, ладно, пусть... сойдет... Будем считать, что это — пульт управления барьером. Вот эта кнопка (показывает) — включает барьер. Запомнили? (Актеры кивают. Николай Иванович для верности тянется к кнопке пальцем. Ведущий перехватывает его руку.) Вы что, с ума сошли? Ведь пьеса еще не началась, а вы лезете со своим пальцем. Включите раньше времени, и все пропало. (Николай Иванович смущенно отходит.) А это еще кто такой?

На экране появляется меланхолического вида хорошенький мальчик лет 13–14. Он сидит на табурете и что-то жует.

Ведущий: Это Жора. Мальчик.
Мальчик: Строго говоря, я не мальчик. Я — актриса. Но играю действительно мальчика Жору, ученика седьмого класса одной из московских школ.
Консультант: Час от часу не легче. Почему мальчика, московского школьника у вас играет актриса? Да еще такая хорошенькая?
Ведущий (уныло): Видите ли...
Консультант: Понятно. Специфика сцены и прочее. Оставим это. Гораздо важнее другой вопрос: что делает ученик седьмого класса мальчик Жора в лаборатории специального назначения в разгар рабочего — и учебного, между прочим, — дня?
Ведущий (виновато): Он тайком пробрался. Он одержим страстью к науке.
Консультант (ученым): А почему вы его не выгнали? Вы — его родственники?
Николай Иванович: Нет, какие же мы родственники? А что, можно выгнать?
Жора: Учтите, я буду жаловаться. В местком.
Консультант: Что вы здесь делаете, я спрашиваю. Вы можете объяснить?
Жора: Я сижу и ожидаю своей реплики. И закусываю. Не успела поужинать.
Консультант: Впрочем, можете не отвечать. Я и так знаю. Вы будете лезть к ученым с разными дурацкими вопросами, на которые они будут терпеливо отвечать, а потом, улучив минутку, когда все отвернутся, приметесь нажимать на рычаги, и случится что-нибудь ужасное... Так?
Ведущий (заглядывая в рукопись): Да, примерно так. Как вы угадали? Но все дело в том...
Консультант (Жоре): Ну-ка, какой вопрос вы должны задать первым?
Жора (заглядывает в шпаргалку под рукавом): «Каковы принципы страти... стратификации изо... изоморфных пород?..»

Консультант берется за голову. Ведущий умоляюще прижимает руки к сердцу.

Ведущий: Что, очень плохо?
Консультант: Нет, ничего... Уже прошло. (Жоре.) И выгнать вас невозможно?
Жора (весело): Невозможно!
Консультант: А если я очень вас попрошу?
Жора: Ничего не выйдет.
Консультант: А если с милицией?
Жора: Нет у вас таких прав.
Консультант (сдаваясь): Ладно, сидите. Но... (Быстро подходит к Жоре и отбирает шпаргалку.) Никаких вопросов. И не смейте ни к чему прикасаться. Руки поотрываю.
Жора: Это что же, я так и просижу всю передачу молчком?
Консультант: И просидите... Впрочем, вот. Посмотрите на стол. (На экране появляется стол. На столе термос, пачка печенья, бутерброды, завернутые в газету.) Видите? Это — завтрак наших ученых. Запомнили? Завтрак Николая Ивановича и Ивана Николаевича. Время от времени — я вам подам знак — вы будете спрашивать, чье это и нельзя ли попробовать.
Жора: Понятно. И?..
Консультант: И, получив разрешение, будете есть. Это будет очень смешно. Так сказать, юмористическая струя.
Жора: А с чем бутерброды?
Ведущий (уныло): С сыром. Это мой ужин, мне сегодня до ночи на студии сидеть. А нельзя ли без этого... без юмористической струи?
Консультант: Невозможно. И не жалуйтесь, сами виноваты. Посадили мне на шею этого сопляка, должен же я чем-нибудь его занять!
Ведущий (потрясая рукописью): По ходу пьесы он является одной из ведущих ролей! Из-за него и заваривается вся каша с нуль-полем!
Консультант: С чем-чем?
Ведущий (упавшим голосом): С нуль... этим самым... с нуль-полем... Он там нажимает стрелку прибора и... это... нуль-поле...
Консультант: Понятно. Вовремя я подоспел. (Жоре, строго.) Повторяю, ничего здесь не трогать. К пульту не подходить. Можете курсировать только между вашей табуреткой и столом с едой. Ясно?
[Далее текст отсутствует.]
Тексты подготовлены: С. Бондаренко

Варианты рукописей и изданий
«Отель “У Погибшего Альпиниста”»
Журнальный вариант
До второй половины 60-х годов повести Стругацких появлялись, как правило, сразу в книгах, без предшествующих публикаций в журналах. Позже картина изменилась: начиная с 1967 года все повести, кроме «Повести о дружбе и недружбе», печатались сначала в журналах, а уже потом — в книгах. Книжная публикация могла последовать за журнальной и достаточно быстро по тогдашним меркам (в пределах пары лет), и очень-очень нескоро. Да и обстоятельства подготовки некоторых изданий таковы, что вариант, опубликованный в журнале, порой оказывался значительнее и интереснее некоторых книжных версий.
Повесть «Дело об убийстве», более известная как «Отель “У Погибшего Альпиниста”», — это тот случай, когда журнальный вариант («Юность», 1970, №№ 9–11) остается — даже в сокращенном виде и при наличии навязанных Авторам «политических» вставок! — ближе к авторской рукописи, чем любое книжное издание. В свое время вариант этот пользовался огромной популярностью, чему способствовала его широкая доступность: мало какая библиотека не выписывала молодежный журнал, да и индивидуальных подписчиков было чрезвычайно много. Поскольку от журнальной публикации до книжной прошло без малого двенадцать лет, за это время читатели успели принять и полюбить именно этот текст со всеми его особенностями. Более того, не раз приходилось слышать мнение, что многие последующие изменения (включая возврат к «гангстерской» линии вместо затребованной журналом «неофашистской») на пользу повести не пошли и что вариант «Юности» остается наилучшим и по стилистике, и по «плотности» сюжета. Так что включение в этот раздел данной версии в полном виде представляется вполне оправданным.
Рассмотрение вариантов «Дела об убийстве» организовано примерно так же, как ранее в случае с повестью «Обитаемый остров»: сначала вниманию читателей предлагается полный текст журнальной публикации, а затем следует рассказ о работе над повестью и о наиболее интересных текстологических особенностях рукописей и печатных изданий.
Отель «У Погибшего Альпиниста»

«Как сообщают, в округе Винги, близ города Мюр, опустился летательный аппарат, из которого вышли желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми глазах каждый. Падкая на сенсации бульварная пресса поспешила объявить их пришельцами из космоса...»
Из газет
Глава 1
Я оставил машину, вылез и снял черные очки. Все было так, как рассказывал Згут. Отель был двухэтажный, желтый с зеленым, над входом красовалась траурная вывеска «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА». Высокие ноздреватые сугробы по сторонам крыльца были утыканы разноцветными лыжами — я насчитал семь штук, одна была с ботинком. С крыши свисали мутные гофрированные сосульки толщиной в руку. В крайнее правое окно первого этажа выглянуло чье-то бледное лицо, и тут парадная дверь отворилась, и на крыльце появился лысый коренастый человек в рыжем меховом жилете поверх лавсановой рубашки. Тяжелой, медлительной поступью он приблизился и остановился передо мною. У него была грубая красная физиономия и шея борца-тяжеловеса. На меня он не смотрел. Его меланхолический взгляд был устремлен куда-то в сторону и исполнен печального достоинства. Несомненно, это был сам Алек Сневар, владелец отеля и долины Бутылочного Горлышка.
— Там... — произнес он неестественно низким и глухим голосом. — Вон там это произошло. — Он простер указующую руку. В руке был штопор. — На той вершине...
Я повернулся и, прищурившись, поглядел на сизую, жуткого вида отвесную стену, ограждавшую долину с запада, на бледные языки снега, на иззубренный гребень, четкий, словно нарисованный на сочно-синей поверхности неба.
— Лопнул карабин, — все тем же глухим голосом продолжал владелец. — Двести метров он летел по вертикали вниз, к смерти, и ему не за что было зацепиться на гладком камне. Может быть, он кричал. Никто не слышал его. Может быть, он молился. Его слышал только бог, и земля дрогнула, когда он грохнулся об нее вместе с сорока двумя тысячами тонн кристаллического снега...
— Привет от инспектора Згута, — сказал я, и владелец тут же охотно прервал себя.
— Вот достойный человек! — сказал он с живостью и весьма обыкновенным голосом. — Я вижу, он не забыл наши вечера у камина.
— Он только о них и говорит, — сказал я и повернулся было к машине, но хозяин схватил меня за руку.
— Ни шагу назад! — строго произнес он. — Этим займется Кайса. Кайса! — трубно взревел он.
На крыльцо выскочила собака — великолепный сенбернар, белый с желтыми пятнами, могучее животное ростом с теленка. Как я уже знал, это было все, что осталось от Погибшего Альпиниста, если не считать некоторых мелочей, экспонированных в номере-музее. Я был бы не прочь посмотреть, как этот кобель с женским именем станет разгружать мой багаж, но хозяин твердой рукою уже направлял меня в дом.
Мы прошли через сумрачный холл, где ощущался теплый запах погасшего камина и тускло отсвечивали лаком модные низкие столики, свернули в коридор налево, и хозяин плечом толкнул дверь с табличкой «Контора». Я был усажен в уютное кресло, и хозяин распахнул на столе громоздкий гроссбух.
— Прежде всего разрешите представиться, — сказал он, сосредоточенно обскабливая ногтями кончик пера. — Алек Сневар, владелец отеля и механик. Вы, конечно, заметили ветряки на выезде из Бутылочного Горлышка?
— Ах, это были ветряки?..
— Да. Ветряные двигатели. Я сам сконструировал их и сам построил. Вот этими руками.
— А куда нести? — спросил у меня за спиной пронзительный женский голос.
Я обернулся. В дверях с моим чемоданом в руке стояла этакая кубышечка, пышечка этакая лет двадцати пяти, с румянцем во всю щеку.
— Это Кайса, — сообщил мне хозяин.
Кайса немедленно залилась краской и, поведя плечами, закрылась ладонью.
— Н-ну-с... Так я помещу вас в номер четыре. Это лучший номер в отеле. Кайса, отнеси чемодан господина... м-м...
— Глебски, — сказал я.
— Отнеси чемодан господина Глебски в четвертый номер... Поразительная дура, — сообщил он с какой-то даже гордостью, когда кубышечка скрылась. — В своем роде феномен... Итак, господин Глебски? — Он выжидательно взглянул на меня.
— Петер Глебски, — продиктовал я. — Инспектор полиции. В отпуске. На две недели. Один.
Хозяин прилежно записывал все эти сведения огромными корявыми буквами, а пока он писал, в контору, цокая когтями по линолеуму, вошел сенбернар. Он поглядел на меня, подмигнул и вдруг с грохотом, словно обрушилась вязанка дров, упал около сейфа, уронив морду на лапу.
— Это Лель, — сказал хозяин, завинчивая колпачок авторучки. — Сапиенс. Все понимает на трех европейских языках. Блох нет, но линяет.
Лель вздохнул и переложил морду на другую лапу.
— Пойдемте, — сказал хозяин, вставая. — Я провожу вас.
Мы поднялись в коридор второго этажа и повернули налево. У первой же двери хозяин остановился.
— Здесь, — произнес он прежним глухим голосом. — Прошу.
Он распахнул передо мною дверь, и я вошел.
— С того самого незабываемого страшного дня... — начал он и вдруг замолчал.
Номер был неплохой, хотя и несколько мрачноватый. Шторы были приспущены, на кровати почему-то лежал альпеншток. Пахло свежим табачным дымом. На спинке кресла посередине комнаты висела чья-то брезентовая куртка, на полу рядом с креслом валялась газета.
— Гм... — сказал я озадаченно. — По-моему, здесь уже кто-то живет.
Хозяин безмолвствовал. Взгляд его был устремлен на стол. На столе ничего особенного не было, только большая бронзовая пепельница, в которой лежала трубка с прямым мундштуком. Кажется, «данхилл». Из трубки поднимался дымок.
— Живет... — произнес наконец хозяин. — Живет ли?..
Я не нашелся, что ответить ему, и ждал продолжения. Чемодана моего нигде не было видно, но зато в углу стоял клетчатый саквояж с многочисленными гостиничными ярлыками. Не мой саквояж.
— Здесь, — окрепшим голосом продолжал хозяин, — вот уже шесть лет, с того самого незабываемого страшного дня, все пребывает так, как он оставил перед своим последним восхождением...
Я с сомнением посмотрел на курящуюся трубку.
— Да! — сказал хозяин с вызовом. — Это его трубка. Это вот его куртка. А вот это его альпеншток...
— А вот это его газета, — сказал я. Я отчетливо видел, что это позавчерашний «Мюрский вестник».
— Нет, — сказал хозяин. — Газета, конечно, не его.
— У меня тоже такое впечатление, — согласился я.
— Газета, конечно, не его, — повторил хозяин. — И трубку, естественно, раскурил здесь не он, а кто-то другой.
Я пробормотал что-то о недостатке уважения к памяти усопших.
— Нет, — задумчиво возразил хозяин, — здесь все сложнее. Здесь все гораздо сложнее, господин Глебски. Но мы поговорим об этом позже. Пойдемте в ваш номер.
Однако, прежде чем мы вышли, он заглянул в туалетную комнату, открыл и снова закрыл дверцы стенного шкафа и, подойдя к окну, похлопал ладонями по портьерам. По-моему, ему очень хотелось заглянуть также и под кровать, но он сдержался. Мы вышли в коридор, и хозяин распахнул передо мною дверь четвертого номера.
Номер мне сразу понравился. Все здесь сияло чистотой, воздух был свеж, на столе ни пылинки, за промытым окном снежная равнина и сиреневые горы. В спальне хозяйничала Кайса. Чемодан мой был раскрыт, вещи аккуратно разложены и развешаны, а Кайса взбивала подушки.
— Ну вот вы и дома, — сказал хозяин. — Располагайтесь, отдыхайте, делайте что хотите. Лыжи, мази, снаряжение — все к вашим услугам, внизу; обращайтесь при необходимости прямо ко мне. Обед в шесть, а если вздумаете перекусить сейчас или освежиться — я имею в виду напитки, — обращайтесь к Кайсе. Приветствую вас.
И он ушел.
Кайса все трудилась над постелью, доводя ее до немыслимого совершенства, а я достал сигарету, закурил и подошел к окну. Я был один. Благословенное небо, всеблагий господи, наконец-то я был один! Я знаю, нехорошо так говорить и даже думать, но до чего же в наше время сложно устроиться таким образом, чтобы хоть на неделю, хоть на сутки, хоть на несколько часов остаться в одиночестве! Сам я этого не читал, но вот сын утверждает, будто главный бич человека в современном мире — это одиночество и отчужденность. Не знаю, не уверен. Либо все это поэтические выдумки, либо такой уж я невезучий человек. Во всяком случае, для меня две недельки отчужденности и одиночества — это как раз то, что нужно. И это просто прекрасно, что мне хорошо с самим собой, с моим собственным телом, еще сравнительно нестарым, еще крепким, которое можно будет поставить на лыжи и бросить вон туда, через всю равнину, к сиреневым отрогам, по свистящему снегу, и вот тогда станет совсем уже прекрасно...
— Принести что-нибудь? — спросила Кайса. — Угодно?
Я посмотрел на нее, и она опять повела плечом и закрылась ладонью. Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке, руки у нее были голые, сдобные, и шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин.
— Кто у вас тут сейчас живет? — спросил я.
— Где?
— У вас. В отеле.
— В отеле? У нас тут? Да живут здесь...
— Кто именно?
— Ну кто? Господин Мозес живут с женой. В первом и втором. И в третьем тоже. Только там они не живут. А может, с дочерью. Не разобрать. Красавица, все глазами смотрит...
— Так-так, — сказал я, чтобы ее подбодрить.
— Господин Симонэ живут. Тут вот, напротив. Все на бильярде играют и по стенам ползают. Шалуны они, только унылые. На психической почве. — Она снова закраснелась и принялась поводить плечами.
— А еще кто? — спросил я.
— Господин дю Барнстокр, гипнотизеры из цирка...
— Барнстокр? Тот самый?
— Не знаю, может, и тот. Гипнотизеры... И Брюн.
— Кто это Брюн?
— Да с мотоциклом они, в штанах.
— Так, — сказал я. — Все?
— Еще кто-то живет. Только они просто так... Стоят просто. Не спят, не едят, только на постое стоят...
— Не понимаю, — признался я.
— А и никто не понимает. Стоят, и все. Газеты читают. Давеча туфли у господина дю Барнстокра утащили. И еще следы оставляют... Мокрые...
— Ну ладно, — сказал я со вздохом. — Не понять мне тебя, Кайса. И не надо. Пробегусь-ка я лучше на лыжах.
Я раздавил окурок в девственно чистой пепельнице и отправился в спальню переодеться.
Глава 2
Возле самого отеля еще пытались ходить на лыжах, но в остальном снежный покров долины был чист и нетронут, как новенькая накрахмаленная простыня.
Я попрыгал на месте, пробуя крепления, гикнул и побежал навстречу солнцу, все наращивая темп, зажмурившись от солнца и наслаждения, с каждым выдохом выбрасывая из себя скуку прокуренных кабинетов, затхлых бумаг, слезливых подследственных и брюзжащего начальства, тоску заунывных политических споров и бородатых анекдотов, мелочных хлопот жены и наскоков подрастающего поколения... унылые заслякоченные улицы, провонявшие сургучом коридоры, пустые пасти угрюмых, как подбитые танки, сейфов, выцветшие голубенькие обои в столовой, и выцветшие розовенькие обои в спальне, и забрызганные чернилами желтенькие обои в детской, — с каждым выдохом освобождаясь от самого себя, казенного, высокоморального, до скрипучести законопослушного человечка со светлыми пуговицами, внимательного мужа и примерного отца, хлебосольного товарища и приветливого родственника, радуясь, что все это уходит, надеясь, что все это уходит безвозвратно, что отныне все будет легко, упруго, кристально чисто, в бешеном, веселом, молодом темпе, и как же это здорово, что я сюда приехал... Молодец, Згут, умница, Згут, спасибо тебе, Згут, хоть ты и лупишь своих «медвежатников» по мордам... и какой же я еще крепкий, ловкий, сильный — могу вот так, по идеальной прямой, сто тысяч километров по идеальной прямой, а могу вот так, круто вправо, круто влево, выбросив из-под лыж тонну снега... А ведь я уже три года не ходил на лыжах, с тех самых пор, как мы купили этот проклятый новый домик... А, черт с ним со всем, не хочу я об этом сейчас думать, черт с ней, со старостью, черт с ним, с домиком, и черт с тобой, Петер, Петер Глебски, законолюбивый чиновник, спаси тебя бог...
Потом волна первого восторга схлынула, и я обнаружил, что стою возле дороги, мокрый, задыхающийся, с ног до головы запорошенный снежной пылью. Я снял перчатку, вытер лицо и вдруг услышал трескучий грохот, словно шел на посадку спортивный биплан. Я едва успел протереть очки, как он пронесся мимо меня — не биплан, конечно, а громадный мотоцикл из этих, новых, которые пробивают стены и губят больше жизней, чем все насильники, грабители и убийцы, вместе взятые. Он обдал меня ошметками снега, очки снова залепило, и я едва успел заметить тощую согнутую фигуру, развевающиеся черные волосы и торчащий, как доска, конец красного шарфа...
Когда я подъехал к отелю, мотоцикл остывал перед крыльцом. Рядом на снегу валялись громадные кожаные перчатки с раструбами. Я воткнул лыжи в сугроб, почистился и снова посмотрел на мотоцикл. До чего все-таки зловещая машина! Так и чудится, что в следующем году отель станет называться «У Погибшего Мотоциклиста». Хозяин возьмет вновь прибывшего гостя за руку и скажет, показывая на проломленную стену: «Сюда. Сюда он врезался на скорости сто двадцать миль в час и пробил здание насквозь. Земля дрогнула, когда он ворвался в кухню, увлекая за собою сорок два кирпича...»
Посередине холла стоял невообразимо длинный и очень сутулый человек в черном фраке с фалдами до пят. Заложив руки за спину, он строго выговаривал тощему, гибкому существу неопределенного пола, изящно развалившемуся в глубоком кресле. У существа было маленькое бледное личико, наполовину скрытое огромными черными очками, масса черных спутанных волос и пушистый красный шарф.
Когда я закрыл за собою дверь, длинный человек замолчал и повернулся ко мне. У него оказался галстук бабочкой и благороднейших очертаний лицо, украшенное аристократическим носом. Секунду он разглядывал меня, затем сложил губы куриной гузкой и двинулся мне навстречу, протягивая узкую белую ладонь.
— Дю Барнстокр, — почти пропел он. — К вашим услугам.
— Неужели тот самый дю Барнстокр? — с искренней почтительностью осведомился я, пожимая его руку.
— Тот самый, сударь, тот самый, — произнес он. — С кем имею честь?
Я отрекомендовался, и тут он вдруг схватил меня за лацкан.
— Какая прелесть! Инспектор! Где вы это нашли?
В пальцах у него оказалась синенькая фиалка. И запахло фиалкой. Я заставил себя поаплодировать, хотя таких вещей не люблю. Существо в кресле зевнуло во весь маленький рот и закинуло одну ногу на подлокотник.
— Из рукава, — заявило оно хриплым басом. — Хилая работа, дядя.
— Из рукава! — грустно повторил дю Барнстокр. — Нет, Брюн, это было бы слишком элементарно. Это действительно была бы, как вы выражаетесь, хилая работа.
Он положил фиалку на раскрытую ладонь, поглядел на нее, задрав брови, и фиалка пропала.
— Вы мастерски владеете лыжами, господин Глебски, — продолжал дю Барнстокр. — Я следил за вами из окна. И, надо сказать, получил истинное наслаждение.
— Ну что вы! — пробормотал я. — Так, бегал когда-то...
— Дядя, — воззвало вдруг существо из недр кресла. — Сотворите лучше сигаретку.
Дю Барнстокр, казалось, спохватился.
— Да! — сказал он. — Позвольте представить вам, господин Глебски: это Брюн, единственное чадо моего дорогого покойного брата... Брюн, дитя мое!
Дитя неохотно выбралось из кресла и приблизилось. Волосы у него были богатые, женские, а впрочем, может быть, и не женские, а, так сказать, юношеские. Ноги, затянутые в эластик, были тощие, мальчишеские, а впрочем, может быть, совсем наоборот — стройные девичьи. Куртка же была размера на три больше, чем требовалось. Чадо равнодушно улыбнулось мне розовым, нежным ртом и осведомилось сипло:
— Хорошо мы вас шуганули? Там, на дороге...
— Мы? — переспросил я.
— Ну, не мы, конечно. Буцефал. Он это умеет... Все очки ему залепил, — сообщило оно дяде.
— В данном случае, — любезно пояснил дю Барнстокр, — Буцефал — это мотоцикл, безобразная и опасная машина, которая...
— Сигаретку бы, — напомнило дитя.
Дю Барнстокр удрученно покачал головой и беспомощно развел руки. Когда он их свел опять, между пальцами у него дымилась сигарета, и он протянул ее чаду. Чадо затянулось и капризно буркнуло:
— Опять с фильтром...
— Вы, наверное, захотите принять душ после вашего броска, — сказал мне дю Барнстокр. — Скоро обед...
— Да, — сказал я. — Конечно. Прошу прощения.
У себя в номере я умылся, переоделся и, взяв сигарету, завалился на диван. Мною овладела приятная истома, и на несколько минут я даже задремал. Разбудил меня чей-то взвизг и зловещий рыдающий хохот в коридоре. Я подскочил. В ту же минуту в дверь постучали, и голос Кайсы промяукал: «Кушать, пожалуйста!» Я откликнулся в том смысле, что да-да, сейчас иду, и спустил ноги с дивана, нашаривая туфли. «Кушать, пожалуйста!» — донеслось издали, а потом еще раз: «Кушать, пожалуйста!» — а потом снова короткий взвизг и призрачный хохот. Мне даже послышалось бряцанье ржавых цепей.
Я причесался перед зеркалом, опробовал несколько выражений лица, как то: рассеянное любезное внимание, мужественная замкнутость профессионала, простодушная готовность к решительно любым знакомствам и ухмылка типа «гы». Ни одно выражение не показалось мне подходящим, поэтому я не стал далее утруждать себя, сунул в карман сигареты для чада и вышел в коридор. Выйдя, я остолбенел.
Дверь номера напротив была распахнута. В проеме, у самой притолоки, упираясь ступнями в одну филенку, а спиной — в другую, висел молодой человек. Поза его при всей неестественности казалась вполне непринужденной. Он глядел на меня сверху вниз, скалил длинные желтоватые зубы и отдавал по-военному честь.
— Здравствуйте, — сказал я, помолчав. — Вам помочь?
Тогда он мягко, как кошка, спрыгнул на пол и, продолжая отдавать честь, встал передо мною по стойке «смирно».
— Честь имею, инспектор, — сказал он. — Разрешите представиться: старший лейтенант от кибернетики Симон Симонэ.
— Вольно, — сказал я, и мы пожали друг другу руки.
— Собственно, я физик, — сказал он. — Но «от кибернетики» звучит почти так же плавно, как «от инфантерии». Получается смешно. — И он неожиданно разразился тем самым ужасным рыдающим хохотом, в котором чудились сырые подземелья, невыводимые кровавые пятна и звон ржавых цепей на прикованных скелетах. — Собственно говоря, — продолжал он, — я приехал сюда полазить по скалам, но никак не могу до них добраться. Вокруг снег. Вот я и лажу по дверям, по стенам... — Он вдруг замолчал и взял меня под руку. — Проект «Мидас», слыхали? Совершенно секретно. Четыре года без отпуска. Вот врачи и прописали мне курс чувственных удовольствий. — Он снова захохотал, но мы уже дошли до столовой. Оставив меня, он устремился к столику, где были расставлены закуски. — Держитесь за мной, инспектор! — гаркнул он на бегу. — Торопитесь, а не то друзья и близкие Погибшего съедят всю икру...
За столом уже сидели дю Барнстокр и чадо его покойного брата. Дю Барнстокр изящно помешивал серебряной ложечкой в тарелке с бульоном и укоризненно косился на чадо, которое, растопырив на столе локти, стремительно мело овощной суп.
Во главе стола царила незнакомая мне дама ослепительной и странной красоты. Лет ей было не то двадцать, не то сорок, нежные, смугло-голубоватые плечи, лебединая шея, огромные полузакрытые глаза с длинными ресницами, пепельные, высоко взбитые волосы, бесценная диадема — это была, несомненно, госпожа Мозес, и ей, несомненно, было не место за этим простоватым табльдотом. Таких женщин я видел раньше только на фото в великосветских журналах и в супербоевиках.
Хозяин, огибая стол, уже направлялся ко мне с подносиком в руке. На подносике, в хрустальной граненой рюмке, жутко голубела знаменитая фирменная настойка на лепестках эдельвейса.
— Боевое крещение! — объявил хозяин, приблизившись. — Набирайте закуску поострее.
Я повиновался. Я положил себе маслин и икры. Потом я посмотрел на хозяина и положил пикуль — маленький маринованный огурчик. Потом я посмотрел на настойку и выдавил на икру пол-лимона. Все смотрели на меня. Я взял рюмку, выдохнул воздух (еще пару затхлых кабинетов и коридоров) и вылил настойку в рот. Я содрогнулся. Все смотрели на меня, и потому я содрогнулся только мысленно и откусил половину огурчика. Хозяин крякнул. Симонэ тоже крякнул. Госпожа Мозес произнесла хрустальным голосом: «О! Это настоящий мужчина». Я улыбнулся и засунул в рот вторую половину огурчика, горько сожалея, что они не бывают величиной с дыню. «Дает!» — отчетливо произнесло чадо.
— Госпожа Мозес! — произнес хозяин. — Разрешите представить вам инспектора Глебски.
Пепельная башня во главе стола чуть качнулась, поднялись и опустились чудные ресницы. Я поклонился. Я бы с удовольствием согнулся пополам — так у меня пекло в животе, — но она улыбнулась, и мне сразу полегчало.
Разговор за столом направлял хозяин. Говорили о загадочном и непознанном, а точнее, о том, что в отеле происходят в последние дни странные вещи. Меня, как новичка, посвятили в подробности. Дю Барнстокр подтвердил, что действительно, дня два назад у него пропали туфли, которые обнаружились только к вечеру в номере-музее. Симонэ, похохатывая, сообщил, что кто-то читает его книги — по преимуществу специальную литературу, делает на полях пометки — по преимуществу совершенно безграмотные. Хозяин, заходясь от удовольствия, поведал о сегодняшнем случае с дымящейся трубкой и газетой и добавил, что ночами кто-то бродит по дому. Госпожа Мозес, нисколько не чинясь, охотно подтвердила эти сообщения и добавила, что вчера ночью кто-то заглянул к ней в окно. Симон Симонэ похвастался, будто он вот спит по ночам как мертвый и ничего такого не слышал, а чадо хрипло объявило — к сведению всех присутствующих, — что оно, чадо, в общем, ничего особенного против этих штучек-дрючек не имеет, оно к этим фокусам-покусам привыкло, но совершенно не терпит, когда посторонние валяются на его, чадиной, постели.
Атмосферу сладкой жути, воцарившуюся за столом, нарушил господин физик.
— Приезжает как-то один майор в незнакомый город, — объявил он. — Останавливается в гостинице и велит позвать...
Внезапно он замолчал и огляделся.
— Пардон, — произнес он. — Я не уверен, что в присутствии дам, — тут он поклонился в сторону госпожи Мозес, — а также юно... э-э... юношества, — он посмотрел на чадо, — э-э...
— А, дурацкий анекдот, — сказало чадо с пренебрежением. — «Все прекрасно, но не делится пополам». Этот?
— Именно! — воскликнул Симонэ и разразился хохотом.
— Делится пополам? — улыбаясь, спросила госпожа Мозес.
— Не делится! — сердито поправило чадо.
— Ах, не делится? — удивилась госпожа Мозес. — А что именно не делится?
Дитя открыло было рот, но дю Барнстокр сделал неуловимое движение, и рот оказался заткнут большим румяным яблоком, от которого дитя тут же сочно откусило.
— В конце концов, удивительное происходит не только в нашем отеле, — сказал дю Барнстокр. — Достаточно вспомнить, например, о знаменитых летающих неопознанных объектах...
Чадо с грохотом отодвинуло стул, поднялось и, продолжая хрустеть яблоком, направилось к выходу. Я все размышлял, у кого бы спросить, мальчик это, черт возьми, или девочка, а дю Барнстокр продолжал журчать:
— ...Джордано Бруно, господа, был сожжен не зря. Космос, несомненно, обитаем не только нами. Вопрос лишь в плотности распределения разума во Вселенной. Будь я математиком, господа, я бы попытался установить вероятность хотя бы того, что наша Земля является объектом чьего-то научного внимания...
«Самого дю Барнстокра спросить как-то неловко, — размышлял я. — Кайса — дура. У Симонэ спросить — пережить лишний вал загробного веселья... Впрочем, что это я? Мне-то какое до этого дело?.. Жаркого еще взять, что ли?..»
— ...Согласитесь, — журчал дю Барнстокр. — Мысль о том, что чужие глаза внимательно и прилежно изучают нашу старушку планету через бездны космоса...
— Подсчитал, — сказал Симонэ. — Если они умеют отличать населенные системы от ненаселенных, то это будет единица минус «е» в степени минус единица.
— Неужели так и будет? — сдержанно ужаснулась госпожа Мозес, одаряя Симонэ восхищенной улыбкой.
Симонэ заржал, словно дворняга загавкала. Он даже на стуле задвигался. Глаза его увлажнились.
— Сколько же это будет в численном выражении? — осведомился дю Барнстокр, переждав сей акустический налет.
— Приблизительно две трети, — ответил Симонэ, вытирая глаза.
— Но это же огромная вероятность! — с жаром сказал дю Барнстокр, но тут дверь в столовую за моей спиной загрохотала и задребезжала, как будто ее толкали плечом с большой силой. Я обернулся. На пороге возникла удивительная фигура. Массивный пожилой мужчина с совершенно бульдожьим лицом, облаченный в какое-то нелепое подобие средневекового камзола цвета семги. Одну руку он держал за спиной, в другой сжимал высокую металлическую кружку.
— Супу! — прорычал он, глядя перед собой мутными глазами.
Возникла короткая суета. Госпожа Мозес с какой-то недостойной торопливостью бросилась к столику с супами, хозяин отвалился от буфета и принялся совершать руками движения, означающие готовность всячески услужить, а господин Мозес — ибо, несомненно, это был он, — торжественно вздрагивая щеками, пронес свою кружку к стулу напротив госпожи Мозес и там уселся, без малого не промахнувшись мимо сиденья.
— Погода, господа, нынче снег, — объявил он. Госпожа Мозес поставила перед ним суп, он сурово заглянул в тарелку и отхлебнул из кружки. — О чем речь? — осведомился он.
— Господин Симонэ подсчитал нам вероятность... — начал дю Барнстокр.
— Чушь, — сказал господин Мозес. — Математика — это не наука, Барн... Барл... дю! А это кто? — спросил он, выкатывая на меня правый глаз. Мутный какой-то глаз, нехороший.
— Позвольте представить, — поспешно сказал хозяин. — Господин Мозес — инспектор Глебски.
— Инспектор... — проворчал Мозес. — Фальшивые квитанции, подложные паспорта... — Он снова строго посмотрел в тарелку и отхлебнул из кружки. — Хороший суп сегодня, — сообщил он. — Ольга, убери это и дай какого-нибудь мяса. Но что же вы замолчали, господа? Продолжайте, продолжайте, я слушаю.
— По поводу мяса, — сейчас же сказал Симонэ. — Некий чревоугодник заказал в ресторане филе...
— Филе. Так! — одобрительно сказал господин Мозес, пытаясь разрезать жаркое одной рукой. Другую руку он не отнимал от кружки.
— Официант принял заказ, — продолжал Симонэ, — а чревоугодник в ожидании своего любимого блюда разглядывает девиц на эстраде...
— Смешно, — сказал господин Мозес. — Очень смешно пока. Соли маловато. Ольга, подай сюда соль. Ну-с?
Симонэ заколебался.
— Пардон, — сказал он нерешительно. — У меня тут появились сильнейшие опасения...
— Так. Опасения, — удовлетворенно повторил господин Мозес. — А дальше?
— Все, — сказал с унынием Симонэ и откинулся на спинку стула.
Мозес воззрился на него.
— Как все? — спросил он с негодованием. — Но ему принесли филе?
— М-м... Собственно... Нет, — сказал Симонэ.
— Это наглость, — сказал Мозес. — Надо было вызвать метрдотеля. — Он с отвращением отодвинул от себя тарелку. — На редкость неприятную историю вы рассказали нам, Симонэ.
— Уж какая есть, — сказал Симонэ, бледно улыбаясь.
Мозес отхлебнул из кружки и повернулся к хозяину.
— Сневар, — сказал он. — Вы нашли негодяя, который крадет туфли? Инспектор, все равно вы здесь бездельничаете. Какой-то негодяй крадет туфли и заглядывает в окна. Что вы думаете по поводу этих краж?
— Я думаю, что это шутки кого-то из присутствующих.
— Странная мысль, — неодобрительно сказал Мозес.
— Нисколько, — возразил я. — Во-первых, во всех этих действиях не усматривается никаких иных целей, кроме мистификации. Во-вторых, собака ведет себя так, словно в доме только свои.
— О да! — произнес хозяин глухим голосом. — Конечно, в доме только свои. Но он был для Леля не просто своим. Он был для него богом, господа!
Мозес уставился на него.
— Кто он? — спросил он строго.
— Он. Погибший.
— Не забивайте мне голову, — сказал Мозес. — А если вы знаете, кто занимается этими вещами, то посоветуйте ему — настоятельно посоветуйте! — прекратить. Вы меня понимаете? — Он обвел нас налитыми глазами. — Иначе я тоже начну шутить! — рявкнул он.
Воцарилось молчание. По-моему, все пытались представить себе, чем все это кончится, если Мозес тоже начнет шутить.
Потом госпожа Мозес отставила тарелку, приложила к прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:
— Ах, как я люблю красивые закаты! Этот пир красок!
Я немедленно ощутил сильнейший позыв к одиночеству. Я встал и сказал твердо:
— Благодарю вас, господа. До ужина.
Глава 3
— Представления не имею, кто он такой, — произнес хозяин, разглядывая стакан на свет. — Записался он у меня в книге коммерсантом, путешествующим по собственной надобности. Но он не коммерсант.
Мы сидели в каминной. Жарко полыхал уголь, кресла были старинные, настоящие, надежные. Портвейн был горячий, с лимоном, ароматный. Полутьма была уютная, красноватая, совершенно домашняя. На дворе начиналась пурга, в каминной трубе посвистывало. В доме было тихо, только временами издалека, как с кладбища, доносились взрывы рыдающего хохота да резкие, как выстрелы, трески удачных клапштосов. На кухне Кайса позвякивала кастрюлями.
— Коммерсанты обычно скупы, — продолжал хозяин задумчиво. — А господин Мозес не скуп, нет. «Могу ли я осведомиться, — спросил я его, — чьей рекомендации обязан я честью вашего посещения?» Вместо ответа он вытащил из бумажника стокроновый билет, поджег его зажигалкой, раскурил от него сигару и, выпустив дым мне в лицо, ответил: «Я Мозес, сударь. Альберт Мозес! Мозес не нуждается в рекомендациях. Мозес везде и всюду дома». Что вы на это скажете? Путешествует по собственной надобности... По моей долине не путешествуют. У меня здесь ходят на лыжах или лазят по скалам. Здесь тупик. Отсюда никуда нет дороги.
Я совсем лег в кресле и скрестил ноги. Было необычайно приятно расположиться таким вот образом и с самым серьезным видом размышлять, кто такой господин Мозес.
— Ну, хорошо, — сказал я. — Тупик. А что делает в этом тупике знаменитый господин дю Барнстокр?
— О, господин дю Барнстокр — это совсем другое дело. Он приезжает ко мне ежегодно вот уже тринадцатый год подряд. Он без ума от моей настойки. А господин Мозес, осмелюсь заметить, постоянно навеселе, а между тем за все время не взял у меня ни бутылки.
Я значительно хмыкнул и сделал хороший глоток.
— Изобретатель, — решительно сказал хозяин. — Изобретатель или волшебник.
— Вы верите в волшебников, господин Сневар?
— Алек, если вам будет угодно. Просто Алек.
Я поднял стакан и сделал еще один хороший глоток в честь Алека.
— Тогда зовите меня просто Петер, — сказал я.
Хозяин торжественно кивнул и сделал хороший глоток в честь Петера.
— Верю ли я в волшебников? — сказал он. — Вы видели мои вечные двигатели?
— Нет. Они работают?
— Иногда. Мне приходится часто останавливать их, слишком быстро изнашиваются детали... Кайса! — заорал он вдруг так, что я вздрогнул. — Еще стакан горячего портвейна господину инспектору!
Появилась Кайса, очень румяная и слегка растрепанная. Она подала мне стакан портвейна, сделала книксен, хихикнула и удалилась.
— Пышечка, — пробормотал я машинально. Все-таки это был уже третий стакан.
Хозяин добродушно хохотнул.
— Неотразима, — признал он. — Даже господин дю Барнстокр не удержался и ущипнул ее вчера за подбородочек. А уж что делается с нашим физиком...
— По-моему, наш физик положил глаз на госпожу Мозес...
— Госпожа Мозес... — задумчиво произнес хозяин. — А вы знаете, Петер, у меня есть довольно веские основания предполагать, что она не госпожа и не Мозес.
Я не возражал. Подумаешь...
— Вы, вероятно, уже заметили, — продолжал хозяин, — что она гораздо глупее Кайсы. И потом... — Он понизил голос. — По-моему, Мозес ее бьет.
Я вздрогнул.
— Как бьет?
— По-моему, плеткой. У Мозеса есть плетка. Арапник. Едва я его увидел, как сразу задал себе вопрос: зачем господину Мозесу арапник? Вы можете ответить на этот вопрос?
— Ну, знаете, Алек... — сказал я.
— Я не настаиваю, — сказал хозяин. — Я ни на чем не настаиваю. Но должен вам заметить... — Он прислушался.
— Машина, — сказал он. — Слышите?
Он поднялся, подхватил меховой жилет и направился к выходу. Я устремился за ним.
На дворе бушевала настоящая метель. Перед крыльцом стояла большая черная машина, возле нее в отсветах фар размахивали руками и ругались.
— Двадцать крон! — вопили фальцетом. — Двадцать крон и ни грошом меньше! Вы что, не видели, какая дорога?
— Да за двадцать крон я куплю тебя вместе с твоим драндулетом! — визжали в ответ.
Хозяин ринулся с крыльца.
— Господа! — загудел его мощный голос. — Это все пустяки!..
— Из-за пятерки удавиться готов! Мне еще назад возвращаться!
— Пятнадцать, и ни гроша больше! Вымогатель!
Мне стало холодно, я вернулся к камину, взял стакан и направился в буфетную. В холле я задержался — дверь распахнулась, и на пороге появился громадный, залепленный снегом человек с чемоданом в руке. Он сказал «бр-р-р», мощно встряхнулся и оказался светловолосым викингом. Румяное лицо его было мокрое, на ресницах белым пухом лежали снежинки. Заметив меня, он коротко улыбнулся, показав ровные чистые зубы, и произнес приятным баритоном:
— Олаф Андварафорс. Можно просто Олаф.
Я тоже представился. Дверь снова распахнулась, появился хозяин с двумя баулами, а за ним — маленький, закутанный до глаз человечек, тоже весь залепленный снегом и очень недовольный.
— Проклятые хапуги! — говорил он с истерическим надрывом. — Подрядились за пятнадцать. Ясно, кажется, — по семь с половиной с носа...
— Господа, господа!.. — приговаривал хозяин. — Все это пустяки... Прошу вас сюда, налево... Господа!..
Маленький человечек, продолжая кричать про разбитые в кровь морды и про полицию, дал себя увлечь в контору, а викинг Олаф пробасил: «Скряга...» — и принялся оглядываться с таким видом, словно ожидал здесь обнаружить толпу встречающих.
— Кто он такой? — спросил я.
— Не знаю. Взяли одно такси. Другого не было.
Он замолчал, глядя через мое плечо. Я оглянулся. Ничего особенного там не было. Только чуть колыхалась портьера, закрывающая вход в коридор, который вел в каминную и к номерам Мозеса. Наверное, от сквозняка.
Глава 4
К утру метель утихла. Я поднялся на рассвете, когда отель еще спал, выскочил в одних трусах на крыльцо и, крякая и вскрикивая, хорошенько обтерся свежим, пушистым снегом, чтобы нейтрализовать остаточное воздействие трех стаканов портвейна. Солнце едва высунулось из-за хребта, и длинная синяя тень отеля протянулась через долину. Я заметил, что третье окно справа на втором этаже распахнуто настежь. Видимо, кто-то не желал даже ночью терять возможность вдыхать целебный горный воздух.
Я вернулся к себе, оделся, запер дверь на ключ и сбежал в буфетную. Кайса, красная, распаренная, уже возилась на кухне у пылающей плиты. Она поднесла мне кружку какао и сандвич, и я уничтожил все это, стоя тут же в буфетной и слушая краем уха, как хозяин мурлыкает какую-то песенку у себя в мастерских. Только бы никого не встретить, думал я. Утро слишком хорошо для двоих. Думая об этом утре, об этом ясном небе, о золотом солнце, о пустой пушистой долине, я чувствовал себя таким же скрягой, как давешний, закутанный до бровей в шубу человечишка, закативший скандал из-за пяти крон. (Хинкус, ходатай по делам несовершеннолетних, в отпуске по болезни.) И я никого не встретил, кроме сенбернара Леля, который с доброжелательным безразличием наблюдал, как я застегиваю крепления, и утро, ясное небо, золотое солнце, пушистая белая долина — все это досталось мне одному.
Когда, совершив десятимильную пробежку к реке и обратно, я вернулся в отель перекусить, жизнь там уже била ключом.
В буфетной у Кайсы я не без труда выяснил, что душ в отеле работает только на первом этаже, и поспешил за свежим бельем и полотенцем. Но как я ни спешил, я все же опоздал. Душ оказался уже занят, из-за двери доносился плеск струй и неразборчивое пение. Перед дверью стоял Симонэ, тоже с полотенцем через плечо. Я встал за ним, а за мной сейчас же пристроился господин дю Барнстокр. Мы закурили. Симонэ, давясь от смеха, оглядываясь по сторонам, принялся рассказывать анекдот про холостяка, который поселился у вдовы с тремя дочками. С первой дочкой он разделался быстро, а об остальных мы, к счастью, так ничего и не узнали, потому что в холле объявилась госпожа Мозес, которая спросила у нас, не проходил ли здесь господин Мозес, ее супруг и повелитель. Господин дю Барнстокр галантно ответил, что, увы, нет. Симонэ, облизнувшись, впился в госпожу Мозес томным взором, а я прислушался к голосу, доносившемуся из душевой, и высказал предположение, что господин Мозес находится там. Госпожа Мозес встретила это предположение явным недоверием. Она улыбнулась, покачала головой и поведала нам, что в особняке на Рю де Шаннель у них две ванны — одна золотая, а другая платиновая, и когда мы не нашлись, что на это ответить, сообщила, что пойдет поищет господина Мозеса в другом месте. Симонэ, гоготнув, тут же вызвался сопровождать ее, и мы с дю Барнстокром остались вдвоем, но ненадолго, ибо к нам тут же присоединился господин Хинкус, ходатай, который немедленно принялся раздражаться в том смысле, что деньги вот дерут за двоих, а душ вот работает только один. Господин дю Барнстокр успокоил его: извлек у него из полотенца два леденцовых петушка на палочке. Хинкус немедленно замолчал и даже, бедняга, переменился в лице. Он принял петушки, сунул их в рот и уставился на великого престидижитатора с ужасом и недоверием. Господин же дю Барнстокр, очень довольный произведенным эффектом, пустился развлекать нас умножением и делением в уме многозначных чисел.
А в душе все шумели струи, и только пение прекратилось, сменившись неразборчивым бормотанием. С верхнего этажа, тяжело ступая, сошли рука об руку господин Мозес и белокурый викинг Олаф. Сойдя, они расстались. Господин Мозес, прихлебывая на ходу, унес свою кружку к себе за портьеры, а викинг, не говоря ни слова, встал в наш строй. Я посмотрел на часы. Мы ждали уже больше десяти минут.
Хлопнула входная дверь. Мимо нас, не задерживаясь, пронеслось наверх неслышными скачками чадо, оставив за собой запахи бензина, пота и духов. И тут до моего сознания дошло, что из кухни слышатся голоса хозяина и Кайсы, и какое-то странное подозрение впервые осенило меня. Я в нерешительности уставился на дверь душевой. Хинкус вдруг что-то неразборчиво пробормотал и, толкнув Олафа плечом, устремился в холл.
— Послушайте, — сказал я. — Кто-нибудь приехал нынче утром?
— Только вот эти господа, — сказал дю Барнстокр. — Господин Андварафорс и господин... э-э... вот этот маленький господин, который только что ушел...
— Мы приехали вчера вечером, — возразил Олаф.
Я и сам знал, когда они приехали. На секунду в воображении моем возникло видение скелета, мурлыкающего песенки под горячими струями и моющего у себя под мышками. Я рассердился и толкнул дверь. В душевой никого не было. Шумела пущенная до отказа горячая вода, пар стоял столбом, на крючке висела знакомая брезентовая куртка Погибшего Альпиниста, а на дубовой скамье под нею бормотал и посвистывал старенький транзисторный приемник.
— Кэ дьябль! — воскликнул дю Барнстокр. — Хозяин!
Поднялся шум. Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин. Вынырнул, словно из-под земли, Симонэ. Перегнулось через перила чадо с окурком, прилипшим к нижней губе. Из холла опасливо выглянул Хинкус.
— Это невероятно! — возбужденно говорил дю Барнстокр. — Мы стоим здесь и ждем никак не менее четверти часа!..
— А у меня опять кто-то на постели валялся, — сообщило сверху чадо. — И полотенце мокрое.
В глазах Симонэ прыгало дьявольское веселье.
— Господа, господа... — приговаривал хозяин, делая успокаивающие жесты. Он заглянул в душевую и прежде всего выключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к нам. Лицо у него было торжественное. — Господа! — произнес он глухим голосом. — Я могу только засвидетельствовать факты. Это ЕГО приемник, господа. И это ЕГО куртка...
Я молча отстранил хозяина, вошел в душевую и запер за собой дверь. Уже содрав с себя одежду, я сообразил, что очередь, собственно, не моя, а Симонэ, но никаких угрызений совести не ощутил. Он же и устроил, подумал я со злостью. Пусть теперь постоит. Сколько воды зря пропало...
Когда я вышел из душевой, публика в холле продолжала обсуждать происшествие. Ничего нового, впрочем, не говорилось, и я не стал задерживаться. На лестнице я миновал чадо, по-прежнему висящее на перилах. «Сумасшедший дом!» — сказало оно мне с вызовом. Я промолчал и пошел прямо к себе в номер.
Под влиянием душа и приятной усталости злость моя совершенно улеглась. Я придвинул к окну кресло, выбрал самую толстую и самую серьезную книгу и уселся, задрав ноги на край стола. На первой же странице я задремал и пробудился, вероятно, часа через полтора — солнце переместилось изрядно, и тень отеля лежала теперь под моим окном. Судя по тени, на крыше сидел человек, и я спросонок подумал, что это, должно быть, унылый шалун Симонэ — прыгает там с трубы на трубу и регочет. Я снова заснул, потом книга свалилась на пол, я вздрогнул и проснулся окончательно. Теперь на крыше отчетливо виднелись тени двух человек — один, по-видимому, сидел, другой стоял. Загорают, подумал я и отправился умываться. Пока я умывался, мне пришло в голову, что неплохо было бы выпить чашечку кофе для бодрости. Я закурил и вышел в коридор. Было уже что-то около трех.
На лестничной площадке я встретился с Хинкусом. Он спускался по чердачной лестнице, и вид у него был какой-то странный. Он был голый до пояса и лоснился от пота, лицо у него было белое до зелени, глаза не мигали, обеими руками он прижимал к груди ком смятой одежды. Увидев меня, он сильно вздрогнул и приостановился.
— Загораете? — спросил я из вежливости. — Смотрите не сгорите. Вид у вас нездоровый.
Проявив таким образом заботу о ближнем, я, не дожидаясь ответа, пошел вниз. Хинкус топал по ступенькам следом.
— Захотелось вот выпить, — проговорил он хрипловато.
— Вы бы все-таки оделись, — посоветовал я. — Вдруг там госпожа Мозес...
— Да, — сказал он. — Натурально. Совсем забыл.
Он остановился и принялся торопливо напяливать рубашку и куртку, а я прошел в буфетную, где получил от Кайсы тарелку с холодным ростбифом, хлеб и кофе. Хинкус, уже одетый и уже не такой зеленый, присоединился ко мне и потребовал чего-нибудь покрепче.
— Симонэ тоже там? — спросил я. Мне пришло в голову скоротать время за бильярдом.
— Где? — отрывисто спросил Хинкус, осторожно поднося ко рту полную рюмку.
— На крыше.
Рука у Хинкуса дрогнула, бренди потекло по пальцам. Он торопливо выпил, потянул носом воздух и, вытирая рот ладонью, сказал:
— Нет. Никого там нет.
Я с удивлением посмотрел на него. Губы у него были поджаты, он наливал себе вторую рюмку.
— Странно, — сказал я. — Мне почему-то показалось, что Симонэ тоже там, на крыше.
— А вы перекреститесь, чтобы вам не казалось, — грубо ответил ходатай по делам, выпил и налил снова.
— Что это с вами? — спросил я.
Некоторое время он молча смотрел на полную рюмку.
— Так, — сказал он наконец, — неприятности. Могут быть у человека неприятности?
Было в нем что-то жалкое, и я смягчился.
— Да, конечно, — сказал я. — Извините.
Он хлопнул третью рюмку и вдруг сказал:
— Послушайте, а вы не хотите позагорать на крыше?
— Да нет, спасибо, — ответил я. — Боюсь сгореть. Кожа чувствительная.
Он подумал, взял бутылку, навинтил колпачок.
— Воздух там хорош, — произнес он. — И вид прекрасный. Вся долина как на ладони... Горы...
— Пойдемте сыграем в бильярд, — предложил я. — Вы играете?
Он впервые посмотрел мне прямо в лицо маленькими больными глазами.
— Нет, — сказал он. — Я уж лучше подышу воздухом.
Затем он снова отвинтил колпачок и налил себе четвертую рюмку. Я доел ростбиф, выпил кофе и собрался уходить. Хинкус тупо разглядывал свою рюмку с бренди.
— Смотрите не свалитесь с крыши, — сказал я ему.
Он криво ухмыльнулся и ничего не ответил. Я снова поднялся на второй этаж. Стука шаров не было слышно, и я толкнулся в номер Симонэ. Никто не отозвался. Из-за дверей соседнего номера слышались неразборчивые голоса, и я постучался туда. Симонэ там тоже не было. Дю Барнстокр и Олаф, сидя за столом, играли в карты. Они были очень увлечены.
Я извинился и закрыл дверь. Ладно, погоняю шары в одиночку. В сущности, никакой разницы нет. Даже еще лучше. Я направился к бильярдной и по дороге испытал небольшой шок. По чердачной лестнице, придерживая двумя пальцами подол длинного роскошного платья, спускалась госпожа Мозес. Увидев меня, она улыбнулась совершенно обворожительно.
— Вы тоже загорали? — ляпнул я, потерявшись.
— Загорала? Я? Что за странная мысль? — Она пересекла площадку и приблизилась ко мне. — Какие странные предположения вы высказываете, инспектор!
— Не называйте меня, пожалуйста, инспектором, — попросил я. — Мне до такой степени надоело слышать это на работе...
— Я о-бо-жаю полицию, — произнесла госпожа Мозес, закатывая прекрасные глаза. — Эти герои, эти смельчаки... Вы ведь смельчак, не правда ли?
Как-то само собой получилось, что я предложил ей руку и повел в бильярдную. Рука у нее была белая, твердая и удивительно холодная.
— Сударыня, — сказал я. — Да вы совсем замерзли...
— Нисколько, инспектор, — ответила она и тут же спохватилась. — Простите, но как же мне вас называть?
— Может быть, Петер? — предложил я.
— Это было бы прелестно. У меня был друг Петер, барон фон Готтескнехт. Вы не знакомы?.. Однако тогда вам придется звать меня Ольгой. А если услышит Мозес?
Мы прошли через столовую и оказались в бильярдной. В бильярдной был Симонэ. Почему-то он лежал на полу в неглубокой, но широкой нише. Лицо у него было красное, волосы взлохмачены.
— Симон! — воскликнула госпожа Мозес и приложила ладони к щекам. — Что с вами?
В ответ Симонэ заклекотал и, упираясь руками и ногами в края ниши, полез к потолку.
— Боже мой, да вы убьетесь! — закричала госпожа Мозес.
— В самом деле, Симонэ, — сказал я с досадой. — Вы сломаете себе шею.
Однако шалун и не думал убиваться и ломать себе шею. Он добрался до потолка, повисел там, все более наливаясь кровью, потом мягко спрыгнул вниз и отдал нам честь. Госпожа Мозес зааплодировала.
— Вы просто чудо, Симон, — сказала она. — Как муха!
— Ну что, инспектор, — сказал Симонэ, чуть задыхаясь. — Сразимся во славу прекрасной дамы? — Он схватил кий и сделал фехтовальный выпад. — Я вас вызываю, инспектор Глебски!
С этими словами он повернулся к бильярдному столу и, не целясь, с таким треском залепил восьмерку в угол через весь стол, что у меня в глазах потемнело. Однако отступать было некуда. Я угрюмо взял кий.
— Сражайтесь, господа, сражайтесь, — сказала госпожа Мозес. — Прекрасная дама оставляет залог победителю. — Она бросила на середину стола кружевной платочек. — А я вынуждена покинуть вас. — Она послала нам воздушный поцелуй и удалилась.
— Чертовски завлекательная женщина, — заявил Симонэ. — С ума можно сойти. — Он подцепил кием платочек, погрузил нос в кружева и закатил глаза. — Прелесть!.. У вас, я вижу, тоже без всякого успеха, инспектор?
— Вы бы побольше путались под ногами, — мрачно сказал я, собирая шары в треугольник. — Кто вас просил торчать здесь, в бильярдной?
— А зачем вы, голова садовая, повели ее в бильярдную? — резонно возразил Симонэ, разбивая пирамиду.
— Не в буфетную же мне ее вести... — проворчал я и пошел вокруг стола, выбирая шар полегче.
— Глядите-ка, — сказал Симонэ. Он стоял у окна и заглядывал куда-то вбок. — Какой-то дурак сидит на крыше... Пардон! Два дурака. Один стоит, я принял его за печную трубу.
— Это Хинкус, — проворчал я, пристраиваясь поудобнее для удара.
— Хинкус — это такой маленький и все время брюзжит, — сказал Симонэ. — Ерундовый человечек. Вот Олаф — это да. Истый потомок древних конунгов, вот что я вам скажу, инспектор Глебски.
Я наконец ударил. И промазал. Совсем несложный шар промазал. Обидно. Я осмотрел конец кия, потрогал наклейку. Наклейка была в порядке.
— Не разглядывайте, не разглядывайте, — сказал Симонэ, подходя к столу. — Нет у вас никаких оправданий.
Он ударил. Потом еще раз ударил. Хлестко, с треском, с лязгом. Я застонал и пошел к окну, чтобы не видеть этого. Симонэ еще раз ударил и сказал:
— Пардон. Действуйте, инспектор.
Тень сидящего человека запрокинула голову и подняла руку с бутылкой. Я понял, что это Хинкус. Сейчас отхлебнет как следует и передаст бутылку стоящему. А кто это, собственно, стоит?
— Вы будете бить или нет? — спросил Симонэ. — Что там такое?
— Хинкус надирается, — сказал я. — Ох, свалится он сегодня с крыши...
Хинкус основательно присосался, а затем принял прежнюю позу. Угощать стоявшего он не стал. Кто же это такой? А, так это же чадо, наверное... Я вернулся к столу, выбрал шар полегче и опять промазал.
— Вы читали мемуары Кориолиса о бильярдной игре? — спросил Симонэ.
— Нет, — сказал я мрачно. — И не собираюсь.
— А я вот читал, — сказал Симонэ. Он в два удара кончил партию и наконец разразился своим жутким хохотом.
Я положил кий поперек стола.
— Вы остались без партнера, Симонэ, — сказал я мстительно. — Можете теперь сморкаться в свой приз в полном одиночестве.
Симонэ взял платочек и торжественно сунул его в нагрудный карман.
— Прекрасно, — сказал он. — Чем мы теперь займемся?
Я подумал.
— Пойду-ка я побреюсь. Обед скоро.
Мы вышли в коридор и сразу же наткнулись на чадо любимого покойного брата господина дю Барнстокра. Чадо загородило нам дорогу и, нагло поблескивая вытаращенными черными окулярами, потребовало сигаретку.
— Как там Хинкус? — спросил я, доставая пачку. — Здорово надрался?
— Хинкус? Ах, этот... — Чадо закурило и, сложив губы колечком, выпустило дым. — Ну, надраться не надрался, но зарядился основательно и еще взял бутылку с собой.
— А вы тоже с ним заряжались? — спросил Симонэ с интересом.
Чадо пренебрежительно фыркнуло.
— Черта с два! Он меня и не заметил. Ведь там была Кайса...
Тут мне пришло в голову, что пора наконец выяснить, парень это или девушка, и я раскинул сеть.
— Значит, вы были в буфетной? — спросил я вкрадчиво.
— Да. А что? Полиция не разрешает?
— Полиция хочет знать, что вы там делали.
— И научный мир тоже, — добавил Симонэ. Кажется, та же мысль пришла в голову и ему.
— Кофе пить полиция разрешает? — осведомилось чадо.
— Да, — ответил я. — А еще что вы там делали?
Вот сейчас... Не может же оно сказать: «Я закусывало»...
— А ничего, — хладнокровно сказало чадо. — Кофе и пирожки с кремом. Вот и все мои занятия в буфетной.
— Сладкое перед обедом вредно, — с упреком сказал Симонэ. Он был явно разочарован. Я тоже.
— Ну, ладно, — пробормотал я. — Пойду побреюсь.
— Может быть, есть еще вопросы? — спросило чадо нам вслед.
— Да нет, бог с вами, — сказал я.
Хлопнула дверь: чадо удалилось в свой номер.
— Схожу-ка и я перекушу, — сказал Симонэ, останавливаясь возле лестничной площадки. — Пойдемте, инспектор, до обеда еще час с лишним...
Я отказался, и мы разошлись. Симонэ застучал ботинками по ступенькам, а я направился в свой номер. В тот момент, когда я проходил мимо номера-музея, там послышался треск, что-то с грохотом повалилось, разбилось что-то стеклянное, и послышалось недовольное ворчание. Я заглянул в номер и обнаружил там господина Мозеса. Господин Мозес, высоко задрав одной рукой края ковра, а в другой сжимая свою неизменную кружку, с отвращением глядел на опрокинутую тумбочку и на черепки разбитой вазы.
— Проклятый притон! — прохрипел он при виде меня. — Грязное логово!
— Что вы тут делаете? — спросил я.
Господин Мозес немедленно взвинтился.
— Что я тут делаю? — взревел он, изо всех сил рванув ковер на себя. При этом он чуть не потерял равновесие и повалил кресло. — Я ищу мерзавца, который шатается по отелю, ворует вещи у порядочных людей, топает по ночам в коридорах и заглядывает в окна к моей жене! Какого дьявола я должен этим заниматься, когда в доме торчит полицейский?
Он отшвырнул ковер и повернулся ко мне. Я даже попятился.
— Может быть, я должен объявить награду? — продолжал он, взвинчивая себя все круче. — Извольте, объявляю. Сколько вам нужно, вы, инспектор? Пятьсот? Тысячу? Извольте: полторы тысячи крон тому, кто найдет мои пропавшие золотые часы! Две тысячи крон!
— У вас пропали часы? — спросил я, нахмурившись. Шутки кончились. Золотые часы — это не войлочные туфли и не занятый душ.
— Да!
— Когда вы видели их в последний раз?
— Сегодня рано утром. Они лежали на столе.
Я подумал.
— Советую вам, — сказал я наконец, — написать формальное заявление. Тогда я вызову полицию.
Мозес уставился на меня, и некоторое время мы молчали. Потом он отхлебнул из кружки и сказал:
— На кой черт вам заявление и полиция? Я вовсе не хочу, чтобы мое имя трепали вонючие газетчики. Почему вы не можете заняться этим сами? Я же объявил награду. Хотите задаток?
— Мне неудобно вмешиваться в это дело, — возразил я. — Я не частный сыщик, я государственный служащий.
— Ладно, — сказал он вдруг. — Я подумаю... — Он помолчал. — Может быть, они сами найдутся. Хотелось бы надеяться, что это очередная глупая шутка. Но если часы не найдутся до завтра, утром я напишу это заявление.
На том мы и порешили. Мозес пошел к себе, а я к себе.
Не знаю, что новенького обнаружил Мозес у себя в номере. У меня новенького было полно. Во-первых, на двери косо висел лозунг «Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию». Лозунг я, конечно, содрал, но это было только начало. Стол в моем номере оказался залит уже застывшим гуммиарабиком — поливали прямо из бутылки, бутылка валялась тут же, — и в центре этой засохшей лужи красовался листок бумаги. Записка. Совершенно дурацкая записка. Корявыми печатными буквами было написано: «Господина инспектора Глебски извещают, что в отеле находится в настоящее время под именем Хинкус опасный гангстер, маньяк и садист, известный в преступных кругах под кличкой Филин. Он вооружен и грозит смертью одному из клиентов отеля. Господина инспектора убедительно просят принять какие-нибудь меры».
Я был до такой степени взбешен и ошарашен, что прочел записку дважды, прежде чем понял ее содержание. Потом я закурил сигарету и оглядел номер. Следов, конечно, я никаких не заметил. Я расправил смятый лозунг и сравнил его с запиской. Буквы лозунга были тоже печатные и тоже корявые, но выписаны они были карандашом. Впрочем, с лозунгом и так все было ясно — это была, конечно, чадова работа. Просто шутка. Один из тех дурацких лозунгов, которые французские студенты писали на стенах Сорбонны. С запиской же дело обстояло значительно хуже. Мистификатор мог подсунуть записку под дверь, мог воткнуть ее в замочную скважину, просто положить на стол и придавить, например, пепельницей. Нужно было быть кретином или полным дикарем, чтобы ради дурацкой шутки загадить такой хороший стол. Кретинов здесь полно, это верно... но не до такой же степени! Я еще раз перечитал записку, изо всех сил затянулся и подошел к окну. Вот тебе и отпуск, подумал я. Вот тебе и долгожданная свобода...
Солнце было уже совсем низко, тень отеля протянулась на добрую сотню метров. На крыше, запрокинув голову и присосавшись к бутылке, по-прежнему торчал опасный гангстер, маньяк и садист господин Хинкус. Он был один.
Глава 5
Я остановился перед номером Хинкуса и осторожно огляделся. Коридор был, как всегда, пуст. Из бильярдной доносился треск шаров — там был Симонэ. Дю Барнстокр и Олаф сидели в номере у Олафа. Чадо возилось с мотоциклом. Мозесы были у себя. Хинкус сидел на крыше. Пять минут назад он спустился в буфетную, взял еще бутылку, зашел в номер, облачился в шубу и теперь намерен, вероятно, дышать чистым воздухом по крайней мере до обеда. А я стоял перед его номером, пробовал в замочной скважине ключи из связки, которую утащил из конторки хозяина, и готовился совершить должностной проступок.
Пятый или шестой ключ мягко щелкнул, и я проскользнул в номер. Я сделал это так, как обычно делают герои шпионских боевиков, — других способов я не знал. Солнце уже почти зашло за хребет, но в номере было довольно светло. Вид у номера был нежилой, кровать не смята, пепельница пуста и чиста, а оба баула стояли прямо посередине комнаты.
Содержимое первого, более тяжелого баула сразу насторожило меня. Это был типичный фальшивый багаж: какое-то тряпье, драные простыни и наволочки и пачка книг, подобранных самым нелепым образом. Настоящий багаж содержался во втором бауле. Здесь было три смены белья, пижама, несессер, набор авторучек, пачка денег — солидная пачка, больше моей — и две дюжины носовых платков. Была там также небольшая серебряная фляжка — пустая, футляр с темными очками и бутылка с иностранной наклейкой — полная. А на самом дне баула, под бельем, я нашел массивные золотые часы и маленький дамский браунинг.
Я сел на пол и прислушался. Пока все было тихо, но времени на размышление у меня оставалось крайне мало. Я оглядел часы. На крышке была выгравирована какая-то сложная монограмма, золото было настоящее, червонное, с красноватым отблеском, циферблат был украшен знаками зодиака. Это были, несомненно, пропавшие часы господина Мозеса. Потом я оглядел пистолет. Никелированная безделушка с перламутровой рукояткой, строго говоря, вообще не оружие... Вздор, все это вздор. Гангстеры не обременяют себя такой чепухой. И если на то пошло, гангстеры не воруют часов, даже таких тяжелых и массивных. Настоящие гангстеры, с именем и репутацией.
Так-так-так... Давай-ка быстренько сформулируем. Никаких доказательств, что Хинкус — опасный гангстер, маньяк и садист, и сколько угодно доказательств, что кому-то очень хочется выдать его за гангстера. Правда, фальшивый багаж...
Я снова прислушался. В столовой звенели посудой — Кайса уже накрывала на стол. Кто-то протопал мимо дверей. Голос Симонэ зычно осведомился: «А где же инспектор? Где он, наш храбрец?» Пронзительно взвизгнула Кайса, леденящий хохот сотряс этаж. Пора было удирать. Я торопливо разрядил обойму, сунул патроны в карман, а пистолет и часы вернул на дно баула. Я едва успел выскочить и повернуть ключ, как в другом конце коридора появился дю Барнстокр.
— Дорогой инспектор! — провозгласил он. — Победа, слава, богатство! Таков всегдашний удел дю Барнстокров.
Я пошел ему навстречу, и мы сблизились возле дверей его номера.
— Обчистили Олафа? — сказал я.
— Представьте себе, да! — сказал он, счастливо улыбаясь. — Наш милый Олаф слишком уж методичен. Играет как машина, никакой фантазии. Даже скучно... Кстати, милый инспектор. Вы знаете, какую новую шутку учинил наш дорогой покойник? Зайдемте-ка на минуточку ко мне...
Он втащил меня к себе в номер, пихнул в кресло и предложил сигару.
— Где же она? — пробормотал он, похлопывая себя по карманам. — Ага! Вот, извольте взглянуть, что я получил сегодня. — Он протянул мне смятый клочок бумаги.
Это опять была записка. Корявыми печатными буквами, с орфографическими ошибками, там было написано: «Мы вас нашли. Я держу вас на мушке. Не пытайтесь бежать и не делайте глупостей. Стрелять буду без предупреждения. Ф.». Стиснув зубами сигару, я перечитал это послание дважды и трижды.
— Прелестно, не правда ли? — сказал дю Барнстокр, охорашиваясь перед зеркалом.
— Как она к вам попала?
— Ее подбросили в номер к Олафу, когда мы играли. Олаф отправился в буфет за спиртным, а я сидел и курил сигару. Раздался стук в дверь, я сказал: «Да-да, войдите», — но никто не вошел. Я удивился, и вдруг я увидел, что у двери лежит эта записка. Видимо, ее подсунули под дверь.
— Вы, конечно, выглянули в коридор и, конечно, никого не увидели, — сказал я.
— Ну, мне пришлось довольно долго выкарабкиваться из кресла, — сказал дю Барнстокр. — Пойдемте? Откровенно говоря, я основательно проголодался.
Я положил записку в карман, и мы отправились в столовую, захватив по дороге чадо.
Кажется, все уже были в сборе. Госпожа Мозес обслуживала господина Мозеса, Симонэ и Олаф топтались возле стола с закусками, хозяин разливал настойку. Дю Барнстокр и чадо отправились на свои места, а я присоединился к мужчинам. Симонэ зловещим шепотом рассказывал Олафу о воздействии эдельвейсовой настойки на человеческие внутренности. Олаф, добродушно хмыкая, поедал икру. Тут вошла Кайса и принялась тарахтеть, обращаясь к хозяину:
— Они не желают идти, они сказали, раз не все собрались, так и они не пойдут. А когда все соберутся, тогда они и придут. Они так и сказали... И две бутылки пустые...
— Так пойди и скажи, что все собрались, — приказал хозяин.
— Они мне не верят, я и так сказала, что все собрались, а они мне...
— О ком речь? — отрывисто вопросил господин Мозес.
— Речь идет о господине Хинкусе, — ответил хозяин. — Он все еще пребывает на крыше, а я...
— Чего там на крыше! — сиплым басом сказало чадо. — Вон он, Хинкус! — И оно указало вилкой на Олафа.
— Дитя мое, вы заблуждаетесь, — мягко произнес дю Барнстокр, а Олаф добродушно осклабился и прогудел:
— Олаф Андварафорс, детка. Можно просто Олаф.
— А почему тогда он?.. — Вилка протянулась в мою сторону.
— Какого дьявола, Сневар?! — сказал Мозес. — Не хочет идти — пусть торчит на морозе.
— Уважаемый господин Мозес, — произнес хозяин с достоинством. — Именно сейчас весьма желательно, чтобы все были в сборе. Я имею сообщить моим уважаемым гостям весьма приятную новость... Кайса, быстро!
— Да не идут они...
Я поставил тарелку с закуской на столик.
— Погодите, — сказал я. — Сейчас я его приведу.
Выходя из столовой, я услыхал, как Симонэ сказал: «Правильно! Пусть-ка полиция займется своим делом», — после чего залился кладбищенским хохотом, сопровождавшим меня до самой чердачной лестницы.
Я поднялся по лестнице, толкнул грубую деревянную дверь и оказался в круглом, сплошь застекленном павильончике с узкими скамейками для отдыха вдоль стен. Здесь было холодно, странно пахло снегом и пылью, горой громоздились сложенные шезлонги. Фанерная дверь, ведущая на крышу, была приоткрыта.
Плоская крыша была покрыта толстым слоем снега, вокруг павильончика снег был утоптан, а дальше, к покосившейся антенне, вела тропинка, и в конце этой тропинки неподвижно сидел в шезлонге закутанный Хинкус. Левой рукой он придерживал на колене бутылку, а правую прятал за пазухой, должно быть, отогревал. Лица его почти не было видно, оно было закрыто воротником шубы и козырьком меховой шапки, только настороженные глаза поблескивали оттуда, словно тарантул глядел из норки.
— Пойдемте, Хинкус, — сказал я. — Все собрались. Ждут вас.
— Все? — хрипло спросил он.
Я кивнул и огляделся. Солнце скрылось за хребтом, снег в долине казался лиловатым, в темнеющее небо поднималась бледная луна. Краем глаза я заметил, что Хинкус внимательно следит за мной.
— А чего меня ждать? — спросил он. — Начинали бы...
— Хозяин хочет сделать нам какой-то сюрприз.
— Сюрприз... — сказал Хинкус и покашлял. — Туберкулез у меня, — сообщил он вдруг. — Врачи говорят, мне все время надо на свежем воздухе... и мясо черномясой курицы...
Мне стало его жалко.
— Черт возьми, — сказал я искренне. — Сочувствую вам. Но обедать-то все-таки тоже нужно...
— Нужно, конечно, — согласился он и встал. — Пообедаю и опять сюда вернусь. — Он поставил бутылку в снег. — Как вы думаете, врут доктора или нет? Насчет свежего воздуха...
— Ну-ну, Хинкус, — сказал я. — Туберкулез теперь лечат. Это вам не девятнадцатый век.
— Да, наверное, — вяло согласился он. Мы свернули в коридор. В столовой звенела посуда, гудели голоса. — Вы идите, я шубу сброшу, — сказал он, останавливаясь у своей двери.
Я кивнул и вошел в столовую.
— А где арестованный? — громогласно спросил Симонэ.
— Все в порядке, — сказал я. — Сейчас придет.
Дю Барнстокр что-то рассказывал о магии чисел. Госпожа Мозес ахала. Симонэ отрывисто похохатывал. «Бросьте, Бардл... Дюбр... — гудел Мозес. — Все это — средневековый вздор». Я налил себе хорошую порцию супу, и тут появился Хинкус. Губы у него дрожали, и опять он был какой-то зеленоватый. Его встретил взрыв приветствий, а он, торопливо обведя стол глазами, как-то неуверенно направился к своему месту между мною и Олафом. В это время хозяин постучал ножом о край тарелки.
— Господа! — торжественно провозгласил он. — Прошу минуточку внимания! Теперь, когда мы все собрались здесь, я позволю себе сообщить вам приятную новость. Идя навстречу многочисленным пожеланиям гостей, администрация отеля приняла решение устроить сегодня праздничный бал Встречи Весны. Конца обеду не будет! Танцы, господа, вино, карты, веселая беседа!
Симонэ с треском ударил в костлявые ладони. Госпожа Мозес тоже зааплодировала. Все оживились, и даже неуступчивый господин Мозес, сделав основательный глоток из кружки, просипел: «Ну, карты — это еще куда ни шло...» А дитя стучало вилкой о стол и показывало мне язык. Розовый такой язычок, вполне приятного вида. И в самый разгар этого шума и оживления Хинкус вдруг придвинулся ко мне и зашептал в ухо:
— Слушайте, инспектор, вы, говорят, полицейский... Что мне делать? Полез я сейчас в баул... за лекарством. Мне велено пить перед обедом микстуру какую-то... А у меня там... ну, одежда кое-какая теплая, жилет меховой, носки там... Так ничего этого у меня не осталось. Тряпки какие-то не мои, белье рваное... и книжки...
Я осторожно опустил ложку на стол и посмотрел на него. Глаза у него были круглые, правое веко подергивалось, и в глазах был страх. Крупный гангстер. Маньяк и садист.
— Ну, хорошо, — сказал я сквозь зубы. — А чего вы от меня хотите?
Он сразу как-то увял и втянул голову в плечи.
— Да нет... ничего... Я только не понимаю, это шутка или как... Если кража, так ведь вы полицейский... А может быть, конечно, и шутка, как вы полагаете?
— Да, Хинкус, — сказал я, отведя глаза и снова принимаясь за суп. — Тут все шутят. Считайте, что это шутка, Хинкус.
Глава 6
К моему немалому удивлению, затея с вечеринкой удалась. Пообедали быстро и неосновательно, и никто не покинул столовой, кроме Хинкуса, который, пробормотав какие-то извинения, поплелся обратно на крышу промывать легкие горным кислородом. Я проводил его взглядом, испытывая что-то вроде угрызений совести. Мельком я подумал, что для ходатая по делам, даже по делам несовершеннолетних, у Хинкуса слишком уж бедный лексикон. Я отогнал эту мысль и старательно загоготал вместе с Симонэ над какой-то его очередной суконной остротой, которую не расслышал. Я залпом проглотил полстакана бренди и налил еще. В голове у меня зашумело.
Между тем веселье началось. Кайса еще не успела собрать грязную посуду, а господин Мозес и дю Барнстокр, делая друг другу приглашающие жесты, проследовали к карточному столику с зеленым сукном, появившемуся вдруг в углу столовой. Хозяин включил оглушительную музыку. Олаф и Симонэ одновременно устремились к госпоже Мозес, и, поскольку та оказалась не в силах выбрать кавалера, они принялись отплясывать втроем. Чадо снова показало мне язык. Правильно! Я вылез из-за стола и, ступая по возможности твердо, понес к этой разбойнице... к этому разбойнику бутылку и стакан.
— Танец, мадемуазель? — произнес я, плюхнувшись на стул рядом с чадом.
— Я не танцую, сударыня, — лениво ответило чадо. — Бросьте трепаться и дайте сигаретку.
Я дал ему сигаретку, хватил еще бренди и принялся объяснять этому существу, что его поведение — по-ве-де-ни-е! — аморально, что так нельзя. Что я когда-нибудь его выпорю, дайте мне только срок. Или, добавил я, подумав, привлеку за ношение неподобающей одежды в местах общественного пользования. Развешивание лозунгов, сказал я. Нехорошо. На дверях. Шокирует и будирует. Будирует!
Чадо отвечало мне что-то, и довольно остроумно, то хрипловатым мальчишеским баском, то нежным девичьим альтом. Голова у меня шла кругом, и скоро мне стало казаться, что разговариваю я сразу с двумя собеседниками. Где-то тут обретался испорченный, вставший на неправильный путь подросток, который все время хлобыстал мое бренди и за которого я нес ответственность как работник полиции и старший по чину. И где-то тут же пребывала очаровательная, пикантная девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на мою старуху и к которой я, кажется, начинал испытывать чувства более нежные, нежели отеческие. Отпихивая все время ввязывавшегося в разговор подростка, я изложил девушке свои взгляды на брак как на добровольный союз двух сердец, взявших на себя определенные моральные обязательства. И никаких велосипедов-мотоциклов, добавил я строго. Условимся об этом сразу же. Моя старуха этого не выносит. Мы условились, я откинулся на стуле и оглядел зал.
Все шло прекрасно. Законы и моральные нормы не нарушались. Никто не вывешивал лозунгов, не писал записок, не крал часов. Музыка гремела. Дю Барнстокр, Мозес и хозяин резались в тринадцать без ограничения ставок. Госпожа Мозес лихо отплясывала с Симонэ что-то совершенно современное. Кайса убирала посуду. Тарелки, вилки и Олафы так и вились вокруг нее. Вся посуда на столе находилась в движении — я едва успел подхватить убегающую бутылку и облил себе брюки.
Это была ошибка. Девушка обиделась и куда-то пропала, а подросток остался и принялся хамить. Но тут ко мне подошла госпожа Мозес и пригласила меня на танец, и я с удовольствием согласился. Через минуту у меня появилась твердая уверенность в том, что я болван, что судьбу свою мне надлежит связать с госпожой Мозес и только с нею. С моей Ольгой. У нее были божественно мягкие ручки, нисколько не обветренные и совсем без цыпок, и она охотно позволяла целовать их, и у нее были прекрасные, хорошо различимые глаза, не скрытые никакой оптикой, и от нее очаровательно пахло, и у нее не было родственника-брата, грубого, разбитного юнца, не дающего слово сказать. Правда, кругом все время почему-то оказывался Симонэ, унылый шалун, но с этим вполне можно было мириться, поскольку он не был родственником. Потом я как-то внезапно протрезвел и обнаружил, что нахожусь с госпожой Мозес за портьерой у окна. Я держал ее за талию, а она, склонив голову мне на плечо, говорила:
— Посмотри, какой очаровательный вид!..
Это неожиданное обращение на «ты» смутило меня, и я принялся тупо рассматривать вид, раздумывая, как бы это поделикатнее убрать руку с ее талии, пока нас тут не застукали. Впрочем, вид действительно не был лишен очарования. Луна, наверное, уже поднялась высоко, вся долина казалась голубой в ее свете, а близкие горы словно висели в неподвижном воздухе. Тут я заметил унылую тень несчастного Хинкуса, сгорбившегося на крыше, и пробормотал:
— Бедняга Хинкус...
Госпожа Мозес слегка отстранилась и удивленно посмотрела на меня снизу вверх.
— Бедняга? — спросила она. — Почему бедняга?
— Он тяжело болен, — объяснил я. — У него туберкулез, и он страшно боится.
— Да-да, — подхватила она. — Вы тоже заметили? Он все время чего-то боится. Какой-то подозрительный и очень неприятный господин. И совсем не нашего круга...
Я горестно покачал головой и вздохнул.
— Ну вот, и вы туда же... — сказал я. — Ничего подозрительного в нем нет. Просто несчастный, одинокий человечек. Очень жалкий. Вы бы посмотрели, как он то и дело зеленеет и покрывается потом.
Тут портьера с треском раздвинулась, и перед нами возникло чадо. Не глядя на меня, оно неуклюже шаркнуло ногой и сипло произнесло:
— Пермете ву...
— Битте, мой мальчик, — очаровательно улыбаясь, отозвалась госпожа Мозес, подарила мне очередную ослепительную улыбку и, обхваченная чадом, заскользила по паркету.
Я вздохнул и вытер лоб платком. Стол был уже убран. Тройка картежников в углу продолжала резаться. Симонэ лупил шарами в бильярдной, Олаф и Кайса испарились. Музыка гремела вполсилы, госпожа Мозес и Брюн демонстрировали незаурядное мастерство. Я осторожно обошел их стороной и направился в бильярдную.
Симонэ приветствовал меня взмахом кия и, не теряя ни секунды драгоценного времени, предложил мне пять шаров форы. Я снял пиджак, засучил рукава, и игра началась. Я проиграл огромное количество партий и был за это наказан огромным количеством анекдотов. На душе у меня стало совсем легко. Я хохотал над анекдотами, которых почти не понимал, ибо речь в них шла о каких-то кварках, левожующих коровах и профессорах с иностранными именами, я пил содовую, не поддаваясь на уговоры и насмешки партнера, я преувеличенно стонал и хватался за сердце, промахиваясь, я исполнялся торжества, попадая, я придумывал новые правила игры и с жаром их отстаивал, я распоясался до того, что снял галстук и расстегнул воротник сорочки. По-моему, я был в ударе. Симонэ тоже был в ударе. Он клал невообразимые и теоретически невозможные шары, он бегал по стенам и даже, кажется, по потолку; в промежутках между анекдотами он во все горло распевал песни математического содержания; он постоянно сбивался на «ты» и говорил при этом: «Пардон, старина! Проклятое демократическое воспитание!»
Через раскрытую дверь бильярдной я мельком видел то Олафа, танцующего с чадом, то хозяина, несущего к карточному столику поднос с напитками, то раскрасневшуюся Кайсу. Музыка все гремела, игроки азартно вскрикивали, то объявляя пики, то убивая червы, то козыряя бубнами. Время от времени слышалось хриплое: «Послушайте, Драбл... Бандрл... дю!..», и негодующий стук кружки по столу, и голос хозяина: «Господа, господа! Деньги — это прах...», и раздавался хрустальный смех госпожи Мозес и ее голосок: «Мозес, что вы делаете, ведь пики уже прошли...» Потом часы пробили половину чего-то, в столовой задвигали стульями, и я увидел, как Мозес хлопает дю Барнстокра по плечу, и услышал, как он гудит: «Игра была хороша, Барн... дю... Вы опасный противник. Спокойной ночи, господа! Пойдемте, дорогая...» Потом, помнится, у Симонэ вышел, как он выразился, запас горючего, и я сходил в столовую за новой бутылкой бренди, решив, что и мне пора пополнить кладовые веселья и беззаботности.
В зале все еще играла музыка, но уже никого не было, только дю Барнстокр, сидя спиною ко мне за карточным столиком, задумчиво творил чудеса с двумя колодами. Он плавным движением узких белых рук извлекал карты из воздуха, заставлял их исчезать с раскрытых ладоней, пускал колоды из руки в руку мерцающей струей, веером рассыпал их в воздухе перед собой и отправлял в небытие. Меня он не заметил, а я не стал его отвлекать. Я просто взял с буфета бутылку и на цыпочках вернулся в бильярдную.
Когда в бутылке осталось чуть больше половины, я мощным ударом выбросил за борт сразу два шара и порвал сукно на бильярде. Это было уже слишком.
— Все, — сказал я и положил кий. — Пойду подышу свежим воздухом.
Я миновал столовую, теперь уже совсем пустую, спустился в холл и вышел на крыльцо, а затем прошелся взад-вперед по расчищенной дорожке перед фасадом отеля. Светилось желтым окно кухни, светилось розовым окно в спальне госпожи Мозес, горел свет и у дю Барнстокра и за портьерами в столовой, а остальные окна были темны, и окно в номере Олафа было раскрыто настежь, как и утром. На крыше одиноко торчал закутанный с головой в шубу страдалец Хинкус, несчастный, согнутый под бременем своего страха.
— Хинкус! — тихонько позвал я, но он не шевельнулся. Может быть, дремал, а может быть, не слышал сквозь теплые наушники и поднятый воротник.
Я замерз и с удовольствием ощутил, что теперь наступило самое время выпить горячего портвейна. Я вернулся в холл и, встретив хозяина, посвятил его в свой замысел.
— Это идея, — сказал он. — Ступайте в каминную, Петер, а я пойду распоряжусь.
Я последовал его приглашению и, устроившись перед огнем, принялся греть озябшие руки. Я слышал, как хозяин ходит по холлу, как он что-то бубнит Кайсе и опять ходит по холлу, щелкая выключателями, потом шаги его затихли, и в столовой смолкла музыка. Грузно ступая по ступенькам лестницы, он спустился в холл и прошел в буфетную.
Я закурил сигарету, бросил спичку в камин, и в этот самый момент пол слегка дрогнул под моими ногами, жалобно задребезжали стекла, и я услышал отдаленный мощный грохот. Я подскочил и машинально поглядел на часы — было десять часов две минуты. Я ждал, весь напрягшись. Грохот не повторялся. Где-то наверху с силой хлопнула дверь, звякнули кастрюли на кухне. Кайса громко сказала: «Ой, господи!» Я поднялся, но тут раздались шаги, и в каминную вошел хозяин с двумя стаканами горячего пойла.
— Слыхали? — спросил он. — Обвал в горах. И не очень далеко... Подождите-ка, Петер.
Он поставил стаканы на каминную полку и вышел. Я взял стакан и снова уселся в свое кресло. Я был совершенно спокоен. Обвалы меня не пугали, а портвейн, вскипяченный с лимоном и корицей, был превыше всяческих похвал. Хорошо! — подумал я, устраиваясь поудобнее.
Вернулся хозяин. Он взял свой стакан, сел рядом и некоторое время молча смотрел на раскаленные угли.
— Дело швах, Петер, — глухо и торжественно произнес наконец он. — Мы отрезаны от внешнего мира.
— Завалило дорогу?
— Да. Сейчас я попробовал связаться с Мюром. Телефон не действует. Это может означать только то, что означало уже несколько раз за последние десять лет: обвалом забило Бутылочное Горлышко, вы его проезжали, единственный проход в мою долину.
Он отпил из стакана.
— Я сразу понял, что к чему, — продолжал он. — Грохот донесся с севера. Теперь нам остается только ждать. Пока о нас вспомнят, пока организуют рабочую бригаду...
— Воды у нас хватит, — задумчиво сказал я. — А вот не впадем ли мы в людоедство?
— Нет, — сказал хозяин с видимым сожалением. — Разве что вам захочется разнообразить меню.
— А как насчет топлива? — спросил я.
— У нас всегда есть в резерве мои вечные двигатели.
— Гм... — сказал я. — Они деревянные?
Хозяин взглянул на меня с упреком.
— Почему вы не спросите, Петер, как у нас с выпивкой?
— А как?
— С выпивкой, — гордо сказал хозяин, — у нас особенно хорошо. Одной только фирменной настойки у нас сто двадцать бутылок.
Некоторое время мы молча смотрели на угли, спокойно прихлебывая из стаканов. Потом хозяин вдруг сказал:
— Одно меня беспокоит, Петер, если говорить серьезно. У меня такое впечатление, что я потерял хороших клиентов.
— Каким образом? — спросил я. — Наоборот, восемь жирных мух запутались в вашей паутине. Какая реклама! Все они потом будут рассказывать, как чуть не съели друг друга...
— Это так, — самодовольно признался хозяин. — Об этом я уже подумал. Но ведь мух могло быть и больше, сюда вот-вот должны были приехать друзья Хинкуса...
— Друзья Хинкуса? — удивился я.
— Представьте себе. Он звонил в Мюр на телеграф и продиктовал телеграмму. — Хозяин поднял палец и торжественно продекламировал: «Мюр, отель «У Погибшего Альпиниста». Жду, поторопитесь».
— Вот уж никогда бы не подумал, — пробормотал я, — что у Хинкуса есть друзья.
Глава 7
К полуночи мы с хозяином прикончили кувшин горячего портвейна, обсудили, как бы поэффектнее оповестить остальных гостей о том, что они замурованы заживо, и решили несколько мировых проблем, а именно: обречено ли человечество на вымирание (да, обречено, однако нас к тому времени уже не будет); является ли сенбернар Лель разумным существом (да, является, однако убедить в этом дураков-ученых не представляется возможным); угрожает ли Вселенной так называемая тепловая смерть (нет, не угрожает ввиду наличия в сарае у хозяина вечных двигателей как первого, так и второго рода); какого пола Брюн (здесь я доказать ничего не сумел, а хозяин высказал и обосновал странную идею, будто Брюн вообще не имеет пола).
Кажется, именно в эту минуту сенбернар Лель, дремавший у наших ног, вдруг вскочил и глухо гавкнул. Хозяин воззрился на него.
— Не понял! — строго сказал он.
Лель гавкнул два раза подряд и направился в холл.
— Ага, — сказал хозяин, поднимаясь. — Кто-то пожаловал.
Мы последовали за Лелем. Мы были исполнены гостеприимства. Лель стоял перед парадной дверью. Из-за двери доносились странные скребущие и скулящие звуки. Я схватил хозяина за руку.
— Медведь! — прошептал я. — Гризли! Ружье есть? Быстро!
— Боюсь, что это не медведь, — глухим голосом произнес хозяин. — Боюсь, что это наконец он. Надо отпереть.
— Не надо! — возразил я.
— Надо. Он заплатил за две недели, а прожил всего одну. Мы не имеем права. У меня отберут лицензию.
За дверью скреблись и прискуливали. Лель вел себя странно: он стоял к двери боком и смотрел на нее с вопросительным выражением, то и дело шумно потягивая воздух носом. Именно так должны вести себя собаки, впервые встретившиеся с привидением, но хозяин смело протянул руку и отодвинул засов.
Дверь отворилась, и к нашим ногам медленно сползло облепленное снегом тело. Мы бросились к нему, втащили в холл и перевернули на спину. Облепленный снегом человек застонал и вытянулся. Глаза его были закрыты, длинный нос побелел.
Хозяин, не теряя ни секунды, развил бешеную деятельность. Он разбудил Кайсу, велел ей греть воду, влил в рот незнакомцу стакан горячего портвейна, растер ему лицо шерстяной рукавицей, а затем объявил, что нужно отнести его в душевую. «Берите его под мышки, Петер, — распорядился он, — а я возьму за ноги...» Я выполнил приказание и ощутил некоторый шок: оказалось, что незнакомец был однорукий, правой руки у него не было до самого плеча. Мы перетащили беднягу в душевую, уложили на скамью, а затем прибежала Кайса в одной рубашке, и хозяин объявил мне, что дальше справится сам.
Я вернулся в каминную и допил свой портвейн. Голова у меня была совершенно ясная, я был способен анализировать и сопоставлять с необыкновенной быстротой. Одет незнакомец был явно не по сезону. На нем был кургузый пиджачок, брюки дудочками и модельные туфли. В здешних местах так мог быть одет только человек, едущий на автомобиле. Тут я понял: он ехал сюда на автомобиле и попал в лавину в Бутылочном Горлышке. Это был приятель Хинкуса, вот кто! Надо разбудить Хинкуса...
Я выскочил из каминной и побежал на второй этаж. Свет в коридоре был погашен, я довольно долго искал выключатель, а потом еще дольше стучал в дверь к Хинкусу. Хинкус не отзывался. «Да ведь он все еще на крыше!» — ужаснулся я и стремглав помчался к чердачной лестнице. Так и есть, сидит на крыше. Он сидел в прежней позе, нахохлившись, уйдя головой в огромный воротник и сунув руки в рукава.
— Хинкус! — гаркнул я.
Он не пошевелился. Тогда я подбежал к нему и потряс за плечо. Я обалдел. Хинкус вдруг как-то странно осел, мягко подавшись у меня под рукой.
— Хинкус! — растерянно сказал я, непроизвольно подхватывая его.
Шуба раскрылась, из нее вывалилось несколько комьев снега, свалилась меховая шапка, и только тогда я понял, что Хинкуса нет, а есть только снежное чучело, облаченное в его шубу. Вот в этот момент я и протрезвел окончательно. Я быстро огляделся. Яркая маленькая луна висела прямо над головой, и все было видно, как днем. На крыше было много следов, и все это были следы одинаковые, не разберешь, чьи. Рядом с шезлонгом снег был промят, разбросан и разрыт — то ли здесь боролись, то ли просто собирали снег для чучела. Снежная долина, насколько хватал глаз, была пуста и чиста, темная полоса дороги уходила на север и терялась в серо-голубой дымке, скрывающей устье Бутылочного Горлышка.
«Стоп!» — подумал я, стараясь держать себя в руках. Попробуем сообразить, зачем Хинкусу понадобилась вся эта бутафория. Несомненно, чтобы мы думали, будто он сидит на крыше. А он в это время находился совсем в другом месте и обделывал какие-то свои делишки... лжетуберкулезник, лжебедняга... Какие же делишки и где? Я снова внимательно осмотрел крышу, попытался разобраться в следах, ничего не понял, медленно спустился на второй этаж, снова постучался к Хинкусу, и снова никто не отозвался. На всякий случай я нажал на ручку. Дверь отворилась. Готовый ко всяким неожиданностям, вытянув перед собой руку, чтобы предупредить возможное нападение из темноты, я вошел и, быстро нашарив выключатель, зажег свет. В комнате все было как будто по-прежнему, и баулы стояли на прежних местах, но оба они были раскрыты. Хинкуса, конечно, в номере не было, да я и не ожидал его здесь найти. Я присел над баулами и снова тщательно обследовал их. В них тоже все было по-прежнему, за одним маленьким исключением: исчезли и золотые часы и браунинг. Если бы Хинкус бежал, он захватил бы деньги. Хорошая пачка, увесистая...
Одно мне было ясно: готовилось какое-то преступление. Какое? Убийство? Ограбление? Мысль об убийстве я торопливо погнал от себя. Я просто не мог себе представить, кого здесь могут убить и зачем. Потом я вспомнил про записку, которую подбросили дю Барнстокру. Мне сделалось нехорошо. Впрочем, из записки явствовало, что его убьют лишь в том случае, если он попытается бежать...
Я выключил свет и вышел в коридор, прикрыв за собою дверь. Я подошел к номеру дю Барнстокра и потрогал ручку. Дверь была заперта. Тогда я постучал. Никто не откликнулся. Я постучал вторично и приложил ухо к замочной скважине. Невнятный, явно со сна, голос дю Барнстокра отозвался: «Одну минуточку, я сейчас...» Старик был жив, и старик не собирался бежать. Объясняться с ним мне не хотелось, я выскочил на лестничную площадку и прижался к стене под чердачной лестницей. Через минуту щелкнул ключ, скрипнула дверь. Голос дю Барнстокра с изумлением произнес: «Странно, однако...» Снова скрипнула дверь, и снова щелкнул ключ. Здесь все было в порядке — по крайней мере пока. Нет, решительно подумал я. Убийство — это, конечно, чепуха. А вот как насчет ограбления? Кого здесь имеет смысл грабить? Насколько я понимаю, в отеле два богатых человека: Мозес и хозяин. Так. Прекрасно. Оба на первом этаже. Номера Мозеса в южном крыле, сейф хозяина — в северном. Их разделяет холл. Если я засяду в холле... Вдруг я вспомнил об одноруком незнакомце. Гм... Может быть, он действительно попал в аварию, а может быть, все это комедия, вроде снежной бабы на крыше...
Я спустился в холл. В душевой уже никого не было, а посередине холла стояла с ошалелым видом Кайса в ночной рубашке с мокрым подолом и держала в охапке мокрую и смятую одежду незнакомца. В коридоре южного крыла горел свет, из пустовавшего номера, что напротив каминной, доносился приглушенный бас хозяина. Незнакомца, по-видимому, устроили там, а ему, может быть, только того и надо было. Хороший расчет: не потащат же полуживого человека на второй этаж...
Кайса, очнувшись, наконец, двинулась было на хозяйскую половину, но я ее остановил. Я отобрал у нее одежду и обыскал карманы. К моему огромному изумлению, в карманах не оказалось ничего. Решительно ничего. Ни денег, ни документов, ни сигарет, ни носового платка — ничего. Я вернул одежду Кайсе и пошел взглянуть на незнакомца. Незнакомец лежал в постели, закутанный одеялом до подбородка. Хозяин поил его с ложечки чем-то горячим, приговаривая: «Надо, сударь, надо... пропотеть надо... хорошенько пропотеть надо...» Вид у незнакомца, надо сказать, был ужасный. Лицо было синее, кончик острого носа — белый как снег, один глаз был болезненно сощурен, а другой и вовсе закрыт. Но несколько вопросов я должен был ему задать. В любом случае.
— Вы один? — спросил я.
Он молча смотрел на меня сощуренным глазом.
— Кто-нибудь еще остался в машине? — спросил я раздельно. — Или вы ехали один?
Незнакомец приоткрыл рот, подышал и снова закрыл рот.
— Слаб, — сказал хозяин. — У него все тело, как тряпка.
— Черт возьми, — пробормотал я. — А ведь придется сейчас кому-нибудь ехать к Бутылочному Горлышку.
— Да, — согласился хозяин. — Вдруг там еще кто-нибудь остался... Я думаю, они попали под обвал.
— Придется вам поехать, — сказал я решительно, и в этот момент незнакомец заговорил.
— Олаф, — сказал он без выражения. — Олаф Анд-ва-ра-форс... Позовите.
Я испытал очередной шок.
— Ага, — сказал хозяин и поставил кружку с питьем на стол. — Сейчас позову.
— Олаф... — повторил незнакомец.
Хозяин вышел, и я сел на его место. Я чувствовал себя идиотом. В то же время у меня немного отлегло от сердца: мрачная при всем ее изяществе схема, которую я построил, развалилась сама собой.
— Вы были один? — спросил я снова.
— Один... — простонал незнакомец. — Авария... Позовите Олафа... Где Олаф Андварафорс?
— Здесь, здесь, — сказал я. — Сейчас придет.
Он закрыл глаза и затих. Я откинулся на спинку стула. Ну, ладно. А куда все-таки девался Хинкус? И как там хозяйский сейф? В голове у меня была каша.
Вернулся хозяин, брови у него были высоко задраны, губы поджаты. Он наклонился к моему уху и прошептал:
— Странное дело, Петер. Олаф не отзывается. Дверь заперта, оттуда несет холодом. И мои запасные ключи куда-то пропали...
Я молча извлек из кармана связку, которую стащил у него в конторе, и протянул ему.
— Ага, — сказал хозяин. Он взял ключи. — Ну, все равно. Вы знаете, Петер, пойдемте-ка вместе. Что-то мне все это не нравится.
— Олаф... — простонал незнакомец. — Где Олаф?
— Сейчас, сейчас, — сказал я ему. Я чувствовал, что у меня начала подергиваться щека. Мы с хозяином вышли в коридор. — Вот что, Алек, — сказал я. — Позовите сюда Кайсу. Пусть сидит возле этого парня и не трогается с места, пока мы не вернемся.
— Ага, — произнес хозяин, играя бровями. — Вот, значит, как дела обстоят... То-то я смотрю...
Он трусцой побежал на свою половину, а я медленно направился к лестнице. Я уже поднялся на несколько ступенек, когда хозяин позади строго произнес:
— Иди сюда, Лель. Сиди здесь... Сидеть. Никого не впускать. Никого не выпускать.
Хозяин нагнал меня уже в коридоре второго этажа, и мы вместе подошли к номеру Олафа. Я постучал и, не ожидая ответа, отобрал у хозяина связку ключей.
— Который? — спросил я.
Хозяин показал. Я сунул ключ в замочную скважину. Черта с два — дверь была заперта изнутри, и в скважине уже был один ключ. Пока я возился, выталкивая его, отворилась дверь соседнего номера, и, затягивая пояс халата, в коридор вышел дю Барнстокр, заспанный, но благодушный.
— Что происходит, господа? — осведомился он. — Почему постояльцам не дают спать?
— Тысяча извинений, господин дю Барнстокр, — сказал хозяин, — но у нас тут происходят кое-какие события, требующие решительных действий.
— Ах вот как? — произнес дю Барнстокр с интересом. — Надеюсь, я не помешаю?
Я расчистил путь для своего ключа и выпрямился. Из-под двери несло зимним холодом, и я был совершенно уверен, что комната окажется пуста, как и номер Хинкуса. Я повернул ключ и распахнул дверь. Волна морозного воздуха окатила меня, но я почти не чувствовал этого. Номер не был пуст. На полу лежал человек. Света из коридора было недостаточно, чтобы узнать его. Я видел только огромные подошвы на пороге прихожей. Я шагнул в прихожую и зажег свет.
На полу лежал Олаф Андварафорс. Он был явно и безнадежно мертв.
Глава 8
Я тщательно запер окно на все задвижки, взял чемодан и, осторожно перешагнув через тело, вышел в коридор. Хозяин уже ждал меня с клеем и полосками бумаги. Дю Барнстокр не ушел, он стоял тут же, прислонившись плечом к стене, и выглядел постаревшим лет на двадцать. Аристократический нос его обвис и жалко подрагивал.
— Какой ужас! — бормотал он, с отчаянием глядя на меня. — Какой кошмар!
Я запер дверь, опечатал ее пятью полосками бумаги и дважды расписался на каждой полоске.
— Какой ужас!.. — бормотал дю Барнстокр у меня за спиной. — И ни реванша теперь... ничего...
— Идите к себе в номер, — сказал я ему. — Запритесь и сидите, пока я вас не позову... Алек, оба ключа от номера я забираю себе. Больше ключей нет? Хорошо. У меня к вам просьба, Алек. Ничего пока не сообщайте этому... однорукому. Соврите что-нибудь, если он станет очень уж беспокоиться. Посмотрите гараж, все ли машины на месте... Теперь вот что... Если увидите Хинкуса, задержите его, хотя бы силой. Пока все. Я буду у себя в номере.
Хозяин кивнул и, не сказав ни слова, пошел вниз.
У себя в номере я поставил чемодан Олафа на загаженный стол и раскрыл его. Здесь тоже все оказалось не как у людей. Еще хуже, чем фальшбагаж Хинкуса. Там, по крайней мере, были тряпки и книжки. А здесь, в этом плоском элегантном чемодане, занимая весь его объем, помещался какой-то прибор — черная металлическая коробка с шероховатой поверхностью, какие-то разноцветные кнопки, стеклянные окошечки, никелированные верньеры... Ни белья, ни пижамы, ни мыльницы... Я закрыл чемодан, повалился в кресло и закурил.
Ладно. В ноль часов двадцать четыре минуты третьего марта сего года мною, полицейским инспектором Глебски, в присутствии добрых граждан Алека Сневара и дю Барнстокра, обнаружен труп некоего Олафа Андварафорса. Труп находился в номере упомянутого Андварафорса, каковой номер был закрыт изнутри, но имел настежь раскрытое окно. Тело лежало ничком, вытянувшись на полу. Голова мертвого была зверским и неестественным образом вывернута на сто восемьдесят градусов, так что, хотя тело лежало ничком, лицо было обращено к потолку. Руки мертвого были вытянуты и почти касались небольшого чемодана, каковой чемодан был единственным багажом, принадлежащим убитому. В правой руке убитый сжимал ожерелье из деревянных бус, принадлежавшее, как достоверно известно, доброй гражданке Кайсе. Черты лица убитого искажены, глаза широко раскрыты, рот оскален. Вблизи рта ощущается слабый, но явственный запах какого-то едкого химического вещества, то ли карболки, то ли формалина. Определенные и недвусмысленные следы борьбы в номере отсутствуют. Покрывало застеленной кровати смято, дверцы стенного шкафа приотворены, сильно сдвинуто тяжелое кресло, предназначенное стоять в подобных номерах у стола. Следов на подоконнике, а также на покрытом снегом карнизе обнаружить не удалось. Следов на бородке ключа (я достал из кармана ключ и еще раз внимательно осмотрел его)... следов на бородке ключа при визуальном осмотре также не обнаружено. Ввиду отсутствия специалистов, инструментов и лаборатории, медицинское, дактилоскопическое и всякое иное специальное исследование провести не представилось возможным (и не представится). Судя по всему, смерть последовала в результате того, что Олафу Андварафорсу с чудовищной силой и жестокостью свернули шею.
Непонятен странный запах изо рта, и непонятно, какой же гигантской силой должен обладать убийца, чтобы свернуть шею этому великану без длительной, шумной и оставляющей множество следов борьбы. Впрочем, два минуса, как известно, иногда дают плюс. Можно предположить, что Олаф был сначала отравлен, приведен в беспомощное состояние каким-то ядом, после чего его и прикончили таким злодейским способом, который, между прочим, тоже требует немалой силы...
Нет, так у меня не пойдет. Ну почему это не фальшивый лотерейный билет и не подчищенная бухгалтерская книга? Там бы я быстро разобрался...
В дверь постучали. Вошел хозяин, неся на подносе стакан с горячим кофе и сандвичи.
— Машины все на месте, — объявил он, ставя передо мною поднос. — Лыжи тоже. Хинкуса нигде не нашел. На крыше валяется его шуба и шапка, но это вы, наверное, видели.
— Да, это я видел, — проговорил я, отхлебывая кофе. — А что однорукий?
— Спит, — сказал хозяин. Он поджал губы и потрогал пальцами натеки клея на столе. — Н-да...
— Спасибо, Алек, — сказал я. — Идите пока, и пусть все будет тихо. Пусть все спят.
Хозяин покачал головой.
— Уже не выйдет. Мозес уже встал, у него свет... Ладно, я пойду. А Кайсу я запру... хотя она еще ничего не знает.
— И пусть не знает, — сказал я.
Хозяин вышел. Я с наслаждением выпил кофе, отодвинул тарелку с сандвичами и снова закурил. Когда я видел Олафа последний раз? Я играл на бильярде, он танцевал с чадом. Это было еще до того, как разошлись картежники. А они разошлись, когда пробило половину чего-то. Сразу после этого Мозес объявил, что ему пора спать. Ну, это время будет нетрудно установить. Но вот насколько раньше этого времени я в последний раз видел Олафа? А ведь, пожалуй, незадолго. Ладно, это мы установим. Теперь так: ожерелье Кайсы, записка дю Барнстокра, слышали ли что-нибудь соседи Олафа — дю Барнстокр и Симонэ...
Я только-только начал чувствовать, что у меня вырисовывается какой-то план расследования, как вдруг услышал глухие и довольно сильные удары в стену из номера-музея. Я даже тихонько застонал от бешенства. Я сбросил пиджак, засучил рукава и осторожно, на цыпочках, вышел в коридор. По физиономии, по щекам, мельком подумал я. Я ему покажу шуточки...
Я распахнул дверь и пулей влетел в номер-музей. Там было темно, и я быстро включил свет. Номер был пуст, и стук вдруг прекратился, но я чувствовал, что здесь кто-то есть.
— Вылезай! — яростно рявкнул я.
В ответ раздалось глухое мычание. Я присел на корточки и заглянул под стол. Там, втиснутый между тумбочками, в страшно неудобной позе, обмотанный веревкой и с кляпом во рту, сидел, скрючившись в три погибели, опасный гангстер, маньяк и садист Хинкус и таращил на меня из сумрака слезящиеся мученические глаза. Я выволок его на середину комнаты и вырвал изо рта кляп.
— Что это значит? — спросил я.
В ответ он принялся кашлять. Он кашлял долго, с надрывом, с сипением, он отплевывался во все стороны, он охал и хрипел. Я заглянул в туалетную, взял бритву Погибшего Альпиниста и разрезал на Хинкусе веревки. Бедняга так затек, что не мог даже поднять руку и вытереть физиономию. Я дал ему воды. Он жадно выпил и наконец подал голос: сложно и скверно выругался. Я помог ему встать и усадил его в кресло. Бормоча ругательства, плачевно сморщив лицо, он принялся ощупывать свою шею, запястья, бока.
— Что с вами случилось? — спросил я.
— Что случилось... — пробормотал он. — Сами видите, что случилось! Связали, как барана, и сунули под стол...
— Кто?
— Почем я знаю? — сказал он мрачно, и вдруг его всего передернуло. — Бог ты мой! — пробормотал он. — Выпить бы... У вас нет чего-нибудь выпить, инспектор?
— Нет, — сказал я. — Но будет. Как только вы ответите на мои вопросы.
Он с трудом поднял левую руку и отогнул рукав.
— А, черт, часы раздавил, сволочь... — пробормотал он. — Сколько сейчас времени, инспектор?
— Час ночи, — ответил я.
— Час ночи... — повторил он. — Час ночи... — Глаза у него остановились. — Нет, — сказал он и поднялся. — Надо выпить. Схожу в буфетную и выпью.
Легким толчком в грудь я усадил его снова.
— Успеется, — сказал я.
— Кто вы такой, чтобы распоряжаться? — в полный голос взвизгнул он.
— Не орите, — сказал я. — Я полицейский инспектор. А вы на подозрении, Хинкус.
— На каком еще подозрении? — спросил он, сразу сбавив тон.
— Слушайте, Хинкус, — сказал я. — В отеле произошло убийство. Так что лучше отвечайте на мои вопросы.
Некоторое время он молча смотрел на меня, приоткрыв рот.
— Убийство... — повторил он как бы разочарованно. — Вот те на! А только я-то здесь при чем? Меня самого без малого укокошили... Я сидел себе на крыше, дремал. Вдруг чувствую, душат, валят, а больше ничего не помню. Очнулся под этим паршивым столом, чуть с ума не сошел, думал, заживо похоронили. Принялся стучать. Стучал-стучал, никто не идет. Потом вы пришли. Вот и все.
— Вы можете сказать, когда примерно вас схватили?
Он задумался и некоторое время сидел молча. Потом он вытер ладонью рот, посмотрел на пальцы, его снова передернуло, и он вытер ладонь о штанину.
— Ну? — сказал я.
Он поднял на меня тусклые глаза.
— Что?
— Я спрашиваю, когда примерно вас...
— А... Да что-то около девяти. Последний раз, когда я смотрел на часы, было восемь сорок.
— Дайте сюда ваши часы, — сказал я.
Он послушно отстегнул часы и протянул мне. Я заметил, что запястье у него покрыто сине-багровыми пятнами.
— Разбиты они, — сообщил он.
Часы были не разбиты, они были раздавлены. Часовая стрелка была отломана, а минутная показывала сорок три минуты.
— Кто это был? — снова спросил я.
— Откуда мне знать? Я же говорю, что задремал.
— И не проснулись, когда вас схватили?
— Меня схватили сзади, — угрюмо произнес он. — Нет у меня глаз на заду.
— А ну, поднимите подбородок!
Он мрачно смотрел на меня исподлобья, и я понял, что я на верном пути. Я взял его двумя пальцами за челюсть и толчком вздернул его голову. Бог его знает, что означали эти синяки и царапины на его худой жилистой шее, но я уверенно сказал:
— Перестаньте лгать, Хинкус. Вас душили спереди, и вы его видели. Кто это был?
Дернув головой, он освободился.
— Идите к черту, — прохрипел он. — К дьяволу. Не ваше собачье дело. Кого бы здесь ни стукнули, я к этому отношения не имею, а на остальных мне наплевать... И мне нужно выпить! — заорал он вдруг. — У меня все болит, понимаете вы это, полицейская балда?
По-видимому, он был прав. В чем бы он ни был замешан, к убийству он отношения не имел, во всяком случае, прямого.
— Ладно, — сказал я и поднялся. — Пойдемте.
— Куда?
— За выпивкой, — сказал я.
Мы вышли в коридор. Он пошатывался и цеплялся за мой рукав. Мне было интересно, как он отреагирует, увидев наклейки на двери Олафа, но он ничего не заметил, ему явно было не до того. Я провел его в бильярдную, нашел на подоконнике полбутылки бренди, оставшиеся с вечера, и подал ему. Он жадно схватил бутылку и надолго присосался к горлышку.
Я смотрел на него. Можно было, конечно, предположить, что он в сговоре с убийцей, что все это задумано для отвода глаз, тем более что он приехал вместе с Олафом, можно было даже предположить, что он и есть убийца и что сообщники потом связали его для создания алиби, но я чувствовал, что это слишком сложно для правды. То есть с ним, конечно, явно не все было в порядке, никаким туберкулезником он не был, не был он, видимо, и ходатаем по делам несовершеннолетних, и оставался открытым вопрос, для чего он торчал на крыше... Меня вдруг осенило. Я вспомнил все эти истории с душем, с трубкой, с таинственными записками и вспомнил, каким зеленым и напуганным был Хинкус, когда днем спускался с крыши.
— Слушайте, Хинкус, — мягко сказал я. — Тот, кто вас схватил... Ведь вы видели его и раньше, днем?
Он дико взглянул на меня и снова присосался к бутылке.
— Так, — сказал я. — Ну, пойдемте. Я запру вас в номере. Бутылку можете взять с собой.
— А вы? — хрипло спросил он.
— Что я?
— Вы уйдете?
— Естественно, — сказал я.
— Послушайте, — сказал он. — Послушайте, инспектор... — Глаза у него бегали, он искал, что сказать. — Вы... Может быть, я пойду с вами? Я не убегу, и... ничего... клянусь вам...
— Вы боитесь остаться один в номере? — спросил я.
— Да, — ответил он.
— Но ведь я вас запру, — сказал я. — И ключ унесу с собой...
В каком-то отчаянии он махнул рукой.
— Это не поможет, — пробормотал он.
— Ну-ну, Хинкус, — строго сказал я. — Будьте же мужчиной! Что вы расклеились, как старая баба!
Он ничего не ответил и только крепче прижал бутылку к груди обеими руками. Я отвел его в номер и, еще раз пообещав навестить, запер. Ключ я действительно вынул и сунул в карман. Я чувствовал, что Хинкус — это неразработанная жила и что им еще придется заниматься. Я ушел не сразу. Я постоял несколько минут у дверей, приложив ухо к замочной скважине. Слышно было, как булькает жидкость, потом скрипнула кровать, потом раздались частые прерывистые звуки. Я не сразу догадался, что это, а потом понял: Хинкус плакал.
Я оставил его наедине с совестью и направился к дю Барнстокру. Старик открыл мне немедленно. Он был страшно возбужден. Он даже не предложил мне сесть. Комната была полна сигарного дыма.
— Мой дорогой инспектор! — немедленно начал он. — Мой уважаемый друг! Я чувствую себя чертовски неловко, но дело зашло слишком далеко. Я должен признаться вам в одной своей маленькой провинности...
— Что вы убили Олафа Андварафорса? — мрачно пошутил я.
Он содрогнулся и всплеснул руками.
— О боже! Нет! Я в жизни своей никого не тронул пальцем! Кэль идэ! Нет! Я хочу только чистосердечно признаться в том, что регулярно мистифицировал публику в нашем отеле... — Он прижал руки к груди, обсыпая халат сигарным пеплом. — Поверьте, поймите меня правильно, это были просто шутки! Это у меня профессиональное, я обожаю атмосферу таинственности, мистификации, всеобщего недоумения... Никакого злого умысла, уверяю вас! Никакой корысти...
— Какие именно шутки вы имеете в виду? — спросил я сухо.
— Н-ну... Все эти маленькие розыгрыши по поводу тени Погибшего Альпиниста. Ну там туфли, которые я сам у себя украл и сунул к нему под кровать... Шутка с душем...
— Стол у меня испоганили тоже вы? — спросил я.
— Стол? — Он растерянно посмотрел на меня, потом оглянулся на свой собственный стол.
— Да, стол. Залили клеем.
— Н-нет, — испуганно сказал он. — Клеем... стол... Нет-нет, это не я, клянусь вам! — Он снова прижал руки к груди. — Вы поймите, инспектор, ведь все, что я делал, было совершенно невинно, я никому не причинял ни малейшего ущерба... Мне даже казалось, что это всем нравится, а наш дорогой хозяин так прекрасно мне подыгрывал...
— Хозяин был с вами в сговоре?
— Нет, что вы! — Он замахал на меня руками. — Я имею в виду, что он... что ему это, в общем, нравилось...
— Понятно, — сказал я. — А следы в коридорах?
Лицо дю Барнстокра сделалось серьезным.
— Нет-нет, — сказал он. — Это не я. Но я знаю, о чем вы говорите. Я это видел однажды. Это было еще до вашего приезда. Мокрые следы босых ног, они шли с лестничной площадки и вели, как это ни глупо, в номер-музей...
— Хорошо, — сказал я. — Оставим это. Еще один вопрос. Записка, которую вам якобы подбросили, — это тоже ваш розыгрыш, как я понимаю?
— Тоже не мой, — сказал дю Барнстокр с достоинством. — Передавая вам эту записку, я рассказывал чистую правду.
— Минуточку, — сказал я. — Значит, дело было так. Олаф вышел, вы остались сидеть. Кто-то постучал в дверь, вы откликнулись, потом глянули и увидели на полу у дверей записку. Так?
— Так.
— Минуточку, — повторил я. Я ощутил приближение новой мысли. — Позвольте, господин дю Барнстокр, а почему вы, собственно, решили, что записка адресована именно вам?
— Совершенно с вами согласен, — сказал дю Барнстокр. — Но ведь тот, кто постучал, слышал мой голос, то есть знал, что я здесь... Вы меня понимаете? Во всяком случае, когда наш бедный Олаф вернулся, я немедленно показал ему эту записку...
— Так, — сказал я. — И что же Олаф?
— Прочел, пожал плечами, и мы тут же продолжили игру. Он оставался совершенно спокоен, флегматичен и больше ни разу не вспомнил об этой записке... А вы полагаете, эта записка действительно...
— Все может быть, — сказал я. Мы помолчали. — А теперь расскажите, что вы делали, начиная с того момента, как Мозесы ушли спать.
— Извольте, — сказал дю Барнстокр. — Я ожидал этого вопроса и специально восстановил в памяти всю последовательность своих действий. Дело было так. Когда все разошлись, а было это примерно в половине десятого...
— Одну минуту, — прервал я его. — Скажите сначала мне вот что. Кто находился в столовой между половиной девятого и половиной десятого?
Дю Барнстокр взялся за лоб длинными белыми пальцами.
— М-м-м... — произнес он. — Это будет посложнее. Я ведь был занят игрой... Ну, естественно, Мозес, хозяин... Время от времени карту брала госпожа Мозес... Это у нас за столиком... Брюн и Олаф танцевали, а потом... нет, пардон, еще до этого... танцевали госпожа Мозес и Брюн... Но вы понимаете, мой дорогой инспектор, я совершенно не в состоянии установить, когда это было — в половине девятого, в девять... О! Часы пробили девять, и я, помнится, оглядел зал и подумал, как мало народу осталось. Играла музыка, и зал был пуст, только танцевали Брюн с Олафом... Вы знаете, это, пожалуй, единственное ясное впечатление, которое осталось у меня в памяти.
— Так, — сказал я. — А хозяин и господин Мозес хоть раз выходили из-за стола?
— Нет, — сказал он уверенно. — Оба они оказались чрезвычайно азартными партнерами.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь вернемся к вам. Итак, после того, как все разошлись, вы посидели еще некоторое время за карточным столиком, упражняясь в карточных фокусах...
— Упражняясь в фокусах? А, вполне возможно. Иногда в задумчивости я даю волю своим пальцам, это происходит неосознанно. Да. Затем я решил выкурить сигару и направился сюда, к себе в номер. Я закурил сигару, сел в это кресло и, признаться, вздремнул. Проснулся я словно бы от какого-то толчка — я вдруг вспомнил, что в десять часов обещал реванш бедному Олафу. Я взглянул на часы. Точного времени я не помню, но было самое начало одиннадцатого, и я с облегчением понял, что опоздаю ненамного. В коридоре, инспектор, было пусто, это я помню. Я постучал в дверь к Олафу — никто не отозвался, и я понял, что господин Олаф сам забыл о реванше. Я честно прождал до одиннадцати, читая вот эту книгу, а в одиннадцать лег спать. И вот что интересно, инспектор. Незадолго до того, как вы с хозяином принялись шуметь и стучать в коридоре, меня разбудил стук в мою дверь. Я открыл, но никого не оказалось. Я лег снова и больше уже не смог заснуть.
— Угу, — сказал я. — Понятно. Значит, до одиннадцати часов, когда вы легли спать, не произошло ничего существенного... не было никакого шума, движения?
— Нет, — сказал дю Барнстокр. — Ничего.
— А где вы были? Здесь или в спальне?
— Здесь, сидел в этом кресле.
— Угу, — сказал я. — И последний вопрос. Вчера до обеда вы не разговаривали с Хинкусом?
— С Хинкусом?.. А, это такой маленький, жалкий... Постойте, мой милый друг... Да, конечно! Мы же все вместе стояли возле душа, помните? Господин Хинкус был раздражен ожиданием, и я успокоил его каким-то маленьким фокусом. Ах да, леденцы! Он очень забавно растерялся тогда. Обожаю такие мистификации.
— А после этого вы с ним не разговаривали?
Дю Барнстокр задумчиво сложил губы куриной гузкой.
— Нет, — сказал он. — Насколько мне помнится, нет.
— И вы не поднимались на крышу?
— На крышу? Нет. Нет-нет. На крышу я не поднимался.
Я встал.
— Благодарю вас, господин дю Барнстокр. Вы оказали следствию помощь. Сейчас советую вам принять снотворное и лечь спать.
— Я попытаюсь, — с готовностью сказал дю Барнстокр.
Я пожелал ему спокойной ночи и вышел. Я намеревался разбудить чадо, но тут я увидел, как в конце коридора быстро и бесшумно захлопнулась приоткрытая дверь номера Симонэ. Я немедленно повернул туда.
Я вошел, не постучавшись, и сразу понял, что поступил правильно. Через открытую дверь спальни я увидел, как унылый шалун, прыгая на одной ноге, сдирает с себя брюки. Это было тем более глупо, что в обеих комнатах номера горел свет.
— Не трудитесь, Симонэ, — произнес я угрюмо. — Все равно вы не успеете развязать галстук.
Симонэ обессиленно опустился на кровать. Челюсть у него тряслась, глаза вылезли из орбит. Я вошел в спальню и остановился перед ним, засунув руки в карманы. Некоторое время мы молчали. Я не сказал больше ни слова, я просто смотрел на него, давая ему время осознать, что он пропал. А он под моим взглядом все более сникал, голова его все глубже уходила в плечи, волнистый унылый нос становился все более унылым. Наконец он не выдержал.
— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — объявил он надтреснутым голосом.
— Бросьте, Симонэ, — сказал я с отвращением. — А еще физик. Какие здесь в задницу адвокаты!
Он вдруг схватил меня за полу пиджака и, заглядывая мне в глаза снизу вверх, просипел:
— Думайте что хотите, Петер, но я вам клянусь: я не убивал ее.
Наступила моя очередь присесть. Я нащупал за собой стул и сел.
— Подумайте сами, зачем это мне? — страстно продолжал Симонэ. — Ведь должны быть мотивы... Никто не убивает просто так... Тем более такое зверство, такой кошмар... Клянусь вам! Она была уже совсем холодная, когда я обнял ее!
На несколько секунд я закрыл глаза. Так. В доме был еще один труп. На этот раз женщина.
— Вы же отлично знаете, — горячечно бормотал Симонэ, — преступлений просто так не бывает. Нужен мотив... Вы же меня знаете, Петер! Посмотрите на меня — разве я похож на убийцу?
— Стоп, — сказал я. — Заткнитесь на минуту. Подумайте хорошенько и расскажите все по порядку.
Он не стал думать.
— Пожалуйста, — с готовностью сказал он. — Но вы должны поверить мне, Петер. Все, что я расскажу, будет истинная правда и только правда. Дело было так. Она и раньше давала мне понять, только я не решался... А в этот раз вы накачали меня бренди, и я решился. И вот часов в одиннадцать, когда все угомонились, я вышел и тихонько спустился вниз. Вы с хозяином несли какую-то чепуху в каминной, что-то там о познании природы, обычная ерунда... Я тихонько прошел мимо и прокрался к ее номеру. У старика света не было, у нее — тоже. Темно было, хоть глаз выколи, но я различил ее силуэт. Она сидела на кушетке, прямо напротив двери. Я тихонько ее окликнул, она не ответила. Тогда, сами понимаете, я сел рядом с ней и, сами понимаете, обнял... Бр-р-р-р! Я даже поцеловать ее не успел! Она была совершенно мертвая. И этот оскал... Я не помню, как я оттуда вылетел. По-моему, я там всю мебель поломал... Я клянусь вам, Петер, поверьте честному человеку...
— Наденьте брюки, — сказал я с тихим отчаянием. — Приведите себя в порядок и следуйте за мной.
— Куда? — спросил он с ужасом.
— В тюрьму! — гаркнул я. — В карцер! В башню пыток, идиот!
— Сейчас, — сказал он. — Сию минуту. Я просто не понял вас, Петер.
Мы спустились в холл навстречу вопрошающему взгляду хозяина. Хозяин сидел за журнальным столиком, положив перед собой тяжелый многозарядный винчестер. Я знаком приказал ему оставаться на месте и свернул в коридор, на половину Мозесов. Лель, лежавший на пороге комнаты незнакомца, проворчал нам что-то неприязненное. Симонэ семенил за мною следом, время от времени судорожно вздыхая.
Я решительно толкнул дверь в номер госпожи Мозес и остолбенел. В комнате горел розовый торшер, а на диване, прямо напротив двери, в позе мадам Рекамье возлежала в шелковой пижаме очаровательная госпожа Мозес и читала книгу. Увидев меня, она удивленно подняла брови, но, впрочем, тут же очень мило улыбнулась. Симонэ за моей спиной издал странный звук — что-то вроде «а-ап!».
— Прошу прощения, — еле ворочая языком, проговорил я и со всей возможной стремительностью закрыл дверь. Затем я повернулся к Симонэ и неторопливо, с наслаждением взял его за галстук.
— Клянусь! — одними губами произнес Симонэ. Он был на грани обморока. Я отпустил его.
— Вы ошиблись, Симонэ, — сухо сказал я. — Пошли.
Прежним порядком мы проследовали в мой номер. Войдя, Симонэ бросился в кресло, на секунду закрыл лицо ладонями, а затем принялся стучать себя по черепу кулаками, как развеселившийся шимпанзе.
— Спасен! — бормотал он с идиотской улыбкой. — Ура! Снова живу! Не таюсь, не прячусь! Ура!
Потом он положил руки на край стола, уставился на меня круглыми глазами и произнес шепотом:
— Но ведь она была мертва, Петер! Я клянусь вам! Она была убита, и мало того...
— Ерунда, — сказал я холодно. — Вы были пьяны, ошиблись дверью...
— Нет-нет, — возразил Симонэ, мотая головой. — Я был пьян — это верно, но тут что-то нечисто, тут что-то не так... Скорее уж это был кошмар, бред. Я глаз не сомкнул все это время, то раздевался, то одевался...
— Где вы находились все это время?
— У себя. Я больше не выходил из номера.
— В какой именно комнате вашего номера вы находились?
— То в одной, то в другой... Честно говоря, пока вы допрашивали Олафа, я пытался подслушивать и сидел в спальне... — Глаза его вдруг снова выкатились. — Постойте-ка, — сказал он. — Но если она жива... — Некоторое время он молчал, глядя на меня круглыми глазами и покусывая нижнюю губу. — Что случилось?
— Убит Олаф, — сказал я.
— Как убит? Вы же только что были у него в номере... Я сам слышал, как вы с ним там разговаривали.
— Я разговаривал не с ним, — сказал я. — Олаф мертв. Поэтому постарайтесь поточнее вспомнить все, о чем я вас спрашиваю. Когда вы вернулись в свой номер?
Симонэ вытер покрытый испариной лоб. Лицо у него сделалось несчастным.
— Безумие какое-то! — пробормотал он. — Сумасшедший бред... Сначала то, теперь это...
Я применил старый, испытанный прием. Пристально глядя на Симонэ, я сказал:
— Перестаньте крутить. Отвечайте на мои вопросы.
Симонэ мгновенно ощутил себя подозреваемым, и все его эмоции тут же исчезли. Он перестал думать о госпоже Мозес. Он перестал думать о бедном Олафе. Теперь он думал только о себе.
— Что вы этим хотите сказать? — пробормотал он. — Что это значит — «перестаньте крутить»...
— Это значит, что я жду ответа, — сказал я. — Когда точно вы вернулись в свой номер?
Симонэ преувеличенно оскорбленно пожал плечами.
— Извольте, — сказал он. — Смешно, конечно, и дико, но... пожалуйста. Извольте. Из бильярдной я вышел без десяти десять. С точностью плюс-минус одна минута. Я прошел в спальню, разделся... — Он вдруг остановился. — А вы знаете, Петер... В это время Олаф был еще жив. За стеной спальни двигали мебель. Голосов я не помню. Не было голосов. Но что-то там двигалось. Помнится, я показал стене язык и подумал: вот так-то, белокурая бестия, ты ляжешь баиньки, а я пойду к моей Ольге... Или что-то в этом духе. Это было, следовательно, примерно без пяти десять. Плюс-минус три минуты.
— Так. Дальше.
— Дальше... Дальше я пошел в туалетную комнату, побрился, вымылся до пояса... Короче говоря, в следующий раз я посмотрел на часы, когда вышел из туалетной. Было около половины одиннадцатого.
— Вы остались в спальне?
— Да, одевался я в спальне. Но больше я уже ничего не слышал. А если и слышал, то не обратил внимания. Одевшись, я вышел в гостиную и стал ждать. И я клятвенно утверждаю, что после вечеринки Олафа в глаза не видел.
— Верю, — сказал я. — Теперь скажите: когда вы в последний раз разговаривали с Хинкусом?
— Гм... Да я, пожалуй, вообще с ним никогда не разговаривал. Не представляю, о чем бы я мог с ним разговаривать.
— А когда вы его в последний раз видели?
Симонэ прищурился, вспоминая.
— Около душа? — произнес он с вопросительной интонацией. — Да нет, что это я! Он же обедал вместе со всеми, вы его тогда привели с крыши... А что с ним случилось?
— Ничего особенного, — небрежно сказал я. — Еще один вопрос. Кто, по-вашему, разыгрывал все эти штучки с душем, с пропавшими туфлями...
— Понимаю, — сказал Симонэ. — По-моему, начал это дю Барнстокр, а поддерживали его все, кому не лень.
— И вы?
— И я. Я заглядывал в окна к госпоже Мозес. Обожаю такие шутки... — Он заржал было своим могильным смехом, но тут же спохватился и поспешно сделал серьезное лицо.
— И больше ничего? — спросил я.
— Ну почему же ничего? Я звонил Кайсе из пустых номеров, я устраивал «посещения утопленника»...
— То есть?
— То есть бегал по коридорам босиком с мокрыми ногами...
— А часы Мозеса — ваша работа? — спросил я.
— Какие часы Мозеса? Золотые такие? Луковица?
Мне захотелось его ударить.
— Да, — сказал я. — Луковица. Вы их сперли?
— За кого вы меня принимаете? — возмутился Симонэ. — Что я вам, воришка?
— Нет-нет, не воришка, — сказал я, сдерживаясь. — Вы их утащили в шутку. Устроили «посещение Багдадского Вора».
— Слушайте, Петер, — сказал Симонэ очень серьезно. — Я вижу, что с этими часами тоже что-то произошло. Так вот я их не трогал. Но я их видел. Да и все, наверное, видели...
— Хорошо, — сказал я. — Оставим это. Теперь у меня к вам вопрос как к специалисту. — Я положил перед ним чемодан Олафа и откинул крышку. — Что это может быть, как по-вашему?
Симонэ быстро оглядел прибор, осторожно извлек его из чемодана и, посвистывая сквозь зубы, принялся рассматривать со всех сторон. Потом он взвесил его в руках и так же осторожно вложил обратно в чемодан.
— Не моя область, — сказал он. — Судя по тому, как это компактно и добротно сделано, это что-то либо военное, либо космическое. Не знаю. Где вы это взяли? У Олафа?
— Да, — сказал я.
— Подумать только! — пробормотал он. — У этой дубины... Впрочем, пардон. На кой черт здесь верньеры? Очень странный агрегат... — Он посмотрел на меня. — Если хотите, Петер, я могу покрутить эти колесики и винтики. Но имейте в виду, это очень нездоровое занятие.
— Не надо, — сказал я. — Дайте сюда. — Я закрыл чемодан.
— Правильно, — одобрил Симонэ, откидываясь в кресле. — Это надо отдать экспертам. Я даже знаю кому... Между прочим, почему вы не вызовете специалистов?
Я коротко объяснил ему про обвал.
— Все одно к одному, — уныло произнес он. — Мне можно идти?
— Да, — сказал я. — Идите и ложитесь спать.
Он ушел. Я взял чемодан и поискал, куда его можно спрятать. Спрятать было некуда. «Военное или космическое, — подумал я. — Только этого мне и не хватало. Политическое убийство, шпионаж, диверсия... Тьфу, глупость! Если бы убили из-за этого чемодана, чемодан бы унесли... Куда же мне его деть?» Тут я вспомнил про хозяйский сейф и, взяв чемодан под мышку, спустился вниз.
Хозяин расположился за столиком с бумагами и арифмометром. Винчестер был у него под рукой — прислонен рядом к стене.
— Что новенького? — спросил я.
— Да ничего особенно хорошего, — ответил он с виноватым видом. — Пришлось мне объяснить Мозесу, что произошло.
— Зачем?
— Он с бешеной силой рвался к вам наверх, шипел, что никому не позволит врываться среди ночи к его жене. Я просто не знал, как его остановить, и объяснил, что к чему...
— Плохо, — сказал я. — Но это я сам виноват. А он что?
— А ничего. Выкатил на меня свои глазищи, помолчал с полминуты, а потом стал орать: кого это я поселил на его территории, да как посмел...
— Ну, ладно, — сказал я. — Вот что, Алек. Дайте мне ключ от вашего сейфа, я спрячу туда вот этот чемодан, а ключ, вы уж извините, оставлю у себя. Во-вторых, мне нужно допросить Кайсу. А в-третьих, я очень хотел бы кофе.
— Пойдемте, — сказал хозяин.
Глава 9
Я выпил кружку кофе и допросил Кайсу. Кофе был прекрасный, но от Кайсы я почти ничего не добился. Она все время засыпала на стуле, а когда я ее будил, немедленно спрашивала: «Чего это?» Однако мне удалось выяснить, что Олаф выпросил у нее бусы на память и что произошло это почти сразу после обеда, когда Кайса сносила вниз и мыла посуду. В общем, я отправил ее спать, а сам вышел в холл и принялся за хозяина.
— Что вы обо всем этом думаете, Алек? — спросил я.
Он с удовольствием отодвинул арифмометр и с хрустом расправил могучие плечи.
— Я думаю, Петер, что в самом скором времени мне придется дать отелю другое название.
— Вот как? — сказал я. — А что это будет за название?
— Еще не знаю, — ответил хозяин. — И это меня несколько беспокоит. Через несколько дней моя долина будет кишеть репортерами, и к этому времени я должен быть во всеоружии. Конечно, многое будет зависеть от того, к каким выводам придет официальное следствие, но ведь к частному мнению владельца пресса не может не прислушаться...
— У владельца уже есть частное мнение? — удивился я.
— Ну, может быть, не совсем правильно называть это мнением... Я все-таки механик-самоучка, поэтому ощущения мои, как правило, возникают вместо выводов. А вы полицейский инспектор. У вас ощущения возникают в результате выводов, когда выводы вас не удовлетворяют. Когда они вас обескураживают. Словом, задавайте ваши вопросы.
Неожиданно для себя — уж очень я отчаялся и устал — я рассказал ему о Хинкусе. Он слушал, кивая лысой головой.
— Да, — сказал он. — Вот видите, и Хинкус тоже...
Обронив это таинственное замечание, он обстоятельно и без всякого понуждения рассказал, что делал после окончания карточной игры. Впрочем, знал он очень мало. Олафа в последний раз он видел примерно тогда же, когда и я. В половине десятого он спустился вниз вместе с Мозесами, покормил Леля, выпустил его погулять, задал трепку Кайсе за неторопливость, а тут появился я. Возникла идея посидеть у камина с горячим портвейном. Он отдал распоряжение Кайсе и направился в столовую, чтобы выключить там музыку и свет.
— Насколько я помню, все было в порядке. Все двери верхнего этажа были закрыты, и стояла тишина. Я вернулся в буфетную, разлил портвейн по стаканам, и в эту минуту произошел обвал. Если вы помните, я занес вам портвейн, а сам подумал: пойду-ка я позвоню в Мюр. У меня уже тогда появилось ощущение, что дело швах. Позвонив, я вернулся к вам в каминную, и больше мы не разлучались.
Я разглядывал его сквозь прикрытые веки. Да, он был очень крепким мужчиной. И, вероятно, у него хватило бы силы свернуть шею Олафу, особенно если Олаф был предварительно отравлен. И он, хозяин отеля, как никто другой, располагал возможностями отравить любого из нас. Более того, у него мог быть запасной ключ от номера Олафа. Третий ключ... Все это он мог. Но кое-чего он не мог. Он не мог выйти из номера через дверь и запереть ее изнутри. Он не мог выскочить через окно, не оставив следов на подоконнике, не оставив следов на карнизе и не оставив следов — очень глубоких и очень заметных следов — внизу под окном... Между прочим, этого никто не смог бы сделать...
— Вы мне разрешите полюбопытствовать, — сказал хозяин, — зачем вы с Симонэ заходили к госпоже Мозес?
— А, пустяки, — сказал я. — Физик перепил, и ему почудилось бог знает что...
— Вы не скажете мне, что именно?
— Да вздор! — сказал я с досадой, пытаясь ухватить за хвостик какую-то любопытную мысль, проскользнувшую у меня в сознании за несколько секунд до этого. — Вы меня сбили, Алек. Ну, ладно, потом вспомню... Теперь насчет Хинкуса. Попытайтесь вспомнить, кто выходил из столовой между половиной девятого и девятью.
— Я, конечно, могу попытаться, — мягко сказал хозяин, — но ведь вы сами обратили мое внимание на тот факт, что Хинкус безумно напуган этим, скажем, существом, которое его связало.
— Я не могу сейчас заниматься мистикой, фантастикой и прочей философией, — сказал я с раздражением. — Просто Хинкус того... — Я постучал себя по темени.
— Ну, хорошо, хорошо, — произнес хозяин примирительно. — Не будем спорить об этом. Итак, кто выходил из зала между половиной девятого и девятью? Во-первых, Кайса. Она приходила и уходила. Во-вторых, Олаф. Он тоже приходил и уходил. В-третьих, ребенок дю Барнстокра... Впрочем, нет. Ребенок исчез позже, вместе с Олафом...
— Когда это было? — быстро спросил я.
— Точного времени я, естественно, не помню, но хорошо помню, что мы тогда играли и продолжали играть еще некоторое время после их ухода.
— Это очень интересно, — сказал я. — Но об этом после. Так. Кто еще выходил?
— Да, собственно, остается одна только госпожа Мозес... Гм... — Он сильно поскреб ногтями обширную щеку. — Нет, — сказал он решительно. — Не помню. Я хорошо помню, что госпожа Мозес танцевала с ребенком, и хорошо помню, что потом она подсела к нам и даже играла. Но выходила ли она... Нет, я не видел. К сожалению.
— Ну что ж, и на том спасибо, — сказал я рассеянно. Я уже думал о другом. — А ребенок, стало быть, ушел с Олафом, и больше они не возвращались, так?
— Именно так.
— Спасибо, — сказал я и встал. — Я пойду. Да, еще один вопрос. Вы видели Хинкуса после обеда?
— После обеда? Нет.
— Ах да, вы же играли... А до обеда?
— До обеда я видел его несколько раз. Я видел его утром, когда он завтракал... Потом он из моей конторы давал телеграмму в Мюр, потом... Да! Потом он спросил меня, как пройти на крышу, и сказал, что будет загорать... Ну и все, кажется. Нет, еще раз я видел его днем в буфетной, он забавлялся с бутылкой бренди.
Тут мне показалось, что я поймал ускользнувшую было мысль.
— Слушайте, Алек, я совсем забыл, — сказал я. — Как записался у вас Олаф?
— Олаф Андварафорс, государственный служащий, в отпуск на десять дней, один.
Нет, это была не та мысль.
— Спасибо, Алек, — сказал я и снова сел. — Теперь займитесь своими делами, а я буду сидеть и думать.
Я обхватил голову руками и стал думать. Что же у меня есть? Мало, чертовски мало. Я узнал, что Олаф ушел из столовой между девятью и половиной десятого и больше в зал не возвращался и что вместе с Олафом ушел этот самый ребенок. Таким образом, насколько можно пока судить, чадо — это последний человек, который видел Олафа живым. Значит, Олаф убит где-то между началом десятого и началом первого. Ничего себе промежуточек. Впрочем, Симонэ утверждает, будто без пяти десять в комнате Олафа было слышно какое-то движение, а примерно в десять минут одиннадцатого никто в номере не отозвался на стук дю Барнстокра. Но это еще ничего не значит, Олаф мог в это время выйти. Я с досадой дернул себя за волосы. Олафа вообще могли убить не в номере. Нет, рано, рано делать выводы. Возьмемся-ка за чадо. Спросонок люди говорят иногда интересные вещи.
Стучать в номер к чаду пришлось долго и громко. Потом за дверью зашлепали босые ноги, и сердитый сипловатый голос осведомился: какого дьявола?
— Откройте, Брюн, это я, Глебски, — сказал я.
Последовало короткое молчание. Затем голос испуганно спросил:
— Вы что, свихнулись? Три часа ночи!
— Откройте, вам говорят! — прикрикнул я.
— А в чем дело?
— Вашему дядюшке плохо, — сказал я наугад.
— Ну да?.. Постойте, дайте штаны надеть...
Шлепанье босых ног удалилось. Я ждал. Потом ключ в замке повернулся, дверь распахнулась, и чадо шагнуло через порог.
— Не так быстро, — сказал я, придерживая его за плечо. — Ну-ка, зайдемте в номер...
Чадо явно еще не проснулось до конца и поэтому не проявило особенной строптивости. Оно позволило вернуть себя в номер и усадить на разоренную кровать. Я сел в кресло напротив. Несколько секунд чадо смотрело на меня сквозь свои огромные черные очки, и вдруг пухлые розовые губы его задрожали.
— Так плохо? — шепотом спросило оно. — Да не молчите же, скажите что-нибудь наконец!
С некоторым удивлением я был вынужден признать, что это дикое существо, по-видимому, любит своего дядю и боится за него. Я достал сигарету и сказал, закуривая:
— Нет, ваш дядя жив и здоров. Речь пойдет о другом.
— Но вы же сказали...
— Ничего я не говорил, вам приснилось. Вот что: быстро и немедленно говорите. Когда вы расстались с Олафом? Ну, живо!
— С каким Олафом? Что вам от меня надо?
— Когда и где вы в последний раз видели Олафа?
Чадо помотало головой.
— Ничего не понимаю. При чем здесь Олаф? Что с дядей?
— Дядя спит. Дядя жив и здоров. Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?
— Да что вы затвердили одно и то же? — возмутилось чадо. Оно постепенно приходило в себя. — И чего вы вообще вперлись ко мне посреди ночи?
— Я вас спрашиваю...
— А мне на вас плевать! Убирайся отсюда, а то я дядю позову! Фараон чертов!
— Хватит болтать! — гаркнул я. — Олаф убит. Я знаю, что после вас никто не видел его живым! Когда это было? Где? Живо! Ну?
Наверное, я был страшен. Чадо отшатнулось и, словно защищаясь, вытянуло руки ладонями вперед.
— Отвечайте, — сказал я спокойно. — Вы вышли с ним из столовой и направились... куда?
— Н-никуда... просто вышли в коридор...
— А потом?
Чадо молчало. Оно сидело, съежившись, на кровати под большим рукописным плакатом «Будем жестокими!» и молчало. Потом из-под черных очков по щекам потекли слезы.
— Слезы тоже не помогут, — сказал я холодно. — Говорите правду. Если вы будете лгать и изворачиваться, — я сунул руку в карман, — я надену на вас наручники и отправлю в Мюр. Дело идет об убийстве, вы понимаете это?
— Я понимаю... — едва слышно пролепетало чадо. — Я скажу... Мы вышли в коридор... А потом... Я плохо помню, память у меня паршивая. Он что-то сказал и ушел, а я... это...
— Ну? — сказал я.
— Это... это стыдно, — прошептало чадо. — И противно.
— Полиция, как и медицина, — наставительно произнес я, ощущая огромную неловкость, — не признает таких понятий, как «стыдно».
— Ну, ладно, — сказало вдруг чадо, гордо вздернув голову. — Хрен с вами. Дело было так. Сначала шутки: жених и невеста, мальчик или девочка... ну, вроде как вы со мной обращались... Он тоже, наверное, принял меня неизвестно за что... А потом, когда мы вышли, он принялся меня лапать. Мне стало противно, и пришлось дать ему по морде... по лицу...
— Ну? — сказал я, не глядя на него.
— Ну, он обиделся, обругал меня и ушел.
— Куда?
— Да откуда мне знать? Стану я смотреть, куда да зачем... Ушел по коридору. — Чадо махнуло рукой. — Не знаю, куда.
— А вы?
— А я... А что я? Все настроение пропало, противно, скукотища... Одно и оставалось — завалиться спать.
— Когда вы заснули?
— Не помню.
— Ну, хорошо, предположим, — сказал я. — А теперь подробно опишите все ваши действия до того момента, когда вы с Олафом удалились в коридор.
— Подробно? — спросило чадо.
— Да, со всеми подробностями.
— Ладно, — согласилось чадо, показав мелкие, острые, до голубизны белые зубы. — Значит, доедаю я десерт. Тут подсаживается ко мне в дрезину бухой инспектор полиции и начинает мне вкручивать, как я ему нравлюсь и насчет немедленного обручения...
Я скушал это, не моргнув глазом. Надеюсь, лицо у меня было достаточно каменное.
— Тут, на мое счастье, — продолжало чадо злорадно, — подплывает Мозесиха и хищно тащит инспектора танцевать. Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. Потом он хватает Мозесиху и волочет за портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге. И стало мне инспектора жалко, потому что парень он, в общем, неплохой, просто пить не умеет, а старый Мозес тоже уже хищно поглядывает на ту же портьеру. Тогда я встаю и приглашаю Мозесиху на пляс, причем инспектор рад-радешенек: видно, за портьерой он протрезвел...
— Кто в это время был в зале? — сухо спросил я.
— Все были. Олафа не было, Кайсы не было, а Симонэ наяривал в бильярд. С горя, что его инспектор отшил.
— Так, продолжайте, — сказал я.
— Ну, пляшу я с Мозесихой, она ко мне хищно прижимается, и тут у нее что-то лопается в туалете. Ах, говорит она, пардон, у меня авария. Ну, мне плевать, она со своей аварией уплывает в коридор, а на меня набегает Олаф...
— Постойте, когда это было?
— Ну уж пардон! Часы мне были ни к чему.
— Значит, госпожа Мозес вышла в коридор?
— Ну, я не знаю, в коридор, или к себе она пошла, или в пустой номер, — там рядом два пустых номера... Я же не знаю, какая у нее была авария, может быть, вы ей за портьерой весь корсет разнесли... Дальше рассказывать?
— Да.
— Пляшем это мы с Олафом, он отсыпает мне разные комплименты — фигура, мол, осанка, мол, походка... А потом говорит: пойдемте, говорит, я вам что-то интересненькое покажу. А мне что? Пожалуйста, можно и пойти... Тем более что в зале ничего интересненького я не вижу...
— А госпожу Мозес вы в зале видите в это время?
— Нет, она у себя в сухом доке, заделывает пробоины... Ну, выходим мы в коридор... А дальше вам уже рассказано.
— И госпожу Мозес вы больше не видели?
И тут произошла заминка. Крошечная такая заминочка, но я ее уловил.
— Н-нет, — сказало чадо. — Откуда? Мне было не до того.
Очень, очень мне мешали черные очки, и я твердо решил, что при втором допросе я эти очки сниму. Хотя бы и силой.
— Что вы делали днем на крыше? — спросил я резко.
— На какой еще крыше?
— На крыше отеля. — Я ткнул пальцем в потолок. — И не врите, я вас там видел.
— Идите-ка вы знаете куда? — ощетинилось чадо. — Что я вам, лунатик какой-нибудь, по крышам бегать?
— Значит, это были не вы, — примирительно сказал я. — Ну хорошо. Теперь насчет Хинкуса. Помните, такой маленький, вы его еще сначала спутали с Олафом... Когда вы его видели в последний раз?
— В последний?.. Это было, пожалуй, в коридоре, когда мы с Олафом вышли из столовой.
Я так и подскочил.
— Когда? — спросил я.
Чадо встревожилось.
— А что такого? — спросило оно. — Ничего такого не было... Только это мы выскочили из зала, я смотрю, Хинкус сворачивает на лестницу...
— Вы уверены, что это был Хинкус?
Чадо пожало плечами.
— Мне показалось, что Хинкус... Правда, он сразу свернул налево, на лестничную площадку... Но все равно — Хинкус, кому же еще быть? Маленький такой, сутулый...
— Стоп! — сказал я. — Он был в шубе?
— Да... В этой своей дурацкой шубе до пят, и на ногах что-то белое... А что такое? — Чадо перешло на шепот. — Это он убил, да? Хинкус?
— Нет-нет, — сказал я.
Неужели Хинкус врал? Неужели это все-таки инсценировка? Часы раздавили, переведя стрелки назад... а Хинкус сидел под столом и хихикал, а потом ловко разыграл меня и сейчас хихикает у себя в номере... а его сообщник хихикает где-то в другом месте. Я вскочил.
— Сидите здесь, — приказал я. — Не смейте выходить из номера. Имейте в виду, я с вами еще не закончил.
— А можно, я пойду к дяде? — спросило чадо дрожащим голосом.
Я поколебался, потом махнул рукой.
— Идите.
Выскочив в коридор, я свернул к номеру Хинкуса, отпер дверь и ворвался внутрь. Везде горел свет: в прихожей, в туалетной, в спальне. Сам Хинкус, оскаленный, мокрый, сидел на корточках за кроватью. Посредине комнаты валялся сломанный стул, и Хинкус сжимал в руке одну из ножек.
— Это вы? — сказал он хрипло и выпрямился.
— Да! — сказал я. Вид его и какое-то безумное выражение налитых кровью глаз снова поколебали мое убеждение, что он врет и притворяется, но я все-таки сказал свирепо: — Мне надоело слушать вранье, Хинкус! Вы сказали, что вас схватили в восемь сорок. Но вас видели в коридоре после девяти! Вы будете говорить мне правду или нет?
На лице его промелькнула растерянность.
— Меня? После девяти?
— Да! Вы шли по коридору и свернули на лестничную площадку.
— Я? — Он вдруг судорожно хихикнул. — Я шел по коридору? — Он снова хихикнул, и еще раз, и еще, и вдруг весь затрясся от визгливого истерического хохота. — Я? Меня? Вот то-то и оно, инспектор! Вот то-то и оно! — проговорил он, захлебываясь. — Меня видели в коридоре... И я тоже видел меня! И я схватил меня... И я связал меня... И я замуровал меня в стену! Я — меня... Понимаете, инспектор? Я — меня!

Глава 10
Спустившись в холл, я мрачно сказал хозяину:
— Там Хинкус совсем свихнулся. Есть у вас какое-нибудь успокаивающее посильнее?
— У меня все есть, — ответил хозяин.
— Вот и займитесь, — сказал я, протягивая ему ключ.
Голова у меня гудела. Было без пяти четыре. Я устал, осатанел и, главное, не испытывал никакого охотничьего азарта. Я слишком отчетливо понимал, что это дело мне не по плечу. Ни малейшего просвета, даже наоборот: чем дальше, тем хуже. Может быть, в отеле кто-то прячется, похожий на Хинкуса? Может быть, у Хинкуса действительно есть двойник — опасный гангстер, маньяк и садист? Это кое-что объяснило бы, но зато тогда пришлось бы решить вопрос, где и как ему удается прятаться. Ладно, займусь-ка я Мозесами.
Старик Мозес не пустил меня к себе в номер. Он вышел на стук в огромном восточном халате, с неизменной кружкой в руке и буквально выпер меня в коридор своим толстым брюхом.
— Вы намерены беседовать здесь? — устало спросил я.
— Да, намерен, — с вызовом ответил он, густо дохнув мне в лицо сложной и непонятной смесью запахов. — Именно здесь. Полицейскому нечего делать в доме Мозеса.
— Тогда лучше пройдемте в контору, — предложил я.
— Н-ну, в контору... — Он отхлебнул из кружки. — В контору — еще куда ни шло. Хотя я не вижу, о чем нам с вами разговаривать. Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве — меня, Мозеса?
— Нет, — сказал я. — Упаси бог...
В конторе я усадил его в кресло, а сам сел за стол.
— Мне не нравится наша полиция, — немедленно объявил Мозес, уставясь на меня. — Мне не нравится этот отель. Какие-то убийства, какие-то обвалы... собаки, воры, шум среди ночи... Что это за бродяга расположился у меня в номере третьем? Я вам заплатил за номер третий! Вы были обязаны спросить у меня разрешение!
Я не мог с ним спорить, у меня сил не было объяснять ему, что он с пьяных глаз перепутал меня с хозяином. Поэтому я просто сказал:
— Администрация отеля приносит вам свои извинения, господин Мозес, и обязуется завтра же восстановить статус-кво.
— Может быть, и покойник воскреснет? — ядовито осведомился паршивый старик. — Может быть, вы мне и это пообещаете? Я Мозес, сударь! Альберт Мозес! Я не привык ко всем этим покойникам, собакам, божедомам, обвалам...
Я сидел с закрытыми глазами и ждал.
— Я не привык, чтобы к моей жене врывались среди ночи, — продолжал Мозес. — Я не привык проигрывать по триста крон за вечер каким-то заезжим фокусникам, выдающим себя за аристократов... Этот Барл... Брал... Он же просто шулер! Мозес не садится за стол с шулерами! Мозес — это Мозес, сударь!..
Он еще долго бурчал, скворчал, шумно отхлебывал, рыгал и отдувался, и я на всю жизнь усвоил себе, что Мозес — это Мозес, что это Альберт Мозес, сударь, что он не привык к тому-то, тому-то и проклятому снегу и что он привык к тому-то, тому-то и хвойным ваннам, сударь... Я сидел с закрытыми глазами и, чтобы отвлечься, старался представить себе, как он ложится спать, не выпуская из рук своей кружки, как он, храпя и посвистывая, бережно держит ее на весу и время от времени отхлебывает, не просыпаясь... Потом стало тихо.
— Вот так-то, инспектор, — сказал он и поднялся. — Запомните хорошенько то, что я вам сейчас сказал, и пусть это послужит вам уроком на всю жизнь. Это многому научит вас, сударь. Спокойной ночи.
— Одну минуточку, — сказал я. — Два пустяковых вопроса. — Он в негодовании открыл было рот, но я был начеку и не дал ему говорить. — Когда примерно вы покинули зал, господин Мозес?
— Примерно! — хрюкнул он. — И таким манером вы надеетесь раскрыть преступление? Примерно!.. Может быть, вы все-таки разрешите мне сесть? — осведомился он ядовито.
— Да, простите, пожалуйста.
— Благодарю вас, инспектор, — произнес он еще более ядовито и сел. — Так вот, я с госпожою Мозес, в номер которой вы столь неприличным образом ворвались нынешней ночью, не имея на то никакого права, да еще не один, да еще без стука, я уже не говорю об ордере или о чем-нибудь подобном, — я, естественно, не вправе ожидать от современной полиции соблюдения таких тонкостей закона, как бережное отношение к праву каждого честного человека пребывать в своем доме, как в своей крепости, и в особенности, сударь, если дело идет о женщине, о супруге, сударь, о супруге Мозеса, Альберта Мозеса, инспектор!
— Да-да, это было опрометчиво, — сказал я. — Приношу вам и госпоже Мозес самые искренние извинения.
— Я не могу принять ваши извинения, инспектор, до тех пор, пока не уясню себе с полной отчетливостью, что за человек поселен в номере третьем, принадлежащем мне, на каком основании он расположился в помещении, граничащем со спальней моей супруги, и почему его сторожит собака.
— Мы еще сами не уяснили себе с полной отчетливостью, кто этот человек, — сказал я, снова закрывая глаза. — Он потерпел аварию на автомобиле, он калека, без руки, сейчас спит. Как только будет выяснена его личность, мы вам немедленно доложим, господин Мозес. — Я открыл глаза. — А теперь вернемся к тому моменту, когда вы с госпожой Мозес покинули столовую. Когда это было точно?
Он поднес кружку к губам и грозно посмотрел на меня.
— Меня удовлетворили ваши объяснения, — заявил он. — Выражаю надежду, что вы сдержите ваше обещание и доложите немедленно. — Он отхлебнул. — Итак, мы с госпожою Мозес встали из-за стола и покинули зал примерно... — Он прищурился с большой язвительностью и повторил: — Примерно, инспектор, в двадцать один час тридцать три минуты с секундами по местному времени! Это вас удовлетворяет? Отлично. Переходите к вашему второму и, я надеюсь, последнему вопросу.
— Мы еще не совсем покончили с первым, — возразил я. — Вы вышли из зала в двадцать один тридцать три. А дальше?
— Дальше? А дальше я вернулся в свой номер, немедленно разделся и лег спать. И спал до тех пор, пока не поднялся этот отвратительный шум и возня в принадлежащем мне третьем номере. Только природная сдержанность и сознание того, что я Мозес...
— Да-да, конечно, — поспешно сказал я. — Еще один последний вопрос, господин Мозес.
— Последний! — сказал он, угрожающе потрясая указательным пальцем.
— Не заметили ли вы, в какое примерно время госпожа Мозес покидала столовую?
Наступила жуткая пауза. Мозес, наливаясь синевой, глядел на меня вытаращенными мутными глазами.
— Кажется, вы осмеливаетесь предположить, что супруга Мозеса причастна к убийству? — сдавленным голосом произнес он. Я отчаянно замотал головой, но это не помогло. — И вы, кажется, осмеливаетесь рассчитывать на то, что Мозес в этой ситуации будет давать вам какие бы то ни было показания? Или вы, быть может...
Я закрыл глаза. На протяжении последующих пяти минут я услыхал массу самых чудовищных предположений относительно своих намерений и своих замыслов, направленных против чести, достоинства, имущества, а также физической безопасности Мозеса, сударь, не какого-нибудь пса, служащего очевидным рассадником блох, а Мозеса, Альберта Мозеса, сударь, вы способны понять это или нет?.. Потом Мозес вдруг остановился, подождал, пока я открою глаза, и произнес с невыразимым презрением:
— Впрочем, это смешно — приписывать такой мелкой личности столь хитроумные замыслы. Смешно и недостойно Мозеса. Я принимаю ваши извинения, сударь, и честь имею откланяться. Мало того. Взвесив все обстоятельства... Я же понимаю, что у вас недостанет благородства оставить в покое мою жену и избавить ее от ваших нелепых вопросов. Поэтому я разрешаю вам задать эти вопросы — не больше двух вопросов, сударь! — в моем присутствии. Немедленно. Следуйте за мной.
Внутренне ликуя, я последовал за ним. Он постучался в дверь госпожи Мозес и, когда она откликнулась, скрипуче проворковал:
— К вам можно, дорогая? Я не один.
К дорогой было можно. Дорогая в прежней позе возлежала под торшером, теперь уже полностью одетая. Она встретила нас своей чарующей улыбкой. Старый хрыч подсеменил к ней и поцеловал ей руку — тут я почему-то вспомнил, как хозяин утверждал, будто он лупит ее плеткой.
— Это инспектор, дорогая, — проскрипел Мозес, валясь в кресло. — Вы помните инспектора?
— Ну как я могла забыть нашего милого господина Глебски? — откликнулась красавица. — Садитесь, инспектор, сделайте одолжение. Чудная ночь, не правда ли? Сколько поэзии!
Я сел на стул. Мне все это надоело. Хватит, подумал я. К черту.
— Сударыня, — сказал я сухо. — Следствием установлено, что примерно в половине девятого вчера вечером вы покидали столовую. Вы, конечно, подтверждаете это?
Старик негодующе заворочался в кресле, но госпожа Мозес опередила его.
— Ну, разумеется, подтверждаю, — ответила она. — С какой стати я буду это отрицать? Мне понадобилось отлучиться, и я отлучилась.
— Насколько я понимаю, — продолжал я, — вы спустились сюда, в ваш номер, а в начале десятого вновь вернулись в столовую. Это так?
— Да, конечно. Правда, я не совсем уверена относительно времени, я не смотрела на часы... Но скорее всего это было именно так.
— Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили, сударыня, видели ли вы кого-нибудь на пути из столовой и обратно в столовую.
— Да... кажется, — сказала госпожа Мозес. Она наморщила лобик, а я весь так и напрягся. — Ну, конечно! — воскликнула она. — Когда я уже возвращалась, я увидела в коридоре парочку...
— Где? — быстро спросил я.
— Ну... сразу налево от лестничной площадки. Это был наш бедный Олаф и это забавное существо... я не знаю, юноша или девушка... Кто он, Мозес?
— Минуточку, — сказал я. — Вы уверены, что они стояли слева от лестничной площадки?
— Совершенно уверена. Они стояли, держась за руки, и очень мило беседовали. Я, конечно, сделала вид, будто ничего не заметила...
Вот она, заминочка Брюн, подумал я. Чадо вспомнило, что их могли видеть перед номером Олафа, и не успело ничего сообразить, а потому принялось врать, надеясь, что пронесет.
— Я женщина, инспектор, — продолжала госпожа Мозес, — и я никогда не вмешиваюсь в дела окружающих. При других обстоятельствах вы не услышали бы от меня ни слова, но сейчас, мне кажется, я должна, я вынуждена быть вполне откровенной... Не правда ли, Мозес?
Мозес в кресле пробурчал что-то неопределенное.
— И еще, — продолжала госпожа Мозес. — Но это уже, наверное, не имеет особенного значения... Когда я спускалась по лестнице, мне повстречался этот маленький несчастный человечек...
— Хинкус, — просипел я и откашлялся. У меня что-то застряло в горле.
— Да, Финкус... Его, кажется, так зовут... Вы знаете, инспектор, ведь у него туберкулез. А ведь никогда не подумаешь, правда?
— Прошу прощения, — сказал я. — Когда вы встретили его, он поднимался по лестнице из холла?
— Даже полицейскому должно быть ясно, — раздраженно прорычал Мозес. — Моя жена ясно сказала вам, что она спускалась по лестнице. Следовательно, он поднимался ей навстречу...
— Не сердитесь, Мозес, — ласково произнесла госпожа Мозес. — Инспектор просто интересуется деталями... Да, инспектор, он поднимался мне навстречу и, по-видимому, именно из холла. Мы разминулись и пошли каждый своей дорогой.
— Как он был одет?
— Ужасно! Какая-то кошмарная шуба... От него даже, простите, пахло... мокрой шерстью, псиной... Не знаю, как вы, инспектор, но я думаю: если у человека нет средств прилично одеваться, ему следует сидеть дома и изыскивать эти средства, а не выезжать в места, где бывает приличное общество.
— Я бы многим здесь посоветовал, — прорычал Мозес поверх кружки, — сидеть дома и не выезжать в места, где бывает приличное общество. Ну что, инспектор, вы наконец закончили?
— Нет, не совсем, — проговорил я медленно. — Еще один вопрос... Вернувшись к себе после окончания бала, вы, сударыня, наверное, легли спать и крепко заснули?
— Крепко заснула?.. Да как вам сказать... Так, подремала немножко...
— И, вероятно, вас что-то разбудило? Ведь когда я позже так неловко ворвался в ваш номер — я приношу вам глубочайшие извинения, — вы не спали...
— Ах, вот вы о чем... Не спала... Да, действительно, не спала, но я не могу сказать, инспектор, чтобы меня что-то разбудило. Просто я чувствовала, что сегодня мне как следует не заснуть, и решила почитать немного... Впрочем, если вы хотели узнать, слышала ли я ночью какой-нибудь подозрительный шум, то я могу твердо сказать: нет, не слышала.
— Никакого шума? — удивился я.
Она посмотрела на Мозеса с какой-то, как мне показалось, растерянностью. Я не спускал с нее глаз.
— По-моему, никакого, — сказала она неуверенно. — А вы, Мозес?
— Абсолютно никакого, — решительно сказал Мозес. — Если не считать отвратительной возни, поднятой этими господами...
— И никто из вас не слышал даже шума обвала?
— Какого обвала? — удивилась госпожа Мозес.
— Не волнуйтесь, дорогая, — сказал Мозес. — Ничего страшного. Неподалеку в горах случился обвал, я расскажу вам об этом после... Ну что, инспектор? Теперь уже, может быть, достаточно?
— Да, — сказал я. — Теперь достаточно. — Я встал. — Еще один, самый последний вопрос. Сегодня днем, незадолго до обеда, вы поднимались на крышу, госпожа Мозес...
Она рассмеялась и перебила меня:
— Нет, я не поднималась на крышу. Я поднималась из холла на второй этаж и по рассеянности, в задумчивости, пошла дальше по этой ужасной чердачной лестнице. Я почувствовала себя очень глупо, когда увидела вдруг перед собой дверь, доски... я даже не сразу поняла, куда попала...
Мне очень хотелось спросить ее, зачем это она поднималась на второй этаж. Я представления не имел, что ей могло понадобиться на втором этаже, хотя и можно было предположить, что речь шла об амурах с Симонэ, в которые я случайно вмешался. Но тут я посмотрел на старика, и все это вылетело у меня из головы. Потому что на коленях у Мозеса лежала плетка — мрачный черный арапник с толстой рукояткой и с многочисленными витыми хвостами, в которых поблескивал металл. Я ужаснулся и отвел глаза.
— Благодарю вас, сударыня, — пробормотал я. — Вы оказали большую помощь следствию, сударыня.
Чувствуя себя безнадежно усталым, я дотащился до холла и присел отдохнуть рядом с хозяином. Жуткое видение арапника все еще стояло у меня перед глазами, и, помотав головой, я с трудом отогнал его. Это не мое дело. Это — дело семейное, меня это не касается... Глаза у меня резало, как от песка. Наверное, мне следовало бы поспать хотя бы часа два, но я чувствовал, что сейчас мне не заснуть. По отелю бродят двойники Хинкуса. Чадо дю Барнстокра врет. Да и с госпожой Мозес тоже не все ладно. Либо она спала мертвым сном, и тогда непонятно, почему она проснулась и почему она врет, что почти не спала. Либо она не спала, и тогда непонятно, почему она не слышала обвала и возни в соседней комнате. И совсем непонятно, что все-таки случилось с Симонэ... Как бы поступил на моем месте Згут? Он немедленно отобрал бы всех, у кого хватит силы свернуть шею двухметровому викингу, и работал бы только с ними. А я вожусь с этим слабосильным чадом, с плюгавым шизофреником Хинкусом...
Я посмотрел на хозяина. Хозяин прилежно нажимал клавиши арифмометра и что-то записывал в счетоводную книгу.
— Послушайте, Алек, — сказал я. — Может в вашем отеле укрыться, оставаясь незамеченным, двойник Хинкуса?
Хозяин поднял голову и посмотрел на меня.
— Именно двойник Хинкуса? — деловито спросил он.
— Да. Именно двойник Хинкуса, Алек. В вашем отеле живет двойник Хинкуса. Он не платит за постой, Алек. Он, должно быть, ворует продукты, подумайте об этом, Алек!
Хозяин подумал.
— Не знаю, — сказал он. — Ничего такого я не заметил. Я чувствую только одно, Петер. Вы заблуждаетесь. Вы исследуете алиби, вы собираете улики, вы ищете мотивы. А мне кажется, что в этом деле обычные понятия вашего искусства теряют свой смысл, как понятие времени при сверхсветовых скоростях...
— Это ваше ощущение? — горько спросил я.
— Что вы имеете в виду?
— Да всю эту вашу философию насчет алиби при сверхсветовых скоростях. У меня голова пухнет, а вы черт знает что городите. Принесите уж лучше кофе.
Хозяин встал.
— Вы все-таки еще не созрели, Петер, — сказал он. — А я жду, когда вы наконец созреете.
— Зачем это вам надо? Я уже перезрел, я скоро упаду.
— Не упадете! — успокоил меня хозяин. — И вы еще далеко не созрели. А я хочу дождаться момента, когда мои слова покажутся вам единственным ключом к пониманию всего этого дела.
— Господи, — пробормотал я. — Могу себе представить, что это за слова!
Хозяин снисходительно улыбнулся и направился к кухне. На пороге он остановился и предложил:
— А хотите, я расскажу вам, что именно почудилось нашему сумасшедшему физику?
— Ну, попробуйте, — сказал я.
— Наш сумасшедший физик залез в постель к госпоже Мозес и обнаружил там вместо живой женщины бездыханный манекен. Куклу, Петер, холодную куклу.
Глава 11
Он стоял на пороге и, ухмыляясь, глядел на меня.
— Ну-ка, подите сюда, — сказал я. — Рассказывайте.
— А кофе?
— Черт с ним, с кофе! Я же вижу, что вы что-то знаете. Не морочьте мне голову, выкладывайте все как есть.
Он вернулся к столику, но садиться не стал.
— Я не знаю, как все есть, — сказал он. — Я могу только кое-что предполагать.
— Откуда вы знаете, что обнаружил Симонэ?
— Ага, значит, я угадал... — Он сел и удобно развалился. — Согласитесь, это вышло у меня довольно эффектно...
— Слушайте, Алек, — сказал я. — Я не стану скрывать: вы мне нравитесь.
— Вы мне тоже, — сказал он.
— Заткнитесь. Вы мне нравитесь. Но это еще ничего не значит. Я не подозреваю вас, Алек. У меня, к сожалению, нет никаких оснований вас подозревать... А мне надо, мне уже пора кого-то подозревать... Так вот, если вы будете морочить мне голову, то я начну вас подозревать. У вас будут неприятности, Алек. Я очень неопытен в такого рода делах, и потому у вас могут быть очень большие неприятности... Вы представить себе не можете, сколько неприятностей может причинить доброму гражданину неопытный полицейский.
— Ну, раз так, — сказал он, — тогда конечно. Тогда я сейчас принесу вам кофе и расскажу о некоторых своих ощущениях.
Пока он ходил за кофе, я лежал в кресле с закрытыми глазами и думал, можно ли мне временно наплевать на все это и поспать часа три. Потом запахло кофе, и хозяин сказал: «Прошу». Я взял чашку, отхлебнул и покосился на него. Он уже сидел в своем кресле и тоже держал в руке дымящуюся чашку — широкий, кряжистый. Того и гляди, заговорит глухим голосом.
— Выкладывайте, — сказал я.
— Значит, так, — сказал он. — Как я понимаю, мне надлежит сейчас ответить на вопрос: откуда я знаю, что видел господин Симонэ в спальне госпожи Мозес... — Он отпил кофе и с наслаждением подвигал губами. — Значит, так. Начнем с теории. Колдуны и знахари некоторых малоисследованных племен Центральной Африки издревле владеют искусством возвращать видимость жизни своим умершим соплеменникам...
Я застонал, и хозяин повысил голос.
— Такое явление реального мира — мертвый человек, имеющий внешность живого и совершающий на первый взгляд вполне осмысленные и самостоятельные действия, — носит название «зомби». Можно сказать, что зомби — это третье состояние живого организма. А если использовать терминологию современной науки, то зомби функционально представляет собой очень точный биологический механизм, выполняющий...
— Слушайте, Алек, — утомленно сказал я. — Я смотрю телевизор и время от времени хожу в кино. Все эти чудовища Франкенштейна, Серые Девы, Джоны Кровавые Пузыри, Дракулы...
— Все это порождения невежественного воображения, — с достоинством возразил хозяин. — А Дракула — это вообще...
— Мне все это неинтересно, — сказал я. — Понимаю: вы репетируете свою речь перед газетчиками. Но меня-то все это не касается. Вы обещали мне рассказать что-то интересное насчет госпожи Мозес и Симонэ. Вот и рассказывайте. Вы что, тоже залезали к ней в постель? И тоже претерпели, мягко выражаясь, разочарование?
Некоторое время он смотрел на меня грустными глазами.
— Да, — сказал он наконец с сожалением. — Так я и думал. Вы еще не созрели... Ну хорошо. — Он вздохнул. — Пусть будут одни факты без теории. Шесть дней тому назад, когда мой отель осчастливили посещением господин и госпожа Мозес, со мною имело место следующее происшествие. Произведя все необходимые отметки в паспортах указанных господ, я отправился в номер господина Мозеса с целью вернуть ему эти паспорта. Я постучался. Я был несколько рассеян и потому, не дожидаясь разрешения, отворил дверь. Я был немедленно наказан за нарушение элементарных норм приличия. Я увидел в кресле посередине комнаты то, что при желании можно было бы назвать госпожой Мозес. Но это не была госпожа Мозес. Это была большая, в натуральную величину, красивая кукла, очень похожая на госпожу Мозес и одетая в точности как она. А затем я был грубо схвачен за плечо и выдворен в коридор. Это грубое, но вполне оправданное действие произвел надо мною господин Мозес, который в это время, по-видимому, осматривал апартаменты своей супруги и набросился на меня сзади...
— Кукла, — сказал я задумчиво.
— Зомби, — мягко поправил меня хозяин.
— Кукла... — повторил я, не обращая на него внимания. — Какой у него багаж?
— Несколько обычных чемоданов, — сказал хозяин. — И гигантский, окованный железом, старинный дорожный сундук. Он привез с собой четверых носильщиков, и бедняги измучились, затаскивая этот сундук в дом. Разворотили мне весь косяк...
— Ну что ж, — сказал я, подумав. — В конце концов, это его личное дело. Я слыхал о миллионере, который повсюду таскал за собой коллекцию ночных горшков... Если человеку нравится иметь манекен своей супруги в натуральную величину... Между прочим, вполне возможно, что он заметил поползновения нашего Симонэ и подсунул ему вместо жены эту самую куклу... Черт побери, может быть, он возит с собой эту куклу именно для таких вот случаев! — Я представил себя на месте Симонэ и содрогнулся. — Ей-богу, славная шутка, — сказал я.
— Ну, вот вы все и объяснили, — сказал хозяин.
Тон его мне не понравился. Некоторое время мы смотрели друг на друга. Он все еще был мне симпатичен. Но, черт его побери, зачем ему это нужно — крутить мне голову, забивать мне мозги всей этой африканской чепухой? Я же все-таки не репортер и рекламе этого заведения способствовать не намерен... Нет, хватит с меня. Больше я с господином Алеком Сневаром на эти темы не разговариваю. Если у него и есть цель сбить меня с толку, это ему не удастся.
— Вот что, — сказал я. — Вы мне мешаете, Алек. Сидите здесь, а я пойду в каминную. Я должен хорошенько подумать.
— Уже без четверти пять, — напомнил хозяин.
— Ну и что? Спать сегодня все равно не придется. Имейте в виду, Алек, у меня вовсе нет впечатления, будто события закончились. Поэтому оставайтесь здесь, в холле, и будьте наготове.
— Ну что ж, надо так надо, — сказал хозяин.
Я прошел в каминную (Лель опять поворчал на меня), взял кочергу и принялся мешать тлеющие угли. Итак, происшествие с Симонэ более или менее объяснилось, и его можно выкинуть из головы. Или наоборот, нельзя выкидывать ни в коем случае, потому что если в одиннадцать часов вечера в номере госпожи Мозес была кукла, то где же была сама госпожа Мозес? Шутка, конечно, на славу... но есть в ней что-то чрезмерно громоздкое... Шутка ли? Может быть, попытка устроить алиби?.. Да нет, какое, к черту, алиби — ночь, темно, установить это алиби можно только на ощупь, а на ощупь получается не алиби, а шутка... Собственно, что меня здесь смущает? Только одно: комната Симонэ находится рядом с комнатой Олафа. Можно предположить, например, следующее: Мозесам нужно было, чтобы комната Симонэ, начиная с одиннадцати часов и в течение некоторого времени, была пуста. Вот что меня смущает. Но чтобы отвлечь господина Симонэ, совсем не нужна кукла, достаточно было бы самой госпожи Мозес. Это был бы самый естественный и надежный способ. И раз прибегают к такому неестественному и ненадежному способу, как кукла, значит, надо было, чтобы госпожа Мозес находилась где-то в другом месте. Госпожа Мозес... хрупкая, изнеженная, до кретинизма светская госпожа Мозес. Нет, все это никуда меня не ведет. Окончательно выбрасывать из головы славную шутку не стоит, но и пользы от этой истории пока не видно...
То есть на редкость мерзкая ситуация: все нити никуда не ведут. Во-первых, нет ни одного подозреваемого. Во-вторых, абсолютно непонятно, как произошло преступление. Самое главное непонятно. Бог с ним, с убийцей! Объясните мне, как он убил! Как? Окно открыто, но никаких следов на подоконнике, никаких следов на снегу, на карнизе. Ни снизу, ни справа, ни слева к окну подобраться было нельзя. Остается одно — сверху. С крыши по веревке. Но тогда были бы следы на краю крыши. Можно, конечно, сходить и посмотреть снова, но я точно помню: снег разрыт только рядом с шезлонгом Хинкуса. Теперь уже ничего больше не остается, кроме Карлсона с пропеллером в заднице. Влетел, свернул соотечественнику шею и вылетел... Так что в запасе у меня только два паршивеньких предположеньица. Первое — это всякие потайные люки, замаскированные дверцы и двойные стены. А второе — какой-то гений изобрел новое техническое приспособление, позволяющее поворачивать ключ снаружи, не оставляя на нем никаких следов...
Оба предположения указывают прямо на владельца дома и механика-изобретателя. Так. Ну-с, а как выглядит у нас алиби этого человека? До половины десятого он безвылазно сидит за карточным столом. Начиная примерно с без пяти десять и до момента обнаружения трупа он фактически либо у меня на глазах, либо где-то в пределах слышимости. У него остается на убийство примерно двадцать — двадцать пять минут, когда его не видит никто либо видит только Кайса, которой он, по его словам, задает трепку. Таким образом, теоретически он может быть убийцей, если знает потайной ход или владеет средством поворачивать ключ снаружи, не оставляя следов. Непонятны мотивы (не для рекламы же!), психологически совершенно неоправданно все его поведение, но, повторяю, теоретически он мог убить. Запомним это и пойдем дальше.
Дю Барнстокр. Алиби не имеет. Но он хилый старик, у него просто не хватит сил свернуть человеку шею. Симонэ. Алиби не имеет. Шею свернуть мог бы — парень крепкий, к тому же слегка не в себе. Непонятно, как попал в комнату к Олафу. А если попал, то непонятно, как оттуда ушел. Теоретически, конечно, мог случайно обнаружить пресловутую потайную дверь. Непонятны мотивы, непонятно все поведение после убийства. Ничего не понятно. Хинкус... Двойник Хинкуса... Хорошо бы выпить еще кофе. Хорошо бы плюнуть на все и завалиться спать...
Брюн. Да, это единственная ниточка, которая пока не оборвалась. Этот ребенок мне солгал. Ребенок видел госпожу Мозес, но сказал, что не видел. Ребенок любезничал с Олафом у дверей его номера, но сказал, что дал ему пощечину у дверей столовой... И тут я вдруг вспомнил. Я сидел вот здесь, в этом кресле. Пол дрогнул, послышался гул обвала. Я посмотрел на часы, было две минуты одиннадцатого, и тут наверху громко хлопнула дверь. Именно наверху. Кто-то с силой захлопнул дверь. Кто? Симонэ в это время брился. Дю Барнстокр спал и, возможно, проснулся именно от этого стука. Хинкус лежал, связанный, под столом. Хозяин и Кайса были на кухне. Мозесы были у себя. Значит, дверью могли хлопнуть либо Олаф, либо Брюн, либо убийца. Например, двойник Хинкуса... Я бросил кочергу и побежал наверх.
Номер чада был пуст, и я постучался к дю Барнстокру. Чадо, подперев кулаками щеки, уныло сидело за столом. Дю Барнстокр, закутавшись в шотландский плед, клевал носом в кресле у окна. Оба они так и вскинулись, когда я вошел.
— Снимите очки! — резко приказал я чаду, и чадо немедленно повиновалось.
Да, это была девушка. И прехорошенькая, хотя глаза ее опухли и покраснели от слез. Я сел напротив и сказал:
— Вот что, Брюн. В девять часов десять минут госпожа Мозес видела вас с Олафом у дверей его номера. Вы сказали мне неправду. Вы расстались с Олафом не у дверей столовой. Где вы с ним расстались? Где, когда и при каких обстоятельствах?
Некоторое время она смотрела на меня, губы ее дрожали, покрасневшие глаза снова наполнились слезами. Потом она закрыла лицо ладонями.
— Мы были у него в номере, — сказала она.
Дю Барнстокр жалобно застонал.
— Нечего стонать, дядя! — сказала Брюн, немедленно рассвирепев. — Ничего непоправимого не произошло. Мы целовались, и было довольно весело, только холодно, потому что у него все время было открыто окно. У него было что-то вроде ожерелья, какие-то бусы, и он все хотел надеть их мне на шею, но тут раздался грохот, и я сказала: «Слушайте — лавина!» И он вдруг отпустил меня и схватился за голову, как будто что-то вспомнил... Знаете, как люди хватаются за голову, когда что-то вспоминают, что-то важное... Это длилось буквально несколько секунд. Он бросился к окну, но сейчас же вернулся, схватил меня за плечи и буквально выкинул в коридор. Я едва не упала, а он сразу же с силой захлопнул за мной дверь. При этом он ничего не говорил, только выругался шепотом, и еще я помню, как он повернул ключ в замке. Больше я его не видела, я дико разозлилась и сразу пошла к себе...
— Так, — сказал я. — Он схватился за голову, словно что-то вспомнил, и кинулся к окну... Может быть, его кто-нибудь позвал?
Брюн затрясла головой.
— Нет. Я ничего не слышала, только шум обвала.
— И ушли вы сразу же? Не задержались у дверей ни на секунду?
— Сразу же. Я дико разозлилась.
— Как же развивались действия после того, как вы с ним вышли из столовой? Повторите снова.
— Он сказал, что хочет мне что-то показать, — заговорила она, нагнув голову. — Мы вышли в коридор, и он потянул меня к себе в номер. Я, конечно, сопротивлялась... ну, в общем, мы дурачились. Потом, когда мы уже стояли у его дверей...
— Стоп. Вы говорили, что видели Хинкуса.
— Да, видели. Сразу, как только мы вышли в коридор. Он как раз в этот момент сворачивал из коридора на лестницу.
— Так. Продолжайте.
— Когда мы уже стояли у дверей Олафа, появилась эта Мозесиха. Она, конечно, сделала вид, что нас не заметила, но мне стало неловко. Противно, когда шляются вокруг и пялят на тебя глаза. Н-ну... и мы зашли в номер к Олафу.
— Понятно. — Я покосился на дю Барнстокра. Старик сидел, возведя очи горе́. Так ему и надо. Вечно эти дядюшки воображают, будто у них под крылышком произрастают ангелочки. А эти ангелочки тем временем векселя подделывают. — Ну, ладно. Вы что-нибудь пили у Олафа?
— Я?
— Меня интересует, пил ли что-нибудь Олаф.
— Нет. Ни он, ни я — мы не пили.
— Есть предположение, что Олафа перед убийством отравили медленно действующим ядом. Вы не заметили ничего такого, что подтверждало бы это предположение?
— А что такого я могла заметить?
— Обычно заметно, когда человек плохо себя чувствует, — пояснил я. — Особенно это заметно, если он на ваших глазах чувствует себя все хуже и хуже.
— Ничего такого не было, — решительно сказала Брюн. — Он чувствовал себя прекрасно.
— А из того, что он говорил, вы не помните ничего странного?
— Я вообще ничего не помню, — ответила Брюн тихо. — Это был обычный треп. Шуточки, остроты... Про мотоциклы мы с ним говорили, про лыжи. По-моему, он был хороший механик. Во всех двигателях разбирался...
— Когда случился обвал, вы сидели или стояли?
— Стояли. У самых дверей.
— А вы уверены, что он кинулся от вас именно к окну?
— Н-ну, как вам сказать... Он схватился за голову, повернулся ко мне спиной, сделал шаг или два к окну... в сторону окна... ну, я не знаю, как еще вам сказать, может быть, и не к окну, конечно, но я просто ничего в комнате не видела, кроме окна...
— Олаф передвигал какую-нибудь мебель?
— Мебель?.. А, да, было. Это он заявил, что не выпустит меня, и придвинул к двери кресло... ну, потом, конечно, отодвинул.
Я встал.
— На сегодня все, — сказал я. — Ложитесь спать. Больше я вас сегодня не буду беспокоить.
Дю Барнстокр тоже поднялся и двинулся ко мне с протянутыми руками.
— Дорогой инспектор! Вы, конечно, понимаете, что я понятия не имел...
— Да, дю Барнстокр, — сказал я. — Дети растут, дю Барнстокр. Все дети, даже дети покойников. Впредь никогда не позволяйте ей носить черные очки, дю Барнстокр. Глаза — это зеркало души.
Я оставил их поразмыслить над этими сокровищами полицейской мудрости, а сам спустился в холл.
— Вы реабилитированы, Алек, — объявил я хозяину.
— Разве я был осужден? — удивился он, поднимая глаза от арифмометра.
— Я хочу сказать, что снимаю с вас все подозрения. Теперь у вас стопроцентное алиби. Но не воображайте, что это дает вам право опять забивать мне голову зомбизмом-момбизмом... Не перебивайте меня. Сейчас вы останетесь здесь и будете сидеть, пока я не разрешу вам встать. Имейте в виду, что с этим одноруким парнем первым должен говорить я.
— А если он проснется раньше вас?
— Я не собираюсь спать, — сказал я. — Я хочу обыскать дом. Если этот бедняга проснется и позовет кого-нибудь, даже маму, немедленно пошлите за мной.
— Слушаюсь, — сказал хозяин. — Один вопрос. Распорядок дня в отеле остается прежним?
Я подумал.
— Да, пожалуй. В девять часов завтрак. А там видно будет... Теперь вот что, Алек. Предположим, вам понадобилось спрятаться в этом доме. Надолго, на несколько суток. Где бы вы спрятались?
— Гм... — сказал хозяин с сомнением. — Вы все-таки думаете, что в доме есть посторонний человек?
— Где бы вы спрятались? — повторил я.
Хозяин покачал головой.
— Обманывают вас, — сказал он. — Честное слово, обманывают. Здесь негде спрятаться. Двенадцать номеров, из них только два пустуют, но Кайса убирает их каждый день, она бы заметила... Подвал — он у меня закрыт снаружи на висячий замок... Чердака нет, между крышей и потолком едва руку просунешь. Служебные помещения тоже все закрываются снаружи, и, кроме того, мы там целый день крутимся — то я, то Кайса. Вот, собственно, и все... Может быть, стоит заглянуть в генераторную — туда я не часто наведываюсь.
— Давайте ключи, — сказал я.
Я посмотрел и поискал. Я облазил подвал, заглянул в душевую, обследовал гараж, котельную, генераторную, залез даже в подземный склад солярки — я нигде ничего не обнаружил. Естественно, я и не ожидал ничего обнаружить, это было бы слишком просто, но проклятая чиновничья добросовестность не позволяла мне оставлять в тылу белые пятна. Двадцать лет беспорочной службы — это двадцать лет беспорочной службы: в глазах начальства, да и в глазах подчиненных тоже, всегда лучше выглядеть добросовестным болваном, чем блестящим, хватающим вершки талантом. И я шарил, ползал, пачкался, дышал пылью и дрянью, жалел себя и ругал дурацкую судьбу.
Когда я, злой и грязный, выбрался из подземного склада, уже рассветало. Луна побледнела и склонилась к западу. Серые громады скал подернулись сиреневой дымкой. И какой же свежий, сладкий, морозный воздух наполнял долину! Пропади оно все пропадом!..
Я уже подходил к дому, когда дверь распахнулась, и на крыльцо вышел хозяин.
— Ага, — произнес он, увидев меня. — А я как раз за вами. Этот бедняга проснулся и зовет маму.
— Иду, — сказал я, отряхивая пиджак.
— Собственно, он зовет не маму, — сказал хозяин, — он зовет Олафа Андварафорса.
Глава 12
Увидев меня, незнакомец живо наклонился вперед и спросил:
— Вы Олаф Андварафорс?
Такого вопроса я не ожидал. Совсем не ожидал. Я поискал глазами стул, придвинул стул к кровати, неторопливо уселся и только тогда посмотрел на незнакомца. Был большой соблазн ответить утвердительно и посмотреть, что из этого выйдет. Но я не контрразведчик и не сыщик. Я честный полицейский чиновник. Поэтому я ответил:
— Нет. Я не Олаф Андварафорс. Я инспектор полиции, и зовут меня Петер Глебски.
— Да? — сказал он удивленно, но без всякого беспокойства. — Но где же Олаф Андварафорс?
По-видимому, он вполне оправился после вчерашнего. Тощее лицо его порозовело, кончик длинного носа, такой белый вчера, теперь был красен. Он сидел на кровати, закрывшись до пояса одеялом, ночная рубашка Алека была ему явно велика, ворот висел хомутом и обнажал острые ключицы и бледную безволосую кожу на груди. И на лице его не было растительности — только несколько волосков на месте бровей да редкие белесые ресницы. Он сидел, наклонившись вперед, и рассеянно наматывал на левую руку пустой рукав правой.
— Прошу прощения, — сказал я, — но предварительно я должен задать вам несколько вопросов.
На эти мои слова незнакомец не ответил ничего. Лицо его приняло странное выражение — до того странное, что я не сразу понял, в чем дело. А дело было в том, что одним глазом он уставился на меня, а другой глаз закатил под лоб, так что на виду остался только белок. Некоторое время мы молчали.
— Так вот, — сказал я, — прежде всего хотелось бы узнать, кто вы такой и как вас зовут.
— Луарвик, — сказал он быстро.
— Луарвик... А имя?
— Имя? Луарвик.
— Господин Луарвик Луарвик?
Он опять помолчал. Я боролся с неловкостью, какую всегда испытываешь, разговаривая с сильно косоглазыми людьми.
— Приблизительно да, — сказал он наконец.
— В каком смысле приблизительно?
— Луарвик Луарвик.
— Хорошо. Допустим. Кто вы такой?
— Луарвик, — сказал он. — Я Луарвик. — Он помолчал. — Луарвик Луарвик. Луарвик Л. Луарвик.
Он выглядел достаточно здоровым и совершенно серьезным, и это удивляло больше всего. Впрочем, я не врач.
— Я хотел узнать, чем вы занимаетесь.
— Я механик, — сказал он. — Механик-водитель.
— Водитель чего? — спросил я.
Тут он уставился на меня обоими глазами. Он явно не понимал вопроса.
— Хорошо, оставим это, — поспешно сказал я. — Вы иностранец?
— Очень, — сказал он. — В большой степени.
— Вероятно, швед?
— Вероятно. В большой степени швед.
«Что он, издевается надо мной? — подумал я. — Непохоже. Скорее, у него вид человека, припертого к стене».
— Зачем вы сюда приехали? — спросил я.
— Здесь есть Олаф Андварафорс.
— Вы ехали к Олафу Андварафорсу?
— Да.
— Попали под обвал?
— Да.
— Ехали на автомобиле?
Он подумал.
— Машина, — сказал он.
— Зачем вам нужен Андварафорс?
— Я имею с ним дело.
— Какое именно?
— Я имею с ним дело, — повторил он. — С ним.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я обернулся. На пороге, держа кружку на отлете, стоял Мозес.
— Сюда нельзя, — сказал я резко.
Мозес из-под нависших бровей разглядывал незнакомца. На меня он не обратил никакого внимания. Я вскочил и пошел на него грудью.
— Прошу вас немедленно выйти, господин Мозес!
— Не орите на меня, — неожиданно миролюбиво предложил Мозес. — Могу же я полюбопытствовать, кого вы поселили в моем помещении?..
— Не сейчас, позже... — Я стал постепенно, но настойчиво закрывать дверь.
— Извольте, извольте... — бурчал Мозес, вытесняемый в коридор. — Я, конечно, мог бы протестовать...
Я закрыл дверь и снова повернулся к Луарвику Л. Луарвику.
— Это был Олаф Андварафорс? — спросил Луарвик.
— Нет, — сказал я. — Олаф Андварафорс убит сегодня ночью.
— Убит, — повторил Луарвик. В голосе его не было никаких эмоций. Ни удивления, ни страха, ни горя. Как будто я сообщил ему, что Олаф на минутку вышел и сейчас вернется. — Мертвый? Олаф Андварафорс?
— Да.
— Нет, — сказал Луарвик. — Вы неточно знаете.
— Я знаю совершенно точно. Я видел его мертвым. Сам.
— Я хочу посмотреть.
— Зачем это вам? Я понял так, что вы не знаете его в лицо.
— Я имею с ним дело, — сказал Луарвик.
— Но я же говорю вам: он убит. Умер. Его убили.
— Хорошо. Я хочу посмотреть.
Меня вдруг осенило: я вспомнил про чемодан.
— Он должен был вам что-нибудь передать?
— Нет, — ответил он равнодушно. — Мы должны говорить. Я с ним.
— О чем?
— Я с ним. С ним.
— Слушайте, господин Луарвик, — сказал я, — Олаф Андварафорс мертв. Его убили. Я расследую убийство. Ищу убийцу, понимаете? Мне надо знать как можно больше об Олафе Андварафорсе. Прошу вас быть откровенным. Рано или поздно вам все равно придется рассказать все. Лучше рано, чем поздно.
Он вдруг заполз под одеяло до самого носа. Глаза у него снова глядели в разные стороны.
— Я ничего не могу сказать вам, — невнятно проговорил он сквозь одеяло.
— Почему?
— Я могу сказать только Олафу Андварафорсу.
— Откуда вы ехали? — спросил я.
Он молчал.
— Где вы живете?
Молчание. Тихое посапывание. Один глаз смотрит на меня, другой — в потолок.
— Вы выполняете чье-нибудь поручение?
— Да.
— Чье именно?
— Зачем вы хотите это знать? — спросил он. — Я имею дело не с вами. Вы имеете дело не с нами.
— Прошу вас понять, — сказал я проникновенно. — Если мы узнаем хоть что-нибудь об Олафе, мы узнаем, кто был убийца. Ну, хорошо. Вы, по-видимому, не знаете Олафа. Но те, кто вас к нему послал, они могут что-то знать.
— Они не знают Олафа тоже, — сказал он.
— То есть как?
— Они не знают Олафа. Зачем?
Я потер обросшие щетиной щеки.
— У вас концы с концами не сходятся, — сказал я угрюмо. — Люди, которые не знают Олафа, посылают вас, который тоже не знает Олафа, с каким-то поручением к Олафу. Как это может быть?
— Это может быть. Это так.
— Кто эти люди?
Молчание.
— Где они находятся?
Молчание.
— Господин Луарвик, у вас могут быть большие неприятности!
— Зачем? — спросил он.
— При расследовании убийства каждый добрый гражданин обязан давать полиции требуемые показания, — сказал я строго. — Отказ может быть рассмотрен как соучастие.
— Я хочу надеть одежду, — сказал вдруг Луарвик. — Я не хочу лежать. Я хочу видеть Олафа Андварафорса.
— С какой целью? — спросил я.
— Я хочу его видеть.
— Но вы же не знаете его в лицо.
— Я не хочу его лицо, — сказал Луарвик.
— А что же вам нужно?
Луарвик вылез из-под одеяла и снова сел.
— Я хочу видеть Олафа Андварафорса! — сказал он очень громко. Правый глаз его дергался и вращался. — Зачем вопросы? Зачем вопросы? Очень много вопросов. Почему я не вижу Олафа Андварафорса?
Я тоже потерял терпение.
— Вы хотите опознать труп? Так я вас понимаю?
— Опознать... Узнать?
— Да! Узнать!
— Хочу. Хочу видеть.
— Как вы можете его узнать, — сказал я, — если вы не знаете его в лицо?
— Какое лицо? — заорал Луарвик. — Зачем лицо? Я хочу видеть, что это не есть Олаф Андварафорс, что это есть другой!
— Почему вы думаете, что это другой? — быстро спросил я.
— Почему вы думаете, что это Олаф Андварафорс? — возразил он.
Мы уставились друг на друга. Я был вынужден признать, что этот странный человек в известном смысле прав. Я не мог бы присягнуть, что викинг со свернутой шеей наверху — это тот самый Олаф Андварафорс, которого ищет Луарвик Л. Луарвик. Это мог быть не тот Олаф Андварафорс, и это мог быть вообще не Олаф Андварафорс. С другой стороны, я не понимал, какой толк показывать труп человеку, который не знает Олафа в лицо. В лицо... А действительно, почему обязательно в лицо? Может быть, он должен был узнать его по одежде, или по какому-нибудь перстню... или, скажем, по татуировке...
В дверь постучали, и голос Кайсы пропищал: «Одеваться, пожалуйста...» Я открыл дверь и принял у Кайсы высушенный и выглаженный костюм незнакомца.
— Одевайтесь, — сказал я, положив костюм на постель.
Потом я встал к окну и принялся смотреть на зубчатую скалу Погибшего Альпиниста, уже озаренную розовым светом восходящего солнца, на бледное пятно луны, на чистую темную синеву неба. За спиной у меня раздавалось шипение, шуршание, невнятное бормотание, почему-то двигали стулом — по-видимому, это нелегкое дело: одеваться при помощи одной руки и при таком косоглазии вдобавок. Дважды меня так и подмывало повернуться и предложить помощь, но я сдержался. Потом Луарвик сказал: «Я надел». Я обернулся. Я удивился. Я очень удивился, но тут же вспомнил, что этот человек пережил ночью, и перестал удивляться. Я подошел к нему, поправил и застегнул воротник, перестегнул пуговицы на пиджаке и пододвинул ему ногой шлепанцы хозяина. Пока я все это делал, он покорно стоял, отставив единственную руку. Пустой правый рукав я засунул ему в карман. Он посмотрел на шлепанцы и сказал с сомнением:
— Это не мое. У меня не так.
— Ваши ботинки еще не высохли, — сказал я. — Обувайте это, и пошли.
Можно было подумать, что он никогда в жизни не имел дела со шлепанцами. Дважды он с размаху пытался загнать в шлепанцы ноги и дважды промахивался, каждый раз теряя при этом равновесие. У него вообще было неважно с равновесием — видно, ему здорово досталось, и он еще далеко не пришел в себя. Я его хорошо понимал: со мной тоже бывало такое...
Рука об руку мы вышли в холл и двинулись на второй этаж. Хозяин, по-прежнему сидевший на своем посту, проводил нас задумчивым взглядом. Луарвик же на хозяина внимания не обратил совсем. Все свое внимание он сосредоточил на ступеньках лестницы. Я на всякий случай придерживал его за локоть.
Перед дверью номера Олафа мы остановились. Я внимательно осмотрел свои наклейки — все было в порядке. Тогда я достал ключ и распахнул дверь. Резкий неприятный запах ударил мне в нос — очень странный запах, похожий на запах дезинфекции. Я задержался на пороге, мне стало не по себе. Впрочем, в комнате все оставалось без изменений. Только лицо мертвеца показалось мне более темным, чем накануне, возможно, из-за освещения, и пятна кровоподтеков были теперь почти не видны. Луарвик довольно чувствительно ткнул меня в поясницу. Я шагнул в прихожую и посторонился, пропуская его посмотреть.
Можно было подумать, что он не механик-водитель, а служитель морга. С совершенно равнодушным лицом он остановился над трупом и низко наклонился, закинув единственную руку за спину. Ни брезгливости, ни страха, ни благоговения — деловитый осмотр. И тем более странными показались мне его слова.
— Я удивлен, — произнес он совершенно бесцветным голосом. — Это есть Олаф Андварафорс на самом деле. Я не понимаю.
— Как вы его узнали? — сейчас же спросил я.
Он, не выпрямляясь, повернул голову и посмотрел на меня. Он стоял, нагнувшись, расставив ноги, глядел на меня снизу вверх и молчал. Это продолжалось так долго, что у меня заныла шея.
Как это он может оставаться в такой нелепой позе? В поясницу ему вступило, что ли?.. Наконец он произнес:
— Вспомнил. Видел раньше. Не знал, что Олаф Андварафорс.
— А где вы его видели раньше? — спросил я.
— Там. — Он, не разгибаясь, махнул рукой куда-то за окно. — Это не есть главное.
Вдруг он разогнулся и заковылял по комнате, смешно вертя головой. Я весь подобрался, не спуская с него глаз. Он явно искал что-то, и я уже догадывался, что именно.
— Олаф Андварафорс умер не здесь? — спросил он, останавливаясь передо мною.
— Почему вы так думаете? — спросил я.
— Я не думаю. Я сделал вопрос.
— Вы что-нибудь ищете?
— Олаф Андварафорс имел предмет, — сказал он. — Где?
— Вы ищете чемодан? — спросил я. — Вы за ним приехали?
— Где он? — повторил Луарвик.
— Чемодан у меня, — сказал я.
— Это хорошо, — похвалил он. — Я хочу его иметь здесь. Принесите.
Я пропустил мимо ушей его тон и сказал:
— Я мог бы отдать вам чемодан, но сначала вы должны ответить на мои вопросы.
— Зачем? — с огромным изумлением спросил он. — Зачем снова вопросы?
— А затем, — терпеливо ответил я, — что вы получите чемодан только в том случае, если из ваших ответов станет ясно, что вы имеете на него право.
— Не понимаю, — сказал он.
— Я не знаю, — сказал я, — ваш это чемодан или нет. Если он ваш, если Олаф привез его для вас, докажите это. Тогда я его вам отдам.
Глаза у него разъехались и снова съехались к переносице.
— Не надо, — сказал он. — Не хочу. Устал. Пойдем.
Несколько озадаченный, я вышел вслед за ним из номера. Воздух в коридоре показался на удивление свежим и чистым. Откуда в номере эта аптечная вонь? Может быть, там и раньше было что-то разлито, только при открытом окне не чувствовалось? Я запер дверь. Пока я ходил к себе за клеем и бумагой и занимался опечатыванием, Луарвик оставался на месте, погруженный, казалось, в глубокую задумчивость.
— Ну что? — спросил я. — Вы будете отвечать на вопросы?
— Нет, — решительно ответил он. — Не хочу вопросов. Хочу лежать. Где можно лежать?
— Ступайте в свою комнату, — вяло сказал я. Мною овладела апатия. Вдруг зверски разболелась голова. Потянуло лечь, расслабиться, закрыть глаза. Все это нелепое, ни на что не похожее, уродливо-бессмысленное дело словно бы воплотилось в нелепом, ни на кого не похожем, уродливо-бессмысленном Луарвике Л. Луарвике.
Мы спустились в холл, и он проковылял к себе в комнату, а я сел в кресло, вытянулся и, наконец, закрыл глаза. Где-то шумело море, играла громкая неразборчивая музыка, приплывали и уплывали какие-то туманные пятна. Во рту было такое ощущение, как будто я много часов подряд жевал сырую вату. Потом кто-то обнюхал мне ухо мокрым носом, и тяжелая голова Леля дружески прижалась к моему колену.
Глава 13
Наверное, мне все-таки удалось вздремнуть минут пятнадцать, а больше дремать мне не дал Лель. Он облизывал мне уши и щеки, теребил штанину, толкался и, наконец, легонько укусил за руку. Тогда я не выдержал и подскочил, готовый разорвать его на куски, бессвязные проклятья и жалобы теснились в моей глотке, но взгляд мой упал на столик, и я замер. На блестящей лакированной поверхности столика рядом с бумагами и счетами хозяина лежал огромный черный пистолет.
Это был парабеллум с удлиненной рукоятью. Он лежал в лужице воды, и комочки нерастаявшего снега еще облепляли его, и пока я смотрел, разинув рот, один комочек сорвался со спускового крючка и упал на поверхность стола. Тогда я оглядел холл. В холле было пусто, только Лель стоял рядом со столиком и, наклонив голову набок, серьезно-вопросительно смотрел на меня. Из кухни доносился звон кастрюль, слышался негромкий басок хозяина и тянуло запахом кофе.
— Это ты принес? — спросил я Леля шепотом.
Он наклонил голову на другой бок и все продолжал смотреть на меня. Лапы у него были в снегу, с лохматого брюха капало. Я осторожно взял пистолет.
Вот это было настоящее гангстерское оружие. Дальность прицельного боя — двести метров, приспособление для установки оптического прицела, рамка для приставного приклада, рычажок перевода на автоматическую стрельбу и прочие удобства... Ствол был забит снегом. Пистолет был холодный, тяжелый, рубчатая рукоять ладно лежала в ладони. Почему-то я вспомнил, что не обыскал Хинкуса. Багаж его обыскал, шубу обыскал, а самого его забыл. Должно быть, потому, что он представлялся мне жертвой.
Я извлек из рукояти обойму — обойма была полна. Я оттянул затвор, и на стол выскочил патрон. Я взял его, чтобы вставить в обойму, и вдруг обратил внимание на странный цвет пули. Она была не желтая и не тускло-серая, как обычно. Она сверкала, как никелированная, только это был не никель, а скорее серебро. Никогда в жизни не видел таких пуль. Я стал торопливо один за другим выщелкивать патроны из обоймы. Все они были с такими же серебряными пулями. Я облизал пересохшие губы и снова посмотрел на Леля.
— Где ты это взял, старик? — спросил я.
Лель игриво мотнул головой и боком скакнул к двери.
— Понятно, — сказал я. — Понимаю. Подожди минутку.
Я собрал патроны в обойму, загнал обойму в рукоять и, на ходу запихивая пистолет в боковой карман, пошел к выходу. За дверью Лель скатился с крыльца и, проваливаясь в снег, поскакал вдоль фасада. Я был почти уверен, что он остановится под окном Олафа, но он не остановился. Он обогнул дом, исчез на секунду и снова появился, нетерпеливо выглядывая из-за угла. Я схватил первые попавшиеся лыжи, кое-как закрепил их на ногах и побежал следом.
Мы обогнули гостиницу, а затем Лель устремился прочь от дома и остановился метрах в пятидесяти. Я подъехал к нему и огляделся. Все это было как-то странно. Я видел ямку в снегу, откуда Лель выкопал пистолет, я видел след своих лыж позади, видел борозды, которые оставил Лель, прыгая через сугробы, а в остальном пелена снега вокруг была нетронута. Это могло означать только одно: пистолет зашвырнули сюда либо с дороги, либо из отеля. И это был хороший бросок. Я не был уверен, что сам сумел бы забросить такую тяжелую и неудобную для броска штуку столь далеко. Потом я понял: пистолет бросили с крыши. Пистолет отобрали у Хинкуса и забросили подальше. Может быть, впрочем, и сам Хинкус забросил его подальше. Может быть, он боялся, что его застукают с этим пистолетом. А может быть, конечно, это сделал и не Хинкус, а кто-то другой... но почти наверняка с крыши. С дороги такой бросок мог сделать разве что хороший гранатометчик, а из окна какого-нибудь номера это сделать и вообще было бы невозможно.
— Что ж, Лель, — сказал я сенбернару, — ты молодец. А я вот нет. Хинкуса надо было трясти поосновательней, как это умеет делать старина Згут. Правда? К счастью, это еще не поздно сделать.
И, не дожидаясь ответа Леля, я побежал обратно. Лель, разбрасывая снег, проваливаясь и размахивая ушами, скакал рядом.
Я намеревался сразу же отправиться к Хинкусу, разбудить этого сукиного сына и вытрясти из него душу, даже если это будет стоить мне выговора в послужном формуляре. Мне было теперь предельно ясно, что дела Олафа и Хинкуса связаны между собой самым непосредственным образом, что Олаф и Хинкус приехали сюда вместе отнюдь не случайно, что Хинкус сидел на крыше, вооружившись дальнобойным пистолетом, только с одной целью: держать под прицелом ближайшие окрестности и не дать кому-то уйти из отеля; что это именно он предупреждал кого-то запиской, подписанной «Ф» (тут он, правда, напутал, и записка попала явно не по адресу — дю Барнстокр не вызывает ни малейших подозрений); что он кому-то здесь страшно мешал и, вероятно, продолжает мешать, и будь я проклят, если я сейчас же не выясню, кому и почему. В этой версии была, конечно, масса противоречий. Если Хинкус, скажем, был телохранителем Олафа и мешал его убийце, то почему с ним, Хинкусом, обошлись так мягко? Почему ему тоже не свернули шею? Да! И надо выяснить, кому он посылал телеграмму. Я все время упускаю это из виду...
Хозяин окликнул меня из буфетной и, не говоря больше ни слова, предложил кружку горячего кофе и громадный сочный бутерброд с ветчиной. Это было как раз то, что нужно. Пока я жевал и глотал, он внимательно разглядывал меня прищуренными глазами и наконец спросил:
— Что-нибудь новенькое?
Я кивнул, проглотил и ответил:
— Да. Пистолет. Только не я, а Лель. А я идиот.
— Гм... Да. Лель — умная собака. А что за пистолет?
— Интересный пистолет, — сказал я. — Профессиональный... Между прочим, вы слыхали когда-нибудь, чтобы пистолеты заряжались серебряными пулями?
Некоторое время хозяин молчал, выпячивая челюсть.
— Этот ваш пистолет заряжен серебряными пулями? — медленно произнес он. Я кивнул. — М-да, я читал об этом... — сказал хозяин. — Оружие заряжается серебряными пулями, когда человек собирается стрелять по призракам.
— Опять зомбизм-момбизм, — проворчал я.
— Да, опять. Вурдалака не убьешь обычной пулей. Вервольф... лисица-кицунэ... жабья королева... Я вас предупреждал, Петер! — Он поднял толстый палец. — Я уже давно жду чего-нибудь вроде этого. А теперь оказывается, что не только я...
Я дожевал бутерброд и допил кофе. Нельзя сказать, что слова хозяина так уж совсем не задели меня. Почему-то все время так получалось, что версия хозяина — единственная и безумная — все время находила подтверждение, а все мои версии — многочисленные и реалистические — нет... Вурдалаки, призраки, привидения... Тут вся беда была в том, что тогда мне осталось бы только сложить оружие; как сказал один писатель, потусторонний мир — это ведомство церкви, а не полиции...
— Вы узнали, чей это пистолет? — спросил хозяин.
— Да есть тут у нас один охотник за вурдалаками, Хинкус его фамилия, — сказал я и вышел.
Посреди холла, весь какой-то корявый и неестественный, торчал покосившимся столбом господин Луарвик Л. Луарвик. Одним глазом он смотрел на меня, а другим — на лестницу. Пиджак сидел на нем как-то особенно криво, брюки сползли, пустой рукав болтался и имел такой вид, словно его жевала корова. Я кивнул ему и хотел пройти мимо, но он быстро заковылял мне навстречу и загородил дорогу.
— Один небольшой, но важный разговор, — объявил он.
— Я занят. Давайте через полчаса.
Он поймал меня за локоть.
— Очень прошу выделить несколько минут. Это важно для меня.
— Это важно для вас... — повторил я, продолжая продвигаться к лестнице. — Если это важно только для вас, то для меня это не важно совсем.
Он тащился за мной, как привязанный, как-то странно ставя ноги: одну — носком наружу, другую — носком внутрь.
— Для вас тоже важно, — сказал он. — Вы будете довольны. Вы получите все желаемое.
Мы уже поднимались по лестнице.
— А в чем, собственно, дело? — спросил я.
— Это дело относительно чемодана.
— Через полчаса, — сказал я. — И отпустите меня, пожалуйста, вы мне мешаете.
— Да, — согласился он. — Мешаю. Я хочу мешать. Мой разговор срочный.
— Какая там срочность, — возразил я. — Успеется. Через полчаса. Или, скажем, через час.
— Нет-нет, очень прошу вас немедленно. Многое зависит. И это быстро. Я — вам, вы — мне. Все.
Мы были уже в коридоре второго этажа, и я сжалился.
— Хорошо, пойдемте ко мне. Только давайте побыстрее.
— Да-да, это будет быстро.
Я привел его в свой номер и, присев на край оскверненного стола, сказал:
— Выкладывайте.
Но он начал не сразу. Сначала он огляделся, надеясь, вероятно, что чемодан лежит где-нибудь здесь, на виду.
— Нету здесь чемодана, — сказал я. — Давайте скорее.
— Тогда я сяду, — сказал он и сел в мое кресло. — Мне очень нужен чемодан. Что вы хотите за?
— Ничего не хочу. Докажите, что вы имеете на него права, и он ваш.
Луарвик Л. Луарвик покачал головой и сказал:
— Нет. Чемодан не мой. Мне было приказано найти Олафа и сказать ему: «Отдай то, что взял. Комендант двести двадцать четыре». Я не знаю, что это значит. Не знал, что он взял. И потом, вы все время говорите: чемодан. Это меня обмануло. Не чемодан. Футляр. Внутри — прибор. Раньше я не знал. Когда увидел Олафа, догадался. Теперь я знаю: Олаф не убит. Олаф умер. От прибора. Прибор очень опасный. Угроза для всех. Все будут как Олаф, или может быть взрыв. Тогда все будут еще хуже. Понимаете, почему надо быстро? Олаф — дурак, он умер. Мы умные, мы не умрем. Скорее давайте чемодан.
Все это он протараторил своим бесцветным голосом, глядя на меня по очереди то правым, то левым глазом и немилосердно терзая пустой рукав. Лицо его оставалось неподвижным, только время от времени поднимались и опускались реденькие брови. Я смотрел на него и думал, что манеры и грамматика у него остались прежние, а вот запас слов за последние полчаса основательно увеличился. Разговорился Луарвик.
— Кто вы такой? — спросил я.
— Я эмигрант. Изгнанник. Жертва политики.
Да, разговорился Луарвик. И откуда что берется!
— Эмигрант откуда? — спросил я.
— Не надо таких вопросов. Не могу сказать. Честь. Никакого вреда вашей стране.
— Откуда вы сюда приехали? Из какого города?
— Из города рядом. Не знаю названия. Меня проводили.
— Кто?
— Не знаю. Секретно. Тоже изгнанники.
— Вы хотите сказать, что вы член тайного общества?
— Не могу сказать. Честь. Надо скорее. Можно погибнуть.
Чем больше он меня торопил, тем меньше я был склонен спешить. Мне все было ясно: он врал, и врал страшно неумело.
— На чем вы ехали сюда? — спросил я.
— Машина.
— Какой марки?
— Марки... Черный, большой.
— Вы не знаете марки своего автомобиля?
— Не знаю, он не мой.
— Но вы же механик, — сказал я со злорадством. — Какой же вы, к черту, механик, да еще водитель, если вы не разбираетесь в автомобилях?
— Дайте мне чемодан, иначе будет несчастье.
— А что вы будете делать с этим чемоданом?
— Быстро увезу.
— Куда? Вы же знаете, лавина завалила дорогу.
— Это все равно. Увезу подальше. Попробую разрядить. Если не сумею, убегу. Пусть лежит сам.
— Хорошо, — сказал я и соскочил со стола. — Поехали.
— Как?
— На моей машине. У меня хорошая машина. Возьмем чемодан, отвезем подальше, посмотрим.
Он не двинулся с места.
— Чего же вы сидите? — спросил я. — Ведь опасно, надо скорее...
— Не годится, — сказал он наконец. — Попробуем по-другому. Не хотите отдать чемодан, тогда продайте чемодан. А?
— То есть? — сказал я, снова присаживаясь на край стола.
— Я даю деньги, много денег. Вы не на работе, вы в отпуске. Вы нашли чемодан, я его купил. Все.
— И сколько же вы мне дадите? — спросил я.
— Много. Сколько хотите. Вот.
Он полез за пазуху и вытащил толстенную пачку банкнот. В натуре я видел такие пачки только один раз — в Государственном банке, когда вел там дело о подлоге.
— Сколько здесь? — спросил я.
— Мало? Тогда еще вот.
Он полез в боковой карман и вытащил еще одну такую же пачку и тоже бросил ее на стол рядом со мной.
— Сколько здесь денег? — спросил я.
— Какая разница? — удивился он. — Все ваше.
— Очень большая разница. Вы знаете, сколько здесь денег?
Он молчал, глаза его то разъезжались, то съезжались.
— Так. Не знаете. А где вы их взяли?
— Это мои.
— Бросьте, Луарвик. Кто вам их дал? Вы же явились сюда с пустыми карманами. Мозес, больше некому. Так?
— Вы не хотите деньги?
— Вот что, — сказал я. — Эти деньги я конфискую, а вас привлекаю за попытку подкупа должностного лица. Вы вляпались в очень нехорошую историю, Луарвик. Вам остается одно: говорить все начистоту. Кто вы такой?
— Вы взяли деньги? — осведомился Луарвик.
— Я их конфисковал.
— Конфисковал... Хорошо, — сказал он. — А где чемодан?
— Вы не понимаете, что такое «конфисковал»? — спросил я. — Спросите у Мозеса... Итак, кто вы такой?
Не говоря ни слова, он встал и направился к двери. Я сгреб деньги и пошел за ним следом. Мы прошли по коридору и стали спускаться по лестнице.
— Вы напрасно не отдаете чемодан, — сказал Луарвик. — Это не будет вам полезно.
— Не угрожайте, — напомнил я.
— Вы будете причиной большого несчастья.
— Хватит врать, — сказал я. — Не хотите говорить правду — дело ваше. Но вы уже влипли по уши, Луарвик, и утянули за собой Мозеса. Теперь вы легко не отделаетесь... Стоп! Не туда. Идите за мной.
Я взял его за пустой рукав и отвел в контору. Потом я позвал хозяина, в его присутствии пересчитал деньги и написал акт. Хозяин тоже пересчитал деньги — денег оказалось больше восьмидесяти тысяч, мое жалованье за десять лет беспорочной службы, — и подписал акт. Все это время Луарвик стоял поодаль, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, как человек, которому хочется уйти как можно скорее.
— Подпишите, — сказал я, протягивая ему ручку.
Он взял ручку, внимательно оглядел ее и осторожно положил на стол.
— Нет, — сказал он. — Я пойду.
— Как хотите, — сказал я. — Ваше положение это не изменит.
Он сейчас же повернулся и вышел, задев плечом за косяк. Мы с хозяином посмотрели друг на друга.
— Зачем он хотел вас подкупить? — спросил хозяин. — Что ему было надо?
— Чемодан Олафа, который стоит у вас в сейфе... — Я достал ключ и открыл сейф. — Вот этот вот.
— Он стоит восемьдесят тысяч? — спросил хозяин с уважением.
— Он стоит, наверное, гораздо больше. Тут какая-то темная история, Алек. — Я сложил деньги в сейф, снова запер тяжелую дверцу, а акт положил в карман.
Хозяин поднял было толстый палец, чтобы что-то сказать, но раздумал. Вместо этого он энергично потер толстый подбородок, гаркнул: «Кайса!» — и вышел. Я остался сидеть за конторкой. Я принялся вспоминать. Я тщательно перебирал в памяти самые мелкие подробности, самые незначительные происшествия, свидетелем которых я был в этом отеле. Выяснилось, что запомнил я довольно много.
Оказывается, я помнил, что при первой нашей встрече Симонэ был одет в серый костюм, а на вчерашней вечеринке он был в бордовом, и запонки у него были с желтыми камешками. Я помнил, что, когда Брюн клянчила у своего дяди сигареты, он всегда доставал их из-за правого уха. Я помнил, что у Кайсы есть маленькая черная родинка на правой ноздре; что дю Барнстокр, орудуя вилкой, всегда отставляет мизинец; что ключ моего номера похож на ключ от номера Олафа; и еще много подобной же дребедени. Во всей этой навозной куче я обнаружил только две жемчужины. Во-первых, я вспомнил, как позавчера вечером Олаф, весь в снегу, стоял посередине холла со своим черным чемоданом и оглядывался, словно ожидал, что его встретят, и как он посмотрел мимо меня на закрытый портьерой вход на половину Мозесов, и как мне показалось, что портьера колышется, надо полагать, от сквозняка. Во-вторых, я вспомнил, что, когда я стоял в очереди у душа, сверху спустились рука об руку Олаф и Мозес...
Все это упорно наводило меня на мысль, что Олаф, Мозес, а теперь и Луарвик — все это одна компания, причем эта компания не стремилась афишировать, что она одна компания. И если вспомнить, что я обнаружил Мозеса в номере-музее рядом со своим номером за пять минут до того, как нашел у себя на загаженном столе записку насчет гангстера и маньяка; и если вспомнить, что золотые часы Мозеса были подброшены — явно подброшены, а потом снова изъяты — в баул Хинкуса... и если вспомнить, что госпожа Мозес была единственным человеком, не считая, может быть, Кайсы, который отсутствовал в зале именно тогда, когда Хинкуса скрутили в бараний рог и засунули под стол... если вспомнить все это, то картина получается прелюбопытная.
В эту картину неплохо укладывается и заявление Хинкуса о том, что один из его баулов ловко превратили в фальш-багаж, и то обстоятельство, что госпожа Мозес была единственным человеком, который видел двойника Хинкуса в лицо.
Конечно, в картине оставалось еще много белых и совершенно непонятных пятен. Но по крайней мере теперь была ясна расстановка сил: Хинкус, с одной стороны, а Мозесы, Олаф и Луарвик — с другой. И тут мне пришло в голову, что я, пожалуй, напрасно держу Хинкуса взаперти. Мозес, небось, думает, что Хинкус до сих пор валяется под столом. Посмотрим, как он себя поведет, когда Хинкус вдруг объявится в столовой за завтраком... О том, кто и как скрутил Хинкуса, о том, кто и как убил Олафа, я решил пока не думать. Я смял свои заметки, положил в пепельницу и поджег.
— Кушать, пожалуйста... — пропищала где-то наверху Кайса. — Кушать, пожалуйста...
Глава 14
Хинкус уже поднялся. Он стоял посредине комнаты со спущенными подтяжками и вытирал лицо большим полотенцем.
— Доброе утро, — сказал я. — Как вы себя чувствуете?
Он настороженно глядел на меня исподлобья, лицо его несколько опухло, но в общем он выглядел вполне прилично. Ничего в нем не осталось от того сумасшедшего, затравленного хорька, каким я видел его несколько часов назад.
— Более или менее, — буркнул он. — Чего это меня здесь заперли?
— У вас был нервный припадок, — объяснил я. Лицо у него немного перекосилось. — Ничего страшного. Хозяин сделал вам укол и запер, чтобы вас никто не беспокоил. Завтракать пойдете?
— Пойду, — сказал он. — Позавтракаю и смотаюсь отсюда к чертовой матери. И задаток отберу. Тоже мне — отдых в горах... — Он скомкал и отшвырнул полотенце. — Еще один такой отдых, и свихнешься к чертовой матери. Без всякого туберкулеза...
— Да, — сказал я. — Не повезло вам. Можно только посочувствовать... Ну, мы еще поговорим об этом.
Я повернулся и пошел к двери.
— Нечего мне об этом разговаривать! — со злостью крикнул он мне вслед.
В столовой еще никого не было. Кайса расставляла тарелки с сандвичами. Я поздоровался с нею, отнаблюдал серию ужимок, выслушал серию хихиканий и выбрал себе новое место — спиной к буфету и лицом к двери, рядом со стулом дю Барнстокра. Едва я уселся, как вошел Симонэ — в толстом пестром свитере, свежевыбритый, с красными припухшими глазами.
— Ну и ночка, инспектор, — сказал он. — Я и пяти часов не спал. Нервы разгулялись. Все время кажется, будто тянет мертвечинкой. Аптечный такой запах, знаете ли, вроде формалина... — Он сел, выбрал сандвич, потом посмотрел на меня. — Нашли? — спросил он.
— Смотря что, — ответил я.
— Ага, — сказал он и неуверенно хохотнул. — Вид у вас неважный.
— У каждого тот вид, которого он достоин, — отозвался я, и в ту же секунду вошли Барнстокры. Эти были как огурчики. Дядюшка щеголял астрой в петлице, благородные седые кудри пушисто серебрились вокруг лысой маковки, а Брюн была по-прежнему в очках, и нос у нее был по-прежнему нахально задран. Дядюшка, потирая руки, двинулся к своему месту, искательно поглядывая на меня.
— Доброе утро, инспектор, — нежно пропел он. — Какая ужасная ночь! Доброе утро, господин Симонэ. Не правда ли?
— Привет, — буркнуло чадо.
— Коньяку бы выпить, — сказал Симонэ с какой-то тоской. — Но ведь неприлично, а? Или ничего?..
— А как наши дела, дорогой инспектор? — искательно спросил дю Барнстокр.
— Следствие напало на след, — сообщил я. — В руках у полиции ключ. Много ключей. Целая связка.
Симонэ снова загоготал было и сразу сделал серьезное лицо.
— Вероятно, нам придется провести весь день в доме, — сказал дю Барнстокр. — Выходить, вероятно, не разрешается...
— Почему же? — возразил я. — Сколько угодно. И чем больше, тем лучше.
— Удрать все равно не удастся, — добавил Симонэ. — Обвал. Я бы, конечно, мог удрать через скалы...
— Но? — спросил я.
— Во-первых, из-за этого снега мне не добраться до скал. А во-вторых, что я там буду делать?.. Послушайте, господа, — сказал он. — Давайте прогуляемся по дороге, посмотрим, как там в Бутылочном Горлышке...
— Вы не возражаете, инспектор? — осведомился дю Барнстокр.
— Нет, — сказал я, и тут вошли Мозесы. Они тоже были как огурчики. То есть мадам была как огурчик... как персик... как ясное солнышко. Что касается Мозеса, то эта старая брюква так и осталась старой брюквой. Прихлебывая на ходу из кружки и не здороваясь, он добрался до своего стула, плюхнулся на сиденье и строго посмотрел на сандвичи перед собой.
— Доброе утро, господа! — хрустальным голоском произнесла госпожа Мозес.
Я покосился на Симонэ. Симонэ косился на госпожу Мозес. В глазах его было какое-то недоверие. Потом он судорожно передернул плечами и схватился за кофе.
— Прелестное утро, — продолжала госпожа Мозес. — Так тепло, солнечно! Бедный Олаф, он не дожил до этого утра!
— Все там будем, — провозгласил вдруг Мозес хрипло.
— Аминь, — вежливо закончил дю Барнстокр.
Я покосился на Брюн. Девочка сидела нахохлившись, уткнувшись носом в чашку. Дверь снова отворилась, и появился Луарвик Л. Луарвик в сопровождении хозяина. На лице хозяина имела место скорбная улыбка.
— Доброе утро, господа, — произнес он. — Позвольте представить вам господина Луарвика Луарвика, прибывшего к нам сегодня ночью. По дороге его постигла катастрофа, и мы, конечно, не откажем ему в гостеприимстве.
Судя по виду господина Луарвика Л. Луарвика, катастрофа была чудовищной, и он очень нуждался в гостеприимстве. Хозяин был вынужден взять его за локоть и буквально впихнуть на мое старое место рядом с Симонэ.
— Очень приятно, Луарвик! — прохрипел господин Мозес. — Здесь все свои, Луарвик, будьте как дома.
— Да, — сказал Луарвик, глядя одним глазом на меня, а другим — на Симонэ. — Прекрасная погода. Совсем зима...
— Это все чепуха, Луарвик, — сказал Мозес. — Поменьше разговаривайте, побольше ешьте. У вас истощенный вид... Симонэ, напомните-ка, что там было с этим метрдотелем? Кажется, он съел чье-то филе...
И тут наконец появился Хинкус. Он вошел и сразу остановился. Симонэ пустился вновь рассказывать про метрдотеля, и, пока он объяснял, что названный метрдотель не ел никакого филе, а все было наоборот, Хинкус стоял на пороге, а я смотрел на него, стараясь при этом не упускать из виду и Мозесов. Я смотрел и ничего не понимал. Госпожа Мозес кушала сливки с сухариками и восхищенно слушала унылого шалуна. Господин Мозес, правда, покосился на Хинкуса, но с полнейшим равнодушием и сразу же снова обратился к своей кружке. А вот Хинкус с лицом своим совладать не сумел.
Сначала вид у него сделался совершенно обалделый, как будто его ударили бревном по голове. Затем на лице явственно проступила радость, исступленная какая-то, он даже заулыбался вдруг совершенно по-детски. А потом злобно оскалился и шагнул вперед, сжимая кулаки. Но смотрел он, к моему величайшему удивлению, не на Мозесов. Он смотрел на Барнстокров: сначала в полнейшем обалдении, потом с облегчением и радостью, а потом со злобой и с каким-то злорадством. Тут он перехватил мой взгляд, расслабился и, потупившись, направился к своему месту.
— Как вы себя чувствуете, господин Хинкус? — участливо наклоняясь вперед, осведомился дю Барнстокр. — Здешний воздух...
Хинкус вскинул на него бешеные желтые глазки.
— Я-то себя ничего чувствую, — ответствовал он, усаживаясь. — А вот каково вы себя чувствуете?
Дю Барнстокр в изумлении откинулся на спинку стула.
— Я? Благодарю вас... — Он посмотрел сначала на меня, потом на Брюн. — Может быть, я как-то задел, затронул...
— Не выгорело дельце! — продолжал Хинкус, с остервенением запихивая себе за воротник салфетку. — Сорвалось, а, старина?
Дю Барнстокр был в совершенном смущении. Разговоры за столом прекратились, все смотрели на него и на Хинкуса.
— Право же, я боюсь... — Старый фокусник явно не знал, как себя вести. — Я имел в виду исключительно...
— Ладно, ладно, замнем для ясности, — ответствовал Хинкус. Он обеими руками взял большой сандвич, краем заправил его в рот, откусил и, ни на кого не глядя, принялся вовсю работать челюстями.
— А хамить-то не надо бы! — сказала вдруг Брюн.
Хинкус коротко глянул на нее и сейчас же отвел взгляд.
— Брюн, дитя мое... — сказал дю Барнстокр.
— Р-распетушился! — сказала Брюн, постукивая ножом о тарелку. — Пьянствовать меньше надо...
— Господа, господа! — сказал хозяин. — Все это пустяки!
— Не беспокойтесь, Сневар, — поспешно сказал дю Барнстокр. — Это — какое-то маленькое недоразумение... Нервы напряжены...
— Понятно, что я говорю? — грозно спросила Брюн, наставив на Хинкуса черные окуляры.
— Господа! — решительно вмешался хозяин. — Господа, я прошу внимания! Я не буду говорить о трагических событиях этой ночи. Я понимаю, да, нервы напряжены. Но, с одной стороны, расследование судьбы несчастного Олафа Андварафорса находится сейчас в надежных руках инспектора Глебски. С другой стороны, нас вовсе не должно излишне нервировать то обстоятельство, что мы оказались временно отрезаны от внешнего мира...
Хинкус перестал жевать и поднял голову.
— Наши погреба полны, господа! — торжественно продолжал хозяин. — И я убежден, что когда через несколько дней спасательная партия прорвется к нам через обвал...
— Какой такой обвал? — громко спросил Хинкус, обводя всех круглыми глазами. — Что за чертовщина?
— Да, простите, — сказал хозяин, поднеся ладонь ко лбу. — Я совсем забыл, что некоторые гости... Дело в том, что вчера в десять часов вечера снежная лавина завалила Бутылочное Горлышко и разрушила телефонную связь...
За столом воцарилось молчание. Все жевали, глядя в тарелки. Хинкус сидел, отвесив нижнюю губу, — вид у него опять был ошарашенный. Луарвик Л. Луарвик меланхолично жевал лимон, откусывая от него куски вместе с кожурой. По узкому подбородку его стекал на пиджак желтоватый сок. У меня свело скулы, я отхлебнул кофе и объявил:
— Имею добавить следующее. Две небольшие банды каких-то мерзавцев избрали этот отель местом сведения своих личных счетов. Я предлагаю этим лицам прекратить всякую деятельность, дабы не ухудшать и без того безнадежное свое положение. Я напоминаю, что наша отрезанность от внешнего мира является лишь относительной. Кое-кто из присутствующих уже знает, что два часа назад я воспользовался любезностью господина Сневара и отправил с почтовым голубем донесение в Мюр. Теперь я с часу на час ожидаю полицейский вертолет, а потому напоминаю лицам, замешанным в преступлении, что своевременное признание и раскаяние могут значительно улучшить их участь. Благодарю за внимание, господа.
— Как интересно! — восхищенно воскликнула госпожа Мозес. — Значит, среди нас есть бандиты? Ах, инспектор, ну хотя бы намекните! Мы поймем!
Я покосился на хозяина. Алек Сневар, повернувшись к гостям обширной спиной, старательно перетирал рюмки, стоящие на буфете.
Разговор не возобновился. Тихонько звякали ложечки в стаканах да шумно сопел над своей кружкой господин Мозес, сверля глазами каждого по очереди. Никто не выдал себя, но все, кому пора было подумать о своей судьбе, думали. Я запустил в этот курятник хорошего хорька, и теперь надо было ожидать событий.
Первым поднялся дю Барнстокр.
— Дамы и господа! — сказал он. — Я призываю всех добрых граждан встать на лыжи и отправиться в небольшую прогулку. Солнце, свежий воздух, снег и чистая совесть да будут нам опорой и успокоением. Брюн, дитя мое, пойдемте.
Задвигались стулья, гости один за другим вставали из-за стола и покидали зал. Симонэ предложил руку госпоже Мозес — очевидно, все его ночные впечатления в значительной степени развеялись под действием солнечного утра и жажды чувственных удовольствий. Господин Мозес извлек из-за стола Луарвика Л. Луарвика, поставил его на ноги, и тот, меланхолично дожевывая лимон, потащился за ним, заплетаясь башмаками.
За столом остался только Хинкус. Он сосредоточенно ел, словно намеревался заправиться надолго, впрок. Кайса собирала посуду, хозяин помогал ей.
— Ну что, Хинкус? — сказал я. — Поговорим?
— Это насчет чего? — угрюмо проворчал он, поедая яйцо с перцем.
— Да насчет всего, — сказал я.
— Не о чем нам говорить, — сказал Хинкус мрачно. — Ничего я по этому делу не знаю.
— По какому делу? — спросил я.
— Про убийство! По какому еще?..
— Есть еще дело Хинкуса, — сказал я.
Он ничего не ответил. Дожевал яйцо, проглотил, утерся салфеткой и поднялся.
— Алек, — сказал я хозяину. — Будьте добры, спуститесь вниз и посидите в холле, где вы вчера сидели, понимаете?
— Понимаю, — сказал хозяин. — Будет сделано.
Он торопливо вытер руки полотенцем и вышел. Я распахнул дверь в бильярдную и пропустил Хинкуса вперед. Он вошел и остановился на ярких солнечных квадратах, засунув руки в карманы и жуя спичку. Я взял у стены один из стульев, поставил на самое солнце и сказал: «Сядьте». Помедлив секунду, Хинкус сел и сразу сощурился; солнце било ему в лицо.
— Полицейские штучки... — проворчал он с горечью.
— Служба такая, — сказал я и присел перед ним на край бильярда в тени. — Ну, Хинкус, что там у вас произошло с Барнстокром?
— С каким еще Барнстокром? Что у нас может произойти? Ничего у нас не произошло.
— Записку угрожающую вы ему писали?
— Никаких записок я не писал. А вот жалобу я напишу. За истязание больного человека...
— Слушайте, Хинкус. Через час-другой прилетит полиция. Прилетят эксперты. Записка ваша у меня в кармане. Определить, что писали ее вы, ничего не стоит. Зачем же вы запираетесь?
Он быстрым движением перебросил изжеванную спичку из одного угла рта в другой. В зале гремела тарелками Кайса, напевая что-то тонким фальшивым голоском.
— Ничего не знаю про записку, — сказал наконец Хинкус.
— Хватит врать, Филин! — гаркнул я. — Мне все о тебе известно! Ты влип, Филин. И если ты хочешь отделаться семьдесят второй, тяни на пункт «ц»! Чистосердечное признание до начала официального следствия... Ну?
Он выплюнул изжеванную спичку, покопался в карманах и вытащил мятую пачку сигарет. Затем он поднес пачку ко рту, губами вытянул сигарету и задумался.
— Ну? — повторил я.
— Путаете вы что-то, — ответил Хинкус. — Филин какой-то... Я не Филин, я Хинкус.
Я соскочил с бильярда и сунул ему под нос пистолет.
— А это узнаешь? А? Твоя машинка? Говори!
— Ничего не знаю, — угрюмо сказал он. — Чего вы ко мне привязались?
Я вернулся на стол, положил пистолет рядом с собой на сукно и закурил.
— Думай, думай, — сказал я. — Быстрее думай, а то поздно будет. Ребята твои не поспели, потому что случился обвал. А полиция здесь будет часа через два, самое большее. Понял, какая картина?
В дверь просунулась Кайса и пропищала:
— Подать чего-нибудь? Угодно?
— Идите, идите, Кайса, — сказал я. — Ступайте.
Хинкус молчал, сосредоточенно шаря в кармане, потом извлек коробок спичек и закурил. Солнце пекло его. На лице выступил пот.
— Маху ты дал, Филин, — сказал я. — Перепутал божий дар с яичницей. Чего ты привязался к Барнстокру? Разве его приказали тебе держать на мушке? Мозеса! Мозеса надо было держать! Олух ты царя небесного, я бы тебя в дворники не взял, не то что такое поручение давать... И твоя шпана тебе это еще припомнит. Так что теперь, Филин...
Он не дал мне закончить поучение. Я сидел на краю бильярда, свесив одну ногу, а другой упираясь в пол, покуривал себе и при этом, дурак этакий, самодовольно разглядывал струйки дыма в солнечном луче. А Хинкус сидел на стуле в двух шагах от меня, и он вдруг наклонился вперед, поймал меня за свисающую ногу, изо всех сил дернул на себя и круто повернул. Недооценил я Хинкуса, прямо скажем, недооценил. Меня снесло с бильярда, и я всеми своими девяноста килограммами, плашмя, мордой, животом, коленями грянулся об пол.
О том, что случилось дальше, я могу только догадываться. Коротко говоря, примерно через минуту я пришел в себя окончательно и обнаружил, что сижу на полу, прислонясь к бильярду, подбородок у меня разбит, два зуба шатаются, со лба на глаза течет кровь, а правое плечо ломит совершенно невыносимо. Хинкус валялся тут же неподалеку, скорчившись и обхватив руками голову, а над ним, как Георгий Победоносец над поверженным змеем, возвышался осклабившийся героический Симонэ, держа в руке обломок самого длинного и самого тяжелого кия. Я утер кровь со лба и поднялся. Меня пошатывало. Хотелось лечь в тень и забыться. Симонэ нагнулся, поднял с пола пистолет и подал его мне.
— Вам повезло, инспектор, — сказал он, сияя. — Еще секунда, и он проломил бы вам голову. Куда вам попало? По плечу?
Я кивнул. У меня перехватило дыхание, и говорить я не мог.
— Подождите-ка, — сказал Симонэ и выскочил в столовую, бросив на бильярд обломок кия.
Я обошел стол и присел в тени так, чтобы видеть Хинкуса. Хинкус все еще лежал неподвижно. Экий дьявол, а ведь посмотришь на него — соплей перешибить можно... Да, джентльмены, это настоящий гангстер, в лучших чикагских традициях. И откуда только они берутся в нашей добропорядочной стране? И подумать только — ведь у Згута такой же оклад, как у меня. Да его озолотить надо!.. Я достал из кармана платок и осторожно промокнул ссадину на лбу.
Хинкус застонал, заворочался и попытался сесть. Он все держался за голову. Симонэ вернулся с графином воды. Я взял у него графин, кое-как добрался до Хинкуса и полил ему на лицо. Хинкус зарычал и оторвал одну руку от макушки. Физиономия у него опять была зеленоватая, но теперь это объяснялось естественными причинами. Симонэ присел на корточки рядом с ним.
— Надеюсь, я не перестарался? — озабоченно сказал он.
— Ничего, старина, все будет в порядке... — Я поднял руку, чтобы похлопать его по плечу, и застонал от боли. — Сейчас я его возьму в оборот.
— Мне уйти? — спросил Симонэ.
— Нет уж, вы лучше останьтесь. А то как бы он не взял в оборот меня. Принесите еще воды... на случай обмороков...
— И бренди! — с энтузиазмом сказал Симонэ.
— Правильно, — сказал я. — Мы его живо приведем в порядок.
Симонэ принес еще воды и бутылку коньяка. Я разжал Хинкусу рот и влил в него полстакана чистого. Еще полстакана чистого выпил я сам. Симонэ, запасшийся третьим стаканом, выпил с нами за компанию. Потом мы оттащили Хинкуса к стене, прислонили его спиной, я снова облил его из графина и два раза ударил по щекам. Он открыл глаза и громко задышал.
— Еще коньяку? — спросил я.
— Да... — сипло выдохнул он.
Я дал ему еще коньяку. Он облизнулся и решительно произнес:
— Что вы там говорили насчет семьдесят второй «ц»?
— Там видно будет, — сказал я.
Он помотал головой и сморщился.
— Нет, так не пойдет. Мне бессрочная и так обеспечена.
— Под розыск? — сказал я.
— В точности так. У меня теперь только один интерес: уклониться от галстука. И, между прочим, все шансы у меня есть — к Олафу я отношения не имею, сами знаете, а тогда что остается? Незаконное ношение оружия? Ерунда, это еще доказать надо, что я его носил...
— А нападение на инспектора полиции?
— Так об этом и речь! — сказал Хинкус, осторожно ощупывая макушку. — По-моему, так никакого нападения и не было, а было одно только сплошное чистосердечное признание до начала официального следствия. Как ваше мнение, шеф?
— Признания пока еще не было, — напомнил я.
— Сейчас будет, — сказал Хинкус. — Но вот в присутствии этого физика-химика обещаете, шеф? Семьдесят вторую «ц» — обещаете?
— Ладно, — сказал я. — Для начала будем считать, что имела место драка на личной почве в состоянии опьянения. То есть это ты был в состоянии опьянения, а я тебя урезонивал.
Симонэ заржал.
— А я что? — спросил он.
— А вы помогли мне справиться... Ладно, хватит болтать. Рассказывай, Филин. И смотри, если ты хоть слово соврешь. Ты мне два зуба расшатал, сволочь!
— Значит, так, — начал Хинкус. — Меня намылил сюда Чемпион. Слыхали про Чемпиона? Еще бы не слыхать...
Вот оно как. Чемпион. Я даже глаза зажмурил — так мне вдруг захотелось оказаться где-нибудь за сотню миль отсюда, например, у себя в кабинете, пропахшем сургучом, или у себя в столовой с выцветшими голубыми обоями. И что мне дома не сиделось? Раззавидовался на россказни старого осла Згута — природа, мол, покой, эдельвейсовая настойка... Насладился покоем. Чемпион — ведь это наверняка «Голубая свастика», а «Голубая свастика» — это почти наверняка белоглазый сенатор. Смутное время, странное время. Нипочем нынче не разберешь, где политика, где уголовщина, где правительство. Ну что тут делать честному полицейскому? Ладно, пусть честный полицейский делает дело.
— Так вот, — продолжал Хинкус. — Год назад пригребся к нам в компанию один тип. Как он к нам заехал, я не знаю, и настоящего имени я тоже не знаю. Звали его у нас Вельзевулом. Работал он самые трудные и неподъемные дела. Например, он работал Второй Национальный банк, помните это дельце? Или, скажем, задрал он броневик с золотыми слитками — это вы опять же должны помнить, шеф... В общем, работал Вельзевул красиво, чисто, но вдруг решил он завязать. Почему — не знаю, но Вельзевул наш рванул когти. И нас намылили, кого куда, ему наперехват. Засечь его, взять на мушку и свистнуть Чемпиону... Вот я его и засек, и тут все мое чистосердечное признание.
— Так, — сказал я. — Ну, и кто у нас здесь Вельзевул?
— Тут я, точно, дал маху, шеф. Это вы мне глаза открыли, а я-то грешил на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки, разные фокусы. А во-вторых, подумал: если Вельзевул захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума... Ясно — под фокусника!
— Что-то ты тут путаешь, — сказал я. — Фокусы ладно. Но ведь Барнстокр и Мозес — это небо и земля. Один — тощий, длинный, другой — толстый, приземистый...
Хинкус махнул рукой.
— Я его в разных видах видел — и толстым и тонким. Никто не знает, какой вид у него натуральный... Это бы вам надо понять, шеф. Вельзевул — он ведь не простой человек. У него власть над нечистой силой...
— Понес, понес, — сказал я предостерегающе.
— Правильно, — согласился Хинкус. — Конечно, никто не поверит, кто сам не видел... А вот, например, баба его, с которой он разъезжает, — кто это, по-вашему, шеф? Я ведь своими глазами видел, как она сейф выворотила и несла по карнизу. Под мышкой несла. Была она тогда маленькая, щупленькая, ни дать ни взять ребенок, подросточек, вроде Барнстокровой этой девчонки... а ручищи...
— Филин, — сказал я строго. — Хватит врать.
Хинкус снова махнул рукой и приуныл было, но, впрочем, тут же оживился.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Пускай я вру. Но вот я сейчас, извиняюсь, вас голыми руками положил, шеф, а ведь вы мужчина рослый, умелый... Так сами подумайте, кто мог меня таким манером скрутить, как младенца, и засунуть под стол?
— Кто? — спросил я.
— Она! Теперь-то я усек, как все это случилось. Он меня узнал, запомнил. И когда он увидел, что я сижу на крыше и живьем его из дома не выпущу, он и наслал на меня свою, эту... Под моим же видом наслал... — В глазах у Хинкуса всплеснулся пережитый ужас. — Матерь пресвятая, сижу я там, а оно стоит передо мной, то есть я сам и стою — голый, покойник, и глаза вытекли... Как я там со страха не подох, как с ума не сошел — не понимаю. Пью и ведь не пьянею, как на землю лью... Он, видно, решил: либо с ума меня свести, либо запугать до потери сознания, чтобы я смылся с глаз долой. А когда увидел, что не получается, ну, делать нечего, тут он силу и применил...
— А почему он тебя просто не прихлопнул? — спросил я.
Хинкус затряс головой.
— Нет. Этого он не может. У него тогда вся чародейская сила пропадет, если он человеческую жизнь погубит. Это мы все знаем, еще бы... Да разве кто-нибудь посмел бы его выслеживать, если бы не так?
— Ну, допустим, — проговорил я уже неуверенно.
Я опять ничего не понимал. Хинкус был, несомненно, психом. Но в его сумасшествии была своя логика. В рамках этого сумасшествия все концы сходились с концами, и даже серебряные пули находили свое место в общей картине. И все это как-то странно переплеталось с действительностью. Сейф из Второго Национального действительно исчез самым загадочным образом, «растворился в воздухе», как говорили, разводя руками, эксперты, и единственные следы, которые вели из помещения, вели на карниз. А свидетели ограбления броневика, словно сговорившись, упорно твердили под присягой, будто все началось с того, что какой-то человек ухватил броневик под днище и перевернул эту махину на бок... Черт его знает, как все это понимать.
— А почему же они остались в отеле? — спросил я. — Тебя связали, а сами остались...
— Этого я не знаю, — признался Хинкус. — Этого я сам не понимаю. Я как утром увидел Барнстокра, так прямо обалдел. Я ведь думал, их тут давным-давно и след простыл... Тьфу, не Барнстокра, конечно... Но я-то думал тогда, что Барнстокр... В общем, Вельзевул здесь, а почему он здесь остался, этого я не знаю. Может быть, через завал ему не перебраться... Он хоть и колдун, но не господь же бог. Летать, например, он не умеет, это уж точно известно. Через стены проходить — тоже... Правда, ежели подумать, баба эта его — или кто она там есть — любой завал могла бы расковырять в два счета...
Я повернулся к Симонэ.
— Ну, — сказал я, — а что скажет по этому поводу наука?
Лицо Симонэ меня удивило. Физик был очень серьезен.
— В рассуждениях господина Хинкуса, — произнес он, — есть по крайней мере одна очень интересная деталь. Вельзевул у него не всемогущ. Чувствуете, инспектор? Это очень важно. И очень странно. Казалось бы, в фантазиях этих темных, невежественных людей никаких законов и ограничений быть не может. Но они есть!
— Ну, положим, Чемпиона темным и невежественным не назовешь, — сказал я. — Матерая сволочь, фашист. Гитлеровец. Фюрер тоже не дурак был. Ну, и этот...
— Точно! — подхватил Хинкус. — Чемпион — парень ушлый, обращение понимает. Он до майской заварушки с сенаторами за ручку здоровался, на приемы разные ходил, чуть ли не к самому президенту... Да и сейчас. Денежки. Он их не жалеет.
Он вдруг запнулся, отвел глаза и сунул в рот большой палец. Мы подождали немного, затем Симонэ спросил:
— А как, собственно, был убит Олаф?
Хинкус вынул палец изо рта и сказал решительно:
— Этого я не знаю. Об Олафе ничегошеньки не знаю, шеф. Как на духу говорю. — Он прижал руку к сердцу. — Могу только сказать, что Олаф не наш, и ежели его действительно прикончил Вельзевул, то не понимаю... Нельзя Вельзевулу людей убивать. Что он — враг себе, что ли?
— Так-так-так, — сказал Симонэ. — А как же все-таки был убит Олаф, инспектор?
Я коротко изложил ему факты: про запертую изнутри дверь, про свернутую шею, про пятна на лице, про аптечный запах. Рассказывая, я не спускал глаз с Хинкуса. Хинкус, слушая, ежился, глаза у него бегали, и, наконец, он умоляюще попросил еще глоточек. Мне ясно было, что все это ему внове и пугает это его до содрогания. А Симонэ совсем нахмурился. Глаза у него стали отсутствующими, обнажились желтоватые зубы-лопаты. Дослушав, он тихонько выругался. Больше он ничего не сказал. Думал.
Я оставил его размышлять и снова взялся за Хинкуса.
— А как же ты его, Филин, выследил? Ты же не знал заранее, в каком он обличье...
Хинкус самодовольно усмехнулся.
— Это мы тоже умеем, — сказал он. — Не хуже вас, шеф. Во-первых, Вельзевул всюду за собой таскает свой кованый сундук. Мне одно и оставалось — расспрашивать, куда этот сундук поехал. Второе — деньгам счету не знает. Сколько из кармана достанет, столько и платит. Где он проехал, там одни только о нем и разговоры... В общем, выследил я его, я свое дело знаю...
— И к тому же он все время с этой женщиной, — сказал я задумчиво.
— Нет, — сказал Хинкус. — Женщина — это, шеф, не обязательно. Это когда на дело надо идти, он ее откуда-то раздобывает... Да и не женщина она вовсе, тоже вроде оборотня. Куда она девается, когда ее нет, — этого никто не знает.
Тут я поймал себя на том, что я, солидный, опытный полицейский, сижу здесь и с полной серьезностью обсуждаю с помешанным бандитом всякие сказки насчет оборотней, чародеев и колдунов. Я виновато оглянулся на Симонэ и обнаружил, что физик исчез, а вместо него в дверях, прислонившись к косяку, стоит хозяин с винчестером под мышкой, и я вспомнил все его намеки, все эти его разговорчики насчет зомби, вспомнил его толстый указательный палец, совершающий многозначительные движения. Еще более устыдившись, я раскурил сигарету и с нарочитой строгостью сказал:
— Так. Хватит об этом. Ты видел когда-нибудь раньше этого однорукого?
— Кого? А, это который лимоны жрал... Нет, в первый раз. А что?
— Ничего, — сказал я. — Когда должен был прибыть Чемпион?
— Вечером я его ждал... Теперь-то я понимаю — лавина...
— На что же ты, дурак, рассчитывал, когда напал на меня?
— А куда мне было деваться? — сказал Хинкус с тоской. — Я — человек известный, пожизненная мне обеспечена. Вот я и решил: отберу пистолет, шлепну, кого надо, а сам подамся к завалу... Чемпион ведь сейчас тоже не спит, шеф. Вертолеты не только у полицейских есть...
— Сколько человек должно было прибыть с Чемпионом?
— Не знаю. Не меньше трех. Ну, конечно, самые отборные...
— Так, — сказал я. Очень мне все это не нравилось, но предстояло еще допросить Мозеса, и я сказал: — Ну-ка, быстренько, перечисли все дела, в которых участвовал Вельзевул.
Хинкус с готовностью принялся загибать пальцы:
— Краймонская пересылка — раз, Второй Национальный — два, золотой броневик — три... Теперь дальше... Архивы Грэнгейма, Вальская выставка...
— Архивы Грэнгейма?
— Да. А что?
Об этом деле я знал мало и уж никак не ожидал, что здесь замешан Чемпион. Грэнгейм собрал богатейшую картотеку нацистских преступников, укрывшихся после 1945 года в нашей стране, это дело было полностью политическое, и в Управлении были убеждены, что организовал ограбление сенатор Гольденвассер, хотя никаких улик против него, конечно, как всегда, не было. Но Чемпион... Впрочем, если учесть, что Чемпион — на самом деле не Чемпион, а бывший гауптштурмфюрер СС Курт Швабах, скрывающийся у нас... И все равно...
— На кой черт Чемпиону эти архивы?
— Этого я не знаю, — сказал Хинкус уже несомненно искренне. — Я человек маленький. — Он помолчал. — Надо понимать, политика. У нас многим не нравится эта политика, да только с Чемпионом не поспоришь.
— А где ты был в мае прошлого года? — спросил я.
Хинкус задумался, вспоминая, затем хитро осклабился и помахал пальцем.
— Нет, шеф. Не выйдет, шеф. В этой заварушке я не участвовал. Тут мне просто повезло — на операции лежал, ничего не знаю. Могу доказать...
С минуту мы молча смотрели друг на друга.
— Ты в «Голубой свастике» состоишь?
— Нет, — отозвался он. — Чего я там не видел, в «свастике» этой? Политикой мы сроду не занимались...
— А Вельзевул состоял?
— Откуда мне знать? Я же говорю, политикой мы...
— Кто Кёнига убил? Вельзевул?
— Какого еще Кёнига? А, профсоюзника этого... Нет, Вельзевул его не убивал. Здесь все наоборот. Из-за этого Кёнига, говорят, Вельзевул с Чемпионом и поцарапались. Сам я не видал и не слыхал, а ребята рассказывали, будто Чемпион хотел Вельзевула на это дело пустить. Ну, Вельзевул на дыбы. Ему же убивать — себе дороже... Слово за слово, говорят, так и пошла между ними трещина.
— Гольденвассер знал о Вельзевуле?
Хинкус поджал губы, оглянулся на хозяина и проговорил, понизив голос:
— Знаете, шеф, зря вы об этом-то. Не наше с вами это дело. Я — честный вор, вы — легавый, между собой мы всегда договоримся, и сколько мне дадут, столько я и отсижу. А о таких делах нам с вами лучше знать поменьше. Ни к чему это нам, шеф. Опасно это. И мне и вам. Темно это.
Подонок был прав.
— Ладно, вставай, — сказал я и не без труда поднялся сам. — Пойдем, я тебя запру.
Хинкус, постанывая и кряхтя, тоже встал. Мы с хозяином повели его вниз по черной лестнице, чтобы ни с кем не встречаться. В кухне мы все-таки встретили Кайсу, и, увидев меня, она взвизгнула и спряталась за плиту.
— Не визжи, дура! — строго сказал ей хозяин. — Горячую воду приготовь, бинты, йод... Сюда, Петер, в чулан его.
— Ну да! — заныл Хинкус. — Филина под замок, а этот ходит себе на свободе, с него все как с гуся вода... Нехорошо, шеф, несправедливо получается... И раненый я, и башка болит...
Я не стал с ним разговаривать, запер дверь и сунул ключ в карман. Огромное количество ключей скопилось у меня в кармане. Еще пара часов, подумал я, и все ключи, какие есть в отеле, мне придется таскать на себе.
Потом мы прошли в контору, Кайса принесла воду и бинты, и хозяин принялся меня обрабатывать.
— Какое оружие есть в отеле? — спросил я у него.
— Винчестер, два охотничьих дробовика. Пистолет...
— Н-да, — сказал я. — Маловато.
Дробовики против пулеметов. Дю Барнстокр против отборных головорезов. Да и не будут они перестрелками заниматься, знаю я Чемпиона — сбросит с вертолета какую-нибудь зажигательную пакость и перещелкает всех в чистом поле, как куропаток...
— Пока вы были наверху, — сообщил хозяин, ловко обматывая мне лоб вокруг ссадины, — сюда ко мне заявился Мозес. Положил на стол мешок с деньгами — именно мешок, я не преувеличиваю, Петер, — и потребовал, чтобы я все это тут же при нем положил в сейф. Он, видите ли, считает, что при таком положении дел его имущество находится в серьезной опасности.
— А вы? — спросил я.
— Тут я немного промахнулся, — признался хозяин. — Не сообразил и ляпнул ему, что ключи от сейфа у вас.
— Спасибо, Алек, — сказал я с горечью. — Вот теперь начнется охота на полицейского инспектора...
Мы помолчали. Хозяин обкручивал меня бинтами, мне было больно, прямо тошнило от боли. Должно быть, этот подонок все-таки сломал мне ключицу. Радиоприемник хрипел и потрескивал, передавали местные новости. О лавине в Бутылочном Горлышке не было сказано ни слова. Потом хозяин отступил на шаг и критически оглядел дело рук своих.
— Ну, вот так будет достаточно прилично, — сказал он.
— Спасибо, — сказал я.
Он взял таз и деловито осведомился:
— Кого вам прислать?
— К чертям, — сказал я. — Спать хочу. Возьмите винчестер, сядьте в холле и стреляйте в каждого, кто приблизится к этой двери. Мне нужно хоть часок поспать, иначе я сейчас упаду. Проклятые вурдалаки. Вонючие оборотни.
— У меня нет серебряных пуль, — кротко напомнил хозяин.
— Стреляйте свинцовыми, черт бы вас подрал! И прекратите разводить здесь ваши суеверия! Эта банда водит меня за нос, а вы им помогаете... Ставни у вас здесь есть на окне?
Хозяин поставил таз, молча подошел к окну и опустил железную штору.
— Так, — сказал я. — Хорошо... Нет, свет включать не надо... И вот еще что, Алек. Поставьте кого-нибудь... Симонэ или эту девчонку... Брюн... пусть следят за небом. Объясните им, что дело идет о жизни и смерти. Как только появится какой-нибудь вертолет, пусть поднимают тревогу...
Хозяин кивнул, взял таз и пошел к двери. На пороге он остановился.
— Хотите мой совет, Петер? — сказал он. — Последний.
— Ну?
— Отдайте вы им этот чемодан, и пусть они убираются с ним прямо в свой ад, откуда они вышли. Неужели вы не понимаете: единственное, что их здесь держит, — это чемодан...
— Понимаю, — сказал я. — Уж это-то я понимаю. И именно поэтому я расстреляю серебряными пулями любую сволочь, которая попытается отобрать у меня чемодан. Если увидите Мозеса, передайте это ему. Выражений можете не смягчать. Все. Идите и оставьте меня в покое.
Глава 15
Наверное, это был служебный проступок. Помощи мне было ждать не от кого, а гангстеры могли налететь с минуты на минуту. Я мог рассчитывать только на то, что Чемпиону сейчас уже не до Вельзевула. Наткнувшись вчера вечером на завал, он мог растеряться и впопыхах наделать глупостей — вроде попытки захватить вертолет на Мюрском аэродроме. Я знал, что полиция давно следит за этим бандитом, особенно после прошлогоднего майского путча, и надежда моя имела некоторые основания. А кроме того, я больше просто не держался на ногах. Проклятый Филин меня доконал. Я расстелил газеты и какую-то отчетность перед сейфом, придвинул конторку к двери, а сам улегся, положив пистолет рядом с собою. Заснул я мгновенно, а когда проснулся, было уже начало первого.
В дверь негромко, но настойчиво стучали.
— Кто там? — гаркнул я, торопливо нащупывая рукоять пистолета.
— Это я, — отозвался голос Симонэ. — Откройте.
— Что, вертолет?
— Нет. Но надо поговорить. Открывайте.
Скрипя зубами от боли, я поднялся — сначала на четвереньки, а потом, упираясь в сейф, на ноги. Плечо болело ужасно. Бинт сполз на глаза, подбородок распух. Я включил свет, оттащил конторку от двери и повернул ключ. Затем я отступил, держа пистолет наготове.
Вид у Симонэ был торжественный и деловой, хотя чувствовалось в нем и какое-то возбуждение.
— Ого! — сказал он. — Вы тут как в крепости. И напрасно: никто на вас не собирается нападать.
— Этого я не знаю, — сказал я угрюмо.
— Да, вы здесь ничего не знаете, — сказал Симонэ. — Пока вы дрыхли, инспектор, я выполнил за вас всю вашу работу.
— Да что вы говорите? — произнес я язвительно. — Неужели Мозес уже в наручниках, а его сообщница арестована?
Симонэ нахмурился.
— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Здесь все гораздо сложнее, чем вы думаете, инспектор.
— Только не рассказывайте мне о вурдалаках, — попросил я, усаживаясь верхом на стул рядом с сейфом.
Симонэ усмехнулся.
— Никаких вурдалаков. Никакой мистики. Сплошная научная фантастика. Мозес не человек, инспектор. Тут наш хозяин оказался прав. Мозес и Луарвик — это не земляне, не люди.
— Они прибыли к нам с Венеры, — сказал я понимающе.
— Этого я не знаю. Может быть, с Венеры, может быть, из другой планетной системы, может быть, из соседствующего пространства... Этого они не говорят. Важно то, что они не люди. Мозес находится на Земле уже около года. В земных делах он, естественно, разобраться не сумел. Первыми, кого он встретил, были гангстеры. И они использовали его в своих целях. В конце концов Мозес во всем разобрался. А разобравшись, решил немедленно бежать и бежал. Луарвик — что-то вроде пилота, он ведает переброской отсюда туда. Они должны были отбыть вчера в полночь. Но в десять часов вечера случилась какая-то авария, что-то у них взорвалось в аппаратуре. В результате — обвал, и Луарвику пришлось добираться сюда на своих двоих... Им надо помочь, инспектор. Это просто наша обязанность.
Я смотрел на него и уныло думал: слишком много сумасшедших в этом деле. Вот вам еще один псих.
— Короче говоря, что вам от меня надо?
— Отдайте им аккумулятор, Петер, — сказал Симонэ.
— Какой аккумулятор?
— В чемодане аккумулятор. Энергия для их роботов. Олаф не убит. Он вообще не живое существо. Он — робот. И госпожа Мозес тоже. Это роботы, им нужна энергия для того, чтобы они могли функционировать. В момент взрыва погибла их энергетическая станция, прекратилась подача энергии, и все их роботы в радиусе ста километров оказались под угрозой. Некоторые, вероятно, успели подключиться к своим портативным аккумуляторам. Госпожу Мозес подключил к аккумулятору сам Мозес, а я, если вы помните, принял ее за мертвую. А вот Олаф почему-то подключиться не успел...
— Ага, — сказал я. — Не успел он подключиться, упал, да так ловко, что свернул себе шею. Вывернул ее, понимаете ли, на сто восемьдесят градусов...
— Вы совершенно напрасно язвите, — сказал Симонэ. — Это у них квазиагонические явления. Выворачиваются суставы, несимметрично напрягаются псевдомышцы... Я ведь так и не успел вам сказать: у госпожи Мозес тоже была свернута шея.
— Ну, ладно, — сказал я. — Квазимышцы, псевдосвязки... Вы же не мальчик, Симонэ, если пользоваться арсеналом мистики и фантастики, можно объяснить любое преступление, и всегда это будет логично.
— Я ожидал этого возражения, Петер, — сказал Симонэ. — Все это очень легко проверить. Отдайте им аккумулятор, и они в вашем присутствии снова включат Олафа.
— Не пойдет, — сказал я сразу.
— Почему? Вы не верите — вам предлагают доказательства.
Я взялся за свою бедную забинтованную голову. Для чего я слушаю этого болтуна? Дать ему в руки винтовку и погнать на крышу, как доброго гражданина, обязанного содействовать закону. А Мозесов запереть в подвале. Подвал бетонированный, прямое попадание выдержит. И Барнстокров туда же и Кайсу. И будем держаться.
— Ну, что же вы молчите? — сказал Симонэ. — Сказать нечего?
Но мне было что сказать.
— Я не ученый, — медленно проговорил я. — Я полицейский чиновник. Слишком много вранья накручено возле этого чемодана... Погодите, не перебивайте. Я вас не перебивал. Я вас слушал даже с интересом. Я готов во все это поверить. Пожалуйста. Пусть Олаф и эта баба — роботы. Тем хуже. Такие страшные орудия в руках гангстеров — слуга покорный. Если бы я мог, я бы с удовольствием выключил и госпожу Мозес тоже. А вы предлагаете мне, полицейскому, вернуть гангстерам орудия преступления! Понимаете, что у вас получается?
Симонэ в затруднении похлопал себя по темени.
— Слушайте, — сказал он. — Если налетят гангстеры, нам всем конец. Ведь вы наврали насчет почтовых голубей? На полицию рассчитывать нельзя? А если мы поможем бежать Мозесу и Луарвику, у нас хоть совесть будет чиста.
— Это у вас она будет чиста, — сказал я. — А у меня она будет замарана по самые уши. Полицейский своими руками помогает бежать бандитам.
— Они не бандиты! — сказал Симонэ.
— Они хуже бандитов! — сказал я. — Вам известно, что они разграбили архив Грэнгейма? Вы что, за нацистов?
— Мне все известно, — сказал Симонэ. — Мозес мне все рассказал. Чемпион — правая рука сенатора Гольденвассера, начальник его штурмовиков. В мае прошлого года, когда эта сволочь затеяла путч, Чемпион был одним из главных организаторов, его чуть не сцапали солдаты, но тут вмешался Мозес. Он же ни черта не понимал в наших делах... да и сейчас не понимает... Он решил, что это не путч, а народное восстание, вытащил Чемпиона и еще двух мерзавцев и сам себя убедил, что имеет дело с солью земли, с цветом человечества... Вот тогда они к нему и присосались, как пиявки...
— В этом будет разбираться суд, — сказал я холодно.
Симонэ откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня прищурившись.
— А вы, однако, порядочная дубина, инспектор Глебски, — сказал он. — Не ожидал.
— Придержите язык, — сказал я. — Идите и займитесь своими делами. Что там у вас в программе? Чувственные удовольствия?
Симонэ покусал губу.
— Вот тебе и первый контакт, — пробормотал он. — Вот тебе и встреча двух миров. Это же надо — прилететь на Землю черт-те откуда и встретить гангстеров, а в конце концов такого хранителя закона, как вы, Петер.
— Не капайте мне на мозги, Симонэ, — сказал я зло. — И уходите отсюда. Вы мне надоели.
Он поднялся и пошел к двери. Голова его была опущена, плечи ссутулились. На пороге он остановился и сказал, полуобернувшись:
— А ведь вы пожалеете об этом, Глебски. Вам будет стыдно, очень стыдно.
— Возможно, — сказал я сухо. — Это — мое дело... Кстати, вы стрелять умеете?
— Да.
— Это хорошо. Возьмите у хозяина винтовку и идите на крышу. Возможно, нам всем скоро придется стрелять.
Он молча вышел. Я осторожно погладил вспухшее плечо. Ну и отпуск. И чем все это кончится — не ясно. Черт побери, неужели это действительно пришельцы? Уж больно здорово все совпадает... «Вам будет стыдно, Глебски»... Что ж, может быть, и будет. А что делать? Хотя, в общем-то, какая мне разница, пришельцы они или нет? Где это сказано, что пришельцам разрешается грабить банки и участвовать в антиправительственных заговорах? Землянам не разрешается, видите ли, а им — можно... Ладно. Что же мне все-таки делать?
На всякий случай я снял телефонную трубку. Ничего. Мертвая тишина. Все-таки скотина этот Алек. Не мог запастись аварийной сигнализацией. Торгаш, только бы ему деньги тянуть с клиентов...
В дверь снова постучали, и я снова поспешно схватился за парабеллум. На этот раз меня почтил вниманием сам господин Мозес собственной персоной — он же оборотень, он же венерианец, он же старая брюква с неизменной кружкой в руке.
— Сядьте у двери, — сказал я. — Вон стул.
— Я могу и постоять, — пророкотал он, глядя на меня исподлобья.
— Дело ваше, — сказал я. — Что вам нужно?
Все так же вызверяясь, он отхлебнул из кружки.
— Какие вам еще нужны доказательства? — спросил он. — Вы губите нас. Все это понимают. Все, кроме вас. Что вам от нас нужно?
— Кто бы вы ни были, — сказал я, — вы совершили ряд преступлений. И вы за них будете отвечать.
Он шумно потянул носом воздух и сел на стул.
— Я всего год на Земле, — сказал он. — И всего лишь два месяца назад я впервые понял, что помогаю отщепенцам и убийцам, Да, я им помогал. Я вскрывал сейфы, нападал на банки, захватывал золотые грузы. Я помог им ограбить архив. Я спасал преступников от возмездия. Верьте мне, я не ведал, что творю. Я считал, что эти гангстеры-политики и политики-гангстеры ведут борьбу за социальную справедливость. Я считал сенатора Гольденвассера вождем революционеров, а он оказался бешеным человеконенавистником и лакеем денежных тузов. Я считал Чемпиона героем, а он оказался организатором массовых избиений женщин и детей в десятке стран и инициатором политических убийств в этой стране. Я считал Филина и его приятелей... Ведь я считал их идейными борцами. Я понимаю, мои ошибки дорого обошлись вам, но едва я все понял... При первом удобном случае я бежал. Если бы не эта проклятая авария, меня бы здесь уже не было. Не было бы никакого убийства... Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично я даже возмещаю их — я готов вручить вам ассигнации Государственного банка общей суммой на миллион крон. Это все, что мне удалось изъять у Чемпиона. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Я уже отослал в ваше правительство подробную записку об омерзительной деятельности сенатора Гольденвассера, которая мне теперь ясна... Что вам еще нужно?
Я смотрел на него, и мне было нехорошо. Мне было нехорошо, потому что я ему сочувствовал. Я сидел лицом к лицу с явным преступником, слушал его и сочувствовал ему. Это было какое-то наваждение, и, чтобы избавиться от этого наваждения, я сухо спросил:
— Это вы изгадили мне стол и наклеили записку?
— Да. Я боялся, что иначе записку сдует сквозняком.
— Золотые часы?..
— Тоже я. И браунинг. Мне нужно было, чтобы вы поверили, чтобы вы заинтересовались Хинкусом и арестовали его.
— Это было очень неуклюже сделано, — сказал я. — Все получилось наоборот.
— Да? — сказал Мозес. — Ну что ж, этого следовало ожидать. Не умею я такие вещи...
Я снова ощутил прилив сочувствия и снова попытался взвинтить себя.
— Все у вас как-то неуклюже получается, господин Вельзевул, — сказал я. — Роботы у вас не роботы, а какие-то, понимаете, половые неврастеники, а сами вы для пришельца из другого мира слишком уж похожи на негодяя, Мозес. На богатого, до предела обнаглевшего негодяя. И притом еще на пьяницу.
Мозес отхлебнул из кружки.
— То есть вы хотите сказать, что наши роботы слишком похожи на людей? — спросил он. — Что ж, стереотип поведения этих роботов моделирует стереотип поведения среднего человека соответствующей социальной группы... — Он снова отхлебнул из кружки. — А что касается меня, инспектор, то я выбрал скверную маску и, к сожалению, не могу показаться вам в своем истинном обличье. К сожалению, потому что вряд ли я это переживу. Господин Мозес, которого вы видите, это скафандр. Господин Мозес, которого вы слышите, — это трансляционное устройство. Но, может быть, мне придется рискнуть — я оставляю это на самый крайний случай. Если окажется, что убедить вас совершенно невозможно, я рискну. Для меня это почти верная гибель, но тогда вы, может быть, отпустите хотя бы Луарвика. Он-то здесь совсем ни при чем...
И тут я наконец рассвирепел.
— Куда отпущу? — заорал я. — Если бы вам нужно было уйти, вы бы давно ушли! Перестаньте врать и говорите правду: что это за чемодан? Что в нем? Вы мне долбите, что вы — пришельцы. А я склонен полагать, что вы просто банда иностранных шпионов, укравших ценную аппаратуру...
— Нет! — сказал Мозес. — Нет! Все совсем не так. Наша станция разрушена, ее может починить только Олаф. Он — робот-смотритель этой станции, понимаете? Конечно, мы бы ушли давным-давно, но куда нам идти? Без Олафа мы совершенно беспомощны, а Олаф выключен, и вы не даете аккумулятор!
— И опять врете! — сказал я. — Госпожа Мозес — ведь тоже робот, как я понял! У нее, как я понял, тоже есть аккумулятор...
Он закрыл глаза и замотал головой так, что затряслись брылья.
— Ольга — простое рабочее устройство. Носильщик, землекоп, телохранитель... Ну, неужели вы не понимаете, что нельзя одним и тем же горючим питать... ну, я не знаю... грубый трактор, например, и самолет... Это же разные системы...
— У вас на все готов ответ, — угрюмо сказал я. — Но я не эксперт. Я простой полицейский. Я не уполномочен вести переговоры с вурдалаками и пришельцами. Я обязан передать вас в руки закона, вот и все. Кто бы вы ни были на самом деле, вы находитесь на территории моей страны и подлежите ее юрисдикции. — Я встал. — С этой минуты считайте себя арестованным, Мозес. Я не намерен запирать вас, я догадываюсь, что это бессмысленно. Но если вы попытаетесь бежать, я буду стрелять. И я напоминаю вам: все, что вы с этой минуты скажете, может быть обращено против вас на суде.
— Так, — сказал он, помолчав. — Со мной вы решили. Пусть будет так. — Он отхлебнул из кружки. — Ну, а Луарвик-то в чем виноват? Против него-то вы ничего не можете иметь... Заприте меня и отдайте чемодан Луарвику. Пусть хоть он спасется...
Я снова сел.
— Спасется... При чем здесь спасется? Почему это вы так уверены, что Чемпион настигнет вас? Может быть, он давным-давно лежит под обвалом... Может быть, его уже сцапали... Если вы действительно невиновны, подождите сутки-другие. Прибудет полиция, я сдам вас на руки властям...
Он затряс брыльями.
— Плохо, не годится. Во-первых, мы не имеем права входить в организованный контакт. Я здесь всего-навсего наблюдатель. Я наделал ошибок, но все это — поправимые ошибки... Неподготовленный контакт может иметь и для вашего и для нашего мира самые ужасные последствия... Но даже не это сейчас самое главное, инспектор. Я боюсь за Луарвика. Он не кондиционирован для ваших условий, никогда не предполагалось, что ему потребуется провести на вашей планете больше суток. А у него вдобавок поврежден скафандр, вы же видите — нет руки... Он уже отравлен... он слабеет с каждым часом...
Я стиснул зубы. Да, у него на все был готов ответ. Мне не за что было зацепиться. Мне ни разу не удалось поймать его. Все было безукоризненно логично. Я был вынужден признать, что, если бы речь не шла обо всех этих скафандрах, контактах и псевдомышцах, такие показания удовлетворили бы меня полностью. Я испытывал жалость, я был склонен идти навстречу, я терял непредубежденность...
В самом-то деле. Юридические претензии у меня были только к Мозесу. Луарвик был формально чист, хотя он тоже мог быть сообщником, но на это я бы еще мог закрыть глаза... Ну, хорошо, запереть Мозеса и... Что «и»? Отдать Луарвику аппарат? Что я знаю про этот аппарат?
Если отбросить все слова, правдивы они или нет, — налицо два несомненных факта. Закон требует, чтобы я задержал этих людей до выяснения обстоятельств... Вот факт номер один. А вот факт номер два: эти люди хотят уйти. Неважно, от чего они в действительности хотят уйти — от закона, от гангстеров, от преждевременного контакта... Они хотят уйти. Вот два факта, и они абсолютно противостоят друг другу...
— Идите, — сказал я Мозесу. — И позовите сюда Луарвика.
Мозес грузно поднялся и вышел. Я оперся локтями на стол и положил голову на руки. Парабеллум приятно холодил правую щеку. Мельком я подумал, что теперь таскаюсь с этим пистолетом, как Мозес со своей кружкой. Я был смешон. Представить было страшно, что станут говорить в Управлении об этой истории. Ловец Привидений, Охотник за Пришельцами... Ладно, Хинкуса я, во всяком случае, поймал. И Мозеса я не выпущу. Пусть смеются, а Мозеса я не выпущу. Пусть смеются, сколько душе угодно, а тайна Второго Национального, и тайна захвата броневика, и многие другие тайны будут раскрыты... Вот так-то. Смейтесь, черт побери, смейтесь... а если здесь еще замешана политика, то я простой полицейский, а политикой пусть занимаются те, кому это положено...
Дверь скрипнула, и я встрепенулся. Но это был не Луарвик. Вошли Симонэ и хозяин. Хозяин поставил передо мной кружку кофе, а Симонэ взял у стены стул и уселся напротив меня. Мне показалось, что его как-то обтянуло и что он пожелтел.
— Ну, что вы надумали, инспектор? — спросил он.
— Где Луарвик? Я вызывал Луарвика.
— Луарвику совсем плохо, — сказал Симонэ. — Мозес делает ему какие-то процедуры. — Он неприятно оскалился. — Вы его загубите, Глебски, и это будет скотский поступок. Я знаю вас, правда, всего два дня, но никак не мог ожидать, что вы окажетесь всего-навсего чучелом с золотыми пуговицами.
Свободной рукой я взял кружку, поднес ее ко рту и поставил обратно. Не мог я больше пить кофе. Меня уже тошнило от кофе.
— Отстаньте. Вы все болтуны. Алек заботится о своем заведении, а вы, Симонэ, — просто интеллектуал на отдыхе...
— А вы-то, — сказал Симонэ. — Вы-то о чем заботитесь? Бляху лишнюю вам захотелось на мундир? Вы мелкая полицейская пешка. В кои-то веки судьба вам бросила кусок. В первый и последний раз в жизни. В ваших руках оказалось действительно важное решение, а вы ведете себя, как распоследний тупоголовый...
— Заткнитесь, — сказал я устало. — Перестаньте болтать и хоть минуту просто подумайте. Вы, я вижу, ни черта не смыслите в законе. Вы воображаете, будто существует один закон для людей и другой закон для вурдалаков. Но оставим в стороне даже это. Пусть они пришельцы. Пусть они невинно обмануты. Великий контакт... Дружба миров и так далее... Вопрос: что они делают у нас на Земле? Мозес сам признался, что он наблюдатель. За чем он, собственно, наблюдает? Не скальтесь, не скальтесь... Мы здесь с вами занимаемся фантастикой, а в фантастических романах, насколько я помню, пришельцы на Земле занимаются шпионажем и готовят вторжение. Как, по вашему мнению, в такой ситуации должен поступать я, чиновник с золотыми пуговицами? Должен я исполнить свой долг или нет?..
Симонэ молча щерился, уставясь на меня. Хозяин прошел к окну и поднял штору. Я оглянулся на него.
— Зачем вы это сделали?
Хозяин ответил не сразу. Прижимаясь лицом к стеклу, он оглядывал небо.
— Да вот все посматриваю, Петер, — медленно сказал он, не оборачиваясь. — Жду, Петер, жду... Вы бы приказали девочке вернуться в дом. Там, на снегу, она прямо готовая мишень...
Я положил парабеллум на стол, взял кружку обеими руками и, закрыв глаза, сделал несколько глотков. Готовая мишень... Все мы здесь — готовые мишени. Ну, ничего, может быть, и обойдется... И вдруг я ощутил, как сильные руки взяли меня сзади за локти. Я открыл глаза и дернулся. Боль в ключице была такой острой, что я едва не потерял сознание.
— Ничего, Петер, ничего, — ласково сказал хозяин. — Потерпите.
Симонэ с озабоченным и виноватым видом уже засовывал парабеллум к себе в карман.
— Предатели! — сказал я с удивлением.
— Нет-нет, Петер, — сказал хозяин. — Но надо быть разумным. Не одним законом жива совесть человеческая.
Симонэ, осторожно зайдя сбоку, похлопал меня по карману. Ключи звякнули. Заранее покрывшись потом в ожидании жуткой боли, я рванулся изо всех сил. Это ничем не кончилось, и, когда я опомнился, Симонэ уже выходил из комнаты с чемоданом в руке. Хозяин, все еще придерживая меня за локти, тревожно говорил ему вслед:
— Поторапливайтесь, Симонэ, поторапливайтесь, ему плохо...
Я хотел заговорить, но у меня перехватило горло, и я только захрипел. Хозяин озабоченно наклонился надо мной.
— Господи, Петер, — проговорил он, — на вас лица нет...
— Бандиты... — прохрипел я. — Арестанты...
— Да, да, конечно, — покорно согласился хозяин. — Вы всех нас арестуете и правильно сделаете, только потерпите немного, не рвитесь... ведь вам же очень больно, а я вас пока все равно не выпущу...
Да, не выпустит. Я и раньше видел, что он — здоровый медведь, но такой хватки все-таки не ожидал. Я откинулся на спинку стула и перестал сопротивляться. Меня мутило, тупое безразличие овладело мною. И где-то на самом донышке души слабо тлело чувство облегчения — ситуация больше не зависела от меня, ответственность взяли на себя другие. По-видимому, я снова потерял сознание, потому что оказался вдруг на полу, а хозяин стоял рядом со мной на коленях и смачивал мне лоб мокрой ледяной тряпкой. Едва я открыл глаза, он поднес к моим губам горлышко бутылки. Он был очень бледен.
— Помогите мне сесть, — сказал я.
Он беспрекословно повиновался. Дверь была распахнута настежь, по полу тянуло холодом, слышались возбужденные голоса, потом что-то грохнуло, затрещало. Хозяин болезненно сморщился.
— Проклятый сундук, — произнес он сдавленным голосом.
Под окном голос Мозеса гаркнул с нечеловеческой силой:
— Готовы? Вперед!.. Прощайте, люди! До встречи! До настоящей встречи!
Голос Симонэ прокричал в ответ что-то неразборчивое, а затем стекла дрогнули от какого-то жуткого клекота и свиста. И стало тихо. Я поднялся на ноги и пошел к двери. Хозяин суетился рядом, широкое лицо его было белое и рыхлое, как вата, по лбу стекал пот. Он беззвучно шевелил губами — наверное, молился.
Мы вышли в пустой холл, по которому гулял ледяной ветер, и хозяин пробормотал: «Давайте выйдем, Петер, вам надо подышать свежим воздухом...» Я оттолкнул его и двинулся к лестнице. Мимоходом я с глубоким злорадством отметил, что входная дверь снесена начисто. На лестнице, на первых же ступеньках, мне стало дурно, и я вцепился в перила. Хозяин попытался поддержать меня, но я отпихнул его здоровым плечом и сказал: «Убирайтесь к черту, слышите?..» Он исчез. Я медленно пополз по ступенькам, цепляясь за перила, миновал Брюн, испуганно прижавшуюся к стене, поднялся на второй этаж и побрел в свой номер. Дверь номера Олафа была распахнута настежь, там было пусто, резкий аптечный запах расползался по коридору. Добраться бы до дивана, думал я. Только бы добраться до дивана и лечь... И тут я услышал крик.
— Вот они! — завопил кто-то. — Поздно! Поздно!
Голос сорвался. Внизу в холле затопали, что-то упало, покатилось, и вдруг я услышал ровное далекое гудение. Тогда я повернулся и, спотыкаясь, побежал к чердачной лестнице...
Вся широкая снежная долина распахнулась передо мной. Я зажмурился от солнечного блеска, а потом различил две голубоватые, совершенно прямые лыжни. Они уходили на север, наискосок от отеля, и там, где они кончались, я увидел четкие, словно нарисованные на белом, фигурки беглецов. У меня отличное зрение, я хорошо видел их, и это было самое дикое и нелепое зрелище, какое я помню.
Впереди мчалась госпожа Мозес с гигантским черным сундуком под мышкой, а на плечах ее грузно восседал сам старый Мозес. Правее и чуть отставая, ровным финским шагом несся Олаф с Луарвиком на спине. Билась на ветру широкая юбка госпожи Мозес, вился пустой рукав Луарвика. Они мчались быстро, сверхъестественно быстро, а сбоку, им наперерез, сверкая на солнце лопастями и стеклами кабины, заходил вертолет.
Вся долина была наполнена мощным ровным гулом, вертолет медленно, словно бы неторопливо, снижался, прошел над беглецами, обогнал их, вернулся, опускаясь все ниже, а они продолжали стремительно мчаться по долине, будто ничего не видя и не слыша, и тогда в это могучее монотонное гудение ворвался новый звук, злобный отрывистый треск, и беглецы заметались, а потом Олаф упал и остался лежать неподвижно, а потом кубарем покатился по снегу Мозес, а Симонэ рвал на мне воротник и рыдал мне в ухо: «Видишь? Видишь? Видишь?..» А потом вертолет повис над неподвижными телами, медленно опустился и скрыл от нас всех — тех, кто лежал неподвижно, и тех, кто пытался еще ползти... Снег закрутился вихрем от его винтов, сверкающая белая туча горбом встала на фоне сизых отвесных скал. Снова послышался злобный треск пулемета, и Алек сел на корточки, закрыв глаза ладонями, а Симонэ все рыдал, все кричал: «Добился! Добился своего, дубина, мерзавец!»
Вертолет так же медленно поднялся из снежной тучи и, косо уйдя в пронзительную синеву неба, исчез за хребтом. И тогда внизу тоскливо и жалобно завыл Лель.
Эпилог
С тех пор прошло больше двадцати лет. Вот уже год, как я в отставке. У меня внуки, и я иногда рассказываю ребятишкам эту историю. Правда, в моих рассказах она всегда кончается благополучно: пришельцы благополучно отбывают домой в своей сверкающей ракете, а банду Чемпиона благополучно захватывает подоспевшая полиция. Сначала пришельцы отбывали у меня на Венеру, а потом, когда на Венере высадились первые экспедиции, мне пришлось перенести господина Мозеса в созвездие Волопаса. Впрочем, не об этом речь.
Сначала факты. Бутылочное Горлышко расчистили через два дня. Я вызвал полицию и передал ей Хинкуса, миллион сто пятнадцать тысяч крон и свой подробный отчет. Но следствие, надо сказать, кончилось ничем. Правда, в разрытом снегу было найдено более пятисот серебряных пуль, но вертолет Чемпиона, забравший тела, исчез бесследно. Через несколько недель супружеская чета туристов-лыжников, путешествовавших неподалеку от нашей долины, сообщила, что они видели, как какой-то вертолет прямо у них на глазах упал в озеро Трех Тысяч Дев. Были организованы розыски, однако ничего интересного обнаружить не удалось. Глубина этого озера, как известно, достигает местами четырехсот метров, дно его ледяное, и рельеф дна постоянно меняется. Чемпион, по-видимому, погиб — во всяком случае, на уголовной сцене он больше не появлялся. Банда его благодаря Хинкусу, который торопился спасти свою шкуру, была частично отловлена, а частично рассеялась по всей Европе. Гангстеры, попавшие под следствие, ничего существенного к показаниям Хинкуса не добавили — все они были убеждены, что Вельзевул был колдуном или даже самим дьяволом и что их бывший главарь погиб, откусив кусок не по глотке. Симонэ был убежден, что один из роботов уже в вертолете очнулся и в последней вспышке активности сокрушил все, до чего смог дотянуться. Очень может быть, и если это так, то не завидую я Чемпиону в его последние минуты...
А Гольденвассер, конечно, вывернулся. Одним гауптштурмфюрером больше, одним меньше — это для него не имело значения. Тем более что архивы Грэнгейма исчезли бесследно, а сообщение Мозеса никакого действия не возымело. Оно было написано слишком странным языком, содержало ссылки на слишком странные обстоятельства и было, как я слыхал, признано просто бредом сумасшедшего. Особенно на фоне газетной шумихи, которая была поднята вокруг пришельцев. Может быть, Гольденвассеру вспомнились тогда трупы расстрелянных в России и во Франции, в Польше и в Греции, и мертвый Кёниг с черной дырой над переносицей, и другие мертвецы... Вряд ли.
Симонэ сделался тогда главным специалистом по этому вопросу. Он создавал какие-то комиссии, писал в газеты и журналы, выступал по телевидению. Но никто не принимал его всерьез. Комиссии, правда, функционировали, всех нас, даже Кайсу, вызывали в качестве свидетелей, однако настоящей, серьезной поддержки Симонэ не получил. Ни один научный журнал, насколько мне известно, не опубликовал по этому поводу ни строчки. Комиссии распадались, снова возникали, материалы комиссий то засекречивались властями, то вдруг начинали широко публиковаться, десятки и сотни халтурщиков вились вокруг этого дела, вышло несколько брошюр, написанных фальшивыми свидетелями и подозрительными очевидцами, и кончилось все это тем, что Симонэ остался один с кучкой энтузиастов — молодых ученых и студентов. Они совершили несколько восхождений на скалы в районе Бутылочного Горлышка, пытаясь обнаружить остатки разрушенной станции. Во время одного из этих восхождений Симонэ погиб. Найти так ничего и не удалось.
Все остальные участники описанных выше событий живы до сих пор. Недавно я прочитал о чествовании дю Барнстокра в Международном обществе иллюзионистов — старику исполнилось девяносто лет. На чествовании присутствовала племянница юбиляра, Брюнхилд Канн, с супругом, известным космонавтом Перри Канном. Хинкус отсиживает свою бессрочную и ежегодно пишет прошения об амнистии. В начале срока на него было сделано два покушения, он был ранен в голову, но как-то вывернулся. Говорят, он пристрастился вырезать по дереву и неплохо прирабатывает. Тюремная администрация им довольна.
Кайса вышла замуж, у нее четверо детей. В прошлом году я ездил к Алеку и видел ее. Она живет в пригороде Мюра и очень мало изменилась — все так же толста, все так же глупа и смешлива. Я убежден, что вся трагедия прошла совершенно мимо ее сознания, не оставив никаких следов.
С Алеком мы большие друзья. Отель «У Межзвездного Зомби» процветает — в долине теперь уже два здания, второе построено из современных материалов, изобилует электронными удобствами и очень мне не нравится. Когда я приезжаю к Алеку, я всегда поселяюсь в своем старом номере, а вечера мы проводим, как встарь, в каминной, за стаканом горячего портвейна со специями. Увы, одного стакана теперь хватает на весь вечер. Алек сильно высох и отпустил бороду, нос у него стал бордовый, но он по-прежнему любит говорить глухим голосом и не прочь подшутить над гостями. Мне всегда очень хорошо у Алека — так спокойно, уютно. Но однажды он глухим шепотом признался мне, что держит теперь в подвале ручной пулемет — на всякий случай.
Я совсем забыл упомянуть о сенбернаре Леле. Лель умер. Просто от старости. Алек любит рассказывать, что этот удивительный пес незадолго до смерти научился читать.
А теперь обо мне. Много-много раз во время скучных дежурств, во время одиноких прогулок и просто бессонными ночами я думал обо всем случившемся и задавал себе только один вопрос: прав я был или нет? Формально я был прав, начальство признало мои действия соответствующими обстановке, а начальник управления даже выбранил меня за то, что я не отдал чемодан сразу и тем самым подвергал свидетелей излишнему риску. За поимку Хинкуса и за спасение миллиона с лишним крон я получил премию, а в отставку вышел в чине старшего инспектора — предел, на который я мог рассчитывать. Мне пришлось немало помучиться, пока я писал отчет об этом странном деле. Я должен был исключить из официальной бумаги всякий намек на мое субъективное отношение, и в конце концов это мне, по-видимому, удалось. Во всяком случае, я не стал ни посмешищем, ни человеком с репутацией фантазера. Конечно, в отчете многого не было. Как можно описать в полицейской бумаге эту жуткую гонку на лыжах через снежную равнину? Когда при болезни у меня поднимается температура, я снова и снова вижу в бреду это дикое, нечеловеческое зрелище и слышу леденящий душу свист и клекот... Нет, формально все обошлось. Правда, товарищи иногда посмеивались надо мной под веселую руку, однако чисто дружески, без зла и язвительности. Згуту я рассказал больше, чем другим. Он долго размышлял, скреб железную свою щетину, вонял трубкой, но так ничего путного и не сказал, только пообещал мне, что дальше него эта история не пойдет. Неоднократно я заводил разговор на эту тему с Алеком. Каждый раз он отвечал односложно и только однажды, пряча глаза, признался, что тогда его больше всего интересовала целость отеля и жизнь клиентов. Мне кажется, потом он стыдился этих слов и жалел, что признался. А Симонэ до самой своей гибели так и не сказал мне ни слова.
Наверное, они все-таки действительно были пришельцами. Никогда и нигде я не выражал своего личного мнения по этому поводу. Выступая перед комиссиями, я всегда строго придерживался сухих фактов и того отчета, который представлял своему начальству. Но теперь я почти не сомневаюсь. Раз мы достигли Марса и Венеры, почему бы кому-нибудь не высадиться у нас, на Земле? И потом, просто невозможно придумать другую версию, которая с такой скрупулезностью объясняла бы все темные места этой истории.
Но разве дело в том, что они были пришельцами? Я много думал об этом и теперь могу сказать: да, дело только в этом. Обойтись с ними так, как обошелся я, было, наверное, слишком жестоко. Наверное, все дело в том, что они прилетели не вовремя и встретились не с теми людьми, с которыми им следовало встретиться. Они встретились с гангстерами, с фашистами, с Гольденвассером, с полицией. Ну, ладно. А если бы они встретились с контрразведкой или с военными? Было бы им лучше? Вряд ли...
На душе у меня скверно, вот в чем дело. Никогда со мной такого не было до и никогда после: все делал правильно, чист перед богом, законом и людьми, а на душе скверно. Иногда мне становится совсем плохо, и мне хочется найти кого-нибудь из них и просить, чтобы они простили меня. Мысль о том, что кто-то из них, может быть, еще бродит среди людей, неведомо, в каком человеческом облике, мысль эта не дает мне покоя. Я даже вступил было в Общество имени Адама Адамского, и они вытянули из меня массу денег, прежде чем я понял, что все это только болтовня и что они никогда не помогут мне найти друзей Мозеса и Луарвика...
Когда мне становится плохо, жена садится рядом и принимается утешать меня. Она говорит, что, если бы я даже не чинил препятствий Мозесу и всем им удалось бы уйти, это все равно привело бы к большой трагедии, потому что тогда гангстеры напали бы на отель и, вероятно, убили бы всех нас, оставшихся в доме. Все это совершенно правильно. Я сам научил ее говорить так, только теперь она уже забыла об этом, и ей кажется, что это — ее собственная мысль. И все-таки от ее утешений мне становится немножечко легче. Но ненадолго. Только до тех пор, пока я не вспоминаю, что Симон Симонэ до самой своей смерти так и не сказал мне ни одного слова. Ведь мы не раз встречались с ним — и на суде Хинкуса, и на телевидении, и на заседаниях многих комиссий, и он так и не сказал мне ни одного слова. Ни одного слова. Ни одного.
«Дело об убийстве, или Отель “У Погибшего Альпиниста”». Варианты повести
В отличие от многих других произведений АБС, у этой повести нет однозначного «канонического» названия: оно неоднократно менялось не только в процессе работы над рукописью, но и позже, да и сейчас не является постоянным. На стадии черновой работы повесть называлась «В наше интересное время», затем была переименована в «Дело об убийстве». Однако под этим названием опубликовать ее очень долго не удавалось, так что в издательской практике и в сознании читателей успело закрепиться название «Отель “У Погибшего Альпиниста”», взятое первоначально только для журнальной публикации. Впоследствии БНС попытался если не восстановить прежнее название, то хотя бы свести авторский и публикационный варианты воедино, однако в некоторых изданиях название «Отель “У Погибшего Альпиниста”» появляется и до сих пор. Впрочем, обо всем этом следует рассказать по порядку, начав с исходного замысла и событий, которые ему предшествовали.
После завершения работы над рукописью «Обитаемого острова» АБС приступили к новой работе не сразу: некоторое время потребовалось для уяснения того, о чем хотелось бы писать и что при этом имело реальные шансы на публикацию. Идущая полным ходом «проработочная» кампания никаких оснований для иллюзий не давала.
БНС в «Комментариях» писал об этом периоде: «Вполне очевидно стало, что никакое сколько-нибудь серьезное произведение опубликовано в ближайшее время быть не может. Мы уже начали тогда работать над «Градом обреченным», но это была работа в стол — важная, увлекательная, желанная, благородная, — но абсолютно бесперспективная в практическом, «низменном» смысле этого слова — в обозримом будущем она не могла принести нам ни копейки. <...> Наступило время, когда надо было либо продавать себя, либо бросать литературу совсем, либо становиться циниками, то есть учиться писать ХОРОШО, но ради денег».
В конце 1968 года в рабочем дневнике появляются наброски нескольких тем, задуманных в общем виде, но так и не реализованных (кроме разве что идеи «человека, живущего вторично», из которой много позже возникли «Подробности жизни Никиты Воронцова»). «Люди и боги», очередная попытка — в новых декорациях — вернуться к «Кракену», «Скучные пустяки», еще несколько сюжетов без названий... Применительно к ДОУ (как, впрочем, и к ПНО) интересно, что в набросках от 15–16 декабря 1968 года обнаруживается немало знакомых имен.

Книгоноша Петер Глебски.
Учитель Цвирик. <...>
Погибший переводчик Хинкус.
Девушка Гута. <...>
Мозес, Исхак, Иозеф, Гереш, [«Хинкус» — вычеркнуто], [«Цвирик» — вычеркнуто], Цмыг, Шухат, Згут.
<...>
Гуннар [«Луарвик» — перечеркнуто] Богессен.
Алек (Александр) Пеккала.
Барн (Барнстокр) Луарвик.
Кайса Сневарски.

11 января 1969 года, съехавшись в Комарове, Авторы принимают принципиальное решение: «Долго, мучительно думали <...> — все отвергли. Остановились временно на ВНИВ».
Собственно говоря, у этого решения была давняя предыстория. БНС писал: «Нам давно хотелось написать детектив. <...> Разговоры на тему «а хорошо бы нам написать с тобой этакий заковыристый, многоходовый, с нетривиальной концовкой...» велись на протяжении многих лет, но снова и снова кончались ничем». Теперь же, в сложившихся кризисных условиях, количество прежних разговоров, видимо, переросло в некое качество. Уже со следующего дня начинается работа над повестью.
Материалы рабочих дневников представлены в соответствующем разделе этого тома. Для рассмотрения вариантов привлекается лишь некоторая часть этих записей.
12 января в дневнике фиксируются название «В наше интересное время» и подзаголовок «Еще одна отходная детективному жанру». Что касается названия, его первоначально носил рассказ АБС, написанный в феврале 1961 года и долго нигде не публиковавшийся. (Впоследствии название вернулось по прежней принадлежности, под ним рассказ и был напечатан много лет спустя — к сожалению, с утерянными начальными страницами.)
О подзаголовке следует сказать особо. Знаменитая повесть Ф. Дюрренматта «Обещание» с подзаголовком «Отходная детективному жанру» впервые появилась на русском языке в 1966 году в журнале «Иностранная литература», и Авторы, видимо, обоснованно полагали, что более или менее квалифицированный читатель легко поймет, на что указывает «еще одна отходная». Однако сейчас намеки, достаточно очевидные для культурного читателя той поры, уже требуют хотя бы минимального пояснения.
Поскольку повесть великого швейцарца относится — пусть и в качестве «отходной» — все-таки к детективному жанру, пересказ ее сюжета лишил бы тех, кто пока с нею не знаком, немалой части удовольствия от будущего прочтения. Поэтому постараемся ограничиться более или менее общими формулировками, не раскрывая обстоятельств дела. Это не детектив в классическом его понимании, а скорее криминальная драма, где психология следователя не менее важна, чем психология преступника. Дюрренматт описывает дело с вполне типичной фабулой, но с явно и сознательно нарушающей общепринятые традиции развязкой. Расследование обрывается буквально в полушаге от кажущегося предрешенным успешного финала, а о том, почему это произошло, удается узнать много позже — и достаточно случайно. Идею можно обозначить примерно так: служебная добросовестность, логическое мышление и личная порядочность ничуть не гарантируют успех расследования: любая случайность может опрокинуть безукоризненные умозаключения самого лучшего криминалиста. Иными словами, никакие предписанные правилами детектива стереотипы мышления и поведения нельзя признать абсолютными — в жизни всегда обнаружится нечто, что нельзя предположить и вычислить в рамках обыденных представлений. Даже высокий профессионал, оказавшись в состоянии острого психологического конфликта, может не справиться с ним без ущерба для окружающих и собственного рассудка.
Эпиграф в той же рабочей записи приведен точно так, как вошел в повесть. В офлайн-интервью от 22.10.2002 БНС вспоминал: «Этот эпиграф — шутка, которую АБС (по-моему, лично АНС) придумали для странички «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты». Не помню уж почему, в «Литературку» мы эту хохмочку не послали, а взяли эпиграфом к “Отелю...”».
Запись в рабочем дневнике от 12 января содержит и список персонажей. Обычно в таких случаях приводится перечень имен, а уже дальше, если необходимо, более или менее кратко обрисовываются чьи-то особенности. Здесь же список состоит не из имен, а из функций, а пояснения с именами даются отдельно. Исключение — только сразу указанный «инспектор Петер Глебски», о котором дальше ничего дополнительно не сообщается.

1. Маг.
Зомби.
2. Пришелец.
Андроид.
Сенбернар.
Служанка.
3. Гипнотизер.
5. Инспектор Петер Глебски.
Хозяин.
Племянница гипнотизера (мальчик-девочка).
Ученый-сомнамбула.
Агент-шизофреник.

Большинство персонажей вполне узнаваемо, а об остальных несложно догадаться, кто есть кто. Все имена в пояснениях соответствуют «каноническим», лишь немного иначе пишется фамилия хозяина отеля (видимо, Авторы далее решили, что для такого небольшого списка два окончания на «-ски» — перебор). Поскольку в пояснениях есть много подробностей, так и оставшихся неиспользованными, приведем наиболее интересные фрагменты:

Маг: прошел сквозь стену к инспектору; вечно полупьян, всегда с кружкой рома, никто не видел, чтобы он наполнял; подозревает в убийстве инспектора; устраивает покушение на инспектора, считая его агентом (возможно, через зомби). Мозес. <...>
Пришелец: следы на снегу — волочил скафандр; опознает чемодан с аккумулятором и открещивается; однорукий; а сенбернар под крыльцом находит руку; страшно путается в показаниях, не знает элементарных вещей. Иногда, забывшись, оставляет скафандр и уходит по делам. Луарвик. <...>
Служанка: полтергиста, дура, давалка. Считает, что полтергизм — это проделки хозяина перед тем, как ее щупать. Дурацкие вопросы, с которыми вмешивается в разговоры. Инспектор видел, как андроид выскочил из кухни, а за ним полетел топор. Кайса. <...>
Хозяин: фантазер, изобретатель; все его фантазии — единственное логическое объяснение. Подозрение: ревность, огромная физическая сила. У хозяина — робот, тоже сбивает следствие с толку. Алек Сневарски. <...>
Ученый: переутомлен работой; судорожно отдыхает, сомнамбулирует. <...> Рассказывает за столом анекдоты и обрывает: пардон. «В одной гостинице произошло убийство в закрытой комнате». Симон Симонэ.
Агент: страдает раздвоением личности, видел, как племянницу выталкивают; финка; первый, кто видел андроида мертвым. До конца уверен, что в доме прячется его двойник. Хинкус.
Сенбернар: разумный юмористический пес, сбивает следствие с толку, в чем и уличается. В результате на столе у инспектора появляются разные вещи, неизвестно как туда попадающие. Лель.

Из «Комментариев» БНС: «Писался наш детектив легко и азартно. Дьявольски увлекательно было вычерчивать планы гостиницы, определять, где кто живет, тщательнейшим образом расписывать «time-table» — таблицу, определяющую, кто где находился в каждый момент времени и что именно поделывал...»
Таблицы и планы сохранились в виде отдельных листков. Они представлены в настоящем томе отчасти как рисунки на вклейке, отчасти — в виде текста.
Вышеупомянутая «time-table» приведена в оригинальном виде на с. 15 вклейки, а на странице 222 можно увидеть несколько видоизмененный вариант без учета дополнительных пометок. Содержимое таблицы в основном относится к происходящей в шестой главе вечеринке и охватывает события с 7 до 11 вечера.
Для некоторых персонажей позже вносились пояснения. В промежутке, когда хозяин и инспектор сидят в каминной, дополнительно дважды указано время с 9:50 до 10:10, а на обороте листка пояснено: «9:50–10:10 Хозяина в каминной нет». Согласно карандашной дописке, Олаф и Брюн уходят из зала в 9:08, а время, когда Олаф «крутит с Брюн» и «путается с Кайсой на кухне», передвинуто на полчаса раньше против первоначальной схемы. Для госпожи Мозес в ячейке для времени 8:30 карандашом дописано «лепит бабу», а в следующей ячейке указано: «9:10 видит пару у номера Олафа». К информации, что инспектор в 8 часов «смотрит в окно с госпожой Мозес на силуэт», есть дописка на обороте: «Глядя на тень Хинкуса, я сентиментально жалею его. Мозесы понимают, что я им не помощник и Хинкуса придется кончать самостоятельно». Там же дописано: «12:30, после возни с пришельцем, я спохватываюсь, как Хинкус этого не видел. Иду на крышу, чучело. Следы только Хинкуса».
Кроме того, на обороте листка есть и некоторые другие карандашные пометки, относящиеся к тайм-плану:

В 9 ч. вне поля зрения Хинкус, Ольга, Кайса.

1. Когда видел в последний раз Олафа?
2. Кого видел в р<айо>не 8.43?
3. Поднимались ли вы на крышу днем?
4. Кто с силой захлопнул дверь в 10 часов приблизительно?

В архиве сохранилась и хронологическая цепочка, относящаяся к более поздним событиям — уже не вечера, а ночи и утра:

1-й допрос Хинкуса — 1 ч. — 1 ч. 30 м.
Допр<ос> Барнстокра — 1 ч. 30 м. — 2 ч. 00 м.
Допр<ос> Симонэ — 2 ч. — 2 ч. 30 м.
В сейф и Кайса — 2 ч. 30 м. — 3 ч. 00 м.
Хозяин и раздумья — 3 ч. 00 м. — 3 ч. 30 м.
Брюн будит — 3 ч. 15 м.
Хинкус свихнулся — 3 ч. 40 м.
Мозесы — 3 ч. 40 м. — 4 ч. 20 м.
Проснулся Луарвик в 6 ч. 30 м.

На отдельном листке (см. с. 13 вклейки) представлены план отеля и карта долины. Карта достаточно проста: в южной части горной долины обозначено здание отеля, от него идет дорога, пересекающая по мостику речку, а на севере в горах (очевидно, в районе Бутылочного Горлышка) находится база пришельцев. План отеля расписан гораздо подробнее: это очень обстоятельная схема двух этажей со всеми жилыми и нежилыми помещениями, лестницами, дверями, именами постояльцев и обозначением сторон света.
Как следует из дневников, план начальных событий был расписан очень быстро — и даже с указанием условного времени действия, 1 и 2 марта. Вскоре после начала работы, 14 января, была написана заявка на ВНИВ для издательства «Молодая гвардия». К 23 января были готовы первые десять глав, затем после месячного перерыва Авторы вновь встретились в Комарове, и 4 марта работа над черновиком была завершена.
Черновая рукопись сохранилась полностью. Заглавия и подзаголовка она не имеет. В конце текста указано «Комарово, 4.02.69», но при сравнении даты с материалами рабочих дневников становится ясно, что допущена описка: правильно должно быть «4.03.69».
Поскольку правки в черновой рукописи немного, она внешне не очень похожа на черновик. (Обычно прямо в машинописи правились одно-два слова, реже — несколько слов или фраза, совсем редко — целый абзац.) В третьем томе серии «Неизвестные Стругацкие» (2006 г.) даже высказывалось предположение, что это некий непонятно когда написанный чистовик, но теперь можно уверенно сказать, что именно этот текст является исходным вариантом рукописи, а все прочее делалось позже. А причина такой аккуратности текста проста — последующая правка не вносилась в черновик, а учитывалась сразу в новой машинописи (для кое-каких будущих изменений в черновике, однако, делались пометки на полях). Поскольку в архиве Авторов имеются и два варианта беловика (практически без исправлений и с изменениями для книжного издания), можно вполне определенно проследить, что было изменено при доработке черновика, а что привнесено в текст позже, при подготовке той или иной публикации.
Стилистически, а отчасти и сюжетно чистовик — а уж тем более опубликованные варианты — заметно отличается от черновика. Различия эти присутствуют буквально в каждом абзаце: изменяются, выбрасываются, добавляются, меняются местами не только слова, но и целые фразы. Подавляющему большинству подробностей, присутствовавших в черновике, но убранных в чистовике, впоследствии в восстановленном тексте повести места уже не нашлось.
Изменилась биография Глебски: в раннем варианте он не женат, а разведен. Этот вроде бы небольшой нюанс влияет, тем не менее, на многие фрагменты.
В черновике размышления инспектора о том, что он наконец-то один, были другими:

Когда работаешь, не замечаешь одиночества, да его, наверное, и нет, а вот в такие минуты чувствуешь, что ты опять один и при своем дурацком характере всегда будешь один. И никто не подойдет к тебе, и не встанет рядом, и не положит голову на плечо. И не надо. Есть сигарета, есть рюмка бренди у горящего камина, и есть мое тело, еще нестарое, еще крепкое, и его можно поставить на лыжи и бросить вон туда, через всю равнину, к сиреневым отрогам, и это будет хорошо. А эти головы, которые склоняются на плечи, — на чьи только плечи они ни склоняются...

В окончательном варианте ДОУ о Кайсе говорится так: «Носки она держала несколько внутрь и не была похожа ни на одну из моих знакомых, и это тоже было хорошо». В черновике Кайса «не была похожа на Ингу».
Во время лыжной прогулки также есть несколько намеков на то, что Глебски — разведенный холостяк. Вместо «тоску заунывных политических споров и бородатых анекдотов, мелочных хлопот жены и наскоков подрастающего поколения» было «тоску одиноких ночей, одиноких выпивок, нудных, натужно-веселых холостяцких вечеринок». Далее в окончательной версии инспектор вспоминает о покупке нового домика как «приюта на старость», а в черновике фраза завершалась иначе: «...а я ведь уже три года не ходил на лыжах, с тех пор как ушла Инга... с тех пор как я прогнал Ингу... на кой черт я это сделал, высокоморальный дурак, а, да черт с тобой, Инга, и черт с тобой, Петер, Петер Глебски, законолюбивый чиновник, спаси тебя Бог...»
Думая о чаде («Ну конечно же, это была девушка. Очень милая девушка. И очень одинокая»), Глебски добавляет: «Совсем как я». А когда на вечеринке инспектор пытается флиртовать с Брюн, он отмечает: «...очаровательная пикантная девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на эту предательницу Ингу».
Попивая портвейн, Глебски и Сневар рассуждают об одиночестве, о том, что они «теперь навеки замурованы в этой долине», а затем хозяин отеля заявляет, что ему, видимо, суждено жениться на Кайсе, а инспектор его разубеждает и добавляет, что сам был женат дважды. В черновике персонажи меняются местами: Глебски говорит о женитьбе на Кайсе, а Сневар — о двух женах. Тут же есть любопытная вставка:

Эта любовь, добавил он туманно, зачастую приводит прямо-таки к фантастическим последствиям. Некоторое время я пытался представить себе, к каким фантастическим последствиям может приводить любовь. Почему-то я вспомнил, что я — полицейский инспектор, и вообразил, что такого рода загадки должен разгадывать самостоятельно. Разгадать эту загадку мне не удалось, и тогда я в отчаянии спросил, на ком же мне тогда здесь жениться, если мы навеки замурованы в этом отеле.

Сцены знакомства Петера с обитателями отеля содержали много исчезнувших затем любопытных подробностей. Вот впечатления инспектора от Кайсы в окончательной версии: «Я смотрел на Кайсу и понимал Згута. Пышечка-кубышечка, взбивающая подушечки, выглядела необычайно заманчиво». В черновике акценты расставлены куда определеннее: «Я смотрел на Кайсу и, при всей моей нетерпимости к такого рода похождениям, понимал Згута. Пышечка-кубышечка на фоне постели выглядела необычайно заманчиво».
Кайса изъяснялась еще более невнятно и алогично.

— Кто у вас тут сейчас живет? — спросил я.
— Зачем? — спросила она.
— Почему — зачем? — удивился я. — Не зачем, а кто!
— А, живет... — пролепетала она. — Живет у нас кто... Да живут здесь. Господин Мозес живут с женой. В первом и втором. А может, с дочерью, не разобрала я. Только не с женой. Красавица. Всё глазами смотрит...

И далее в окончательной версии она говорит: «Еще кто-то живет. Недавно вроде бы приехали. Только они просто так... Стоят просто. Не спят, не едят, только на постое стоят...», — а в черновике: «Еще живет кто-то. Недавно приехал. Только они просто живут. Не спят, не едят, живут просто». В то же время в рассказе Кайсы ничего не было сначала про мокрые следы (эта линия добавлена уже в чистовике).
Более кратко описывались впечатления инспектора от внешности дю Барнстокра. В черновике его лицо кажется Глебски знакомым — но не более. В более поздних вариантах великий иллюзионист распознается уже безошибочно, так что фраза «Неужели тот самый дю Барнстокр?» — это просто дань светской вежливости. В черновой сцене знакомства в качестве характерной черты облика дю Барнстокра фигурировали «аристократические брылья», которые отсутствуют здесь и в чистовике, и во многих последующих изданиях.
Вместо реплики Брюн «Хилая работа, дядя» первоначально было «Ясно, как шоколад». И в ответе дю Барнстрокра не было ни слов про «хилую работу», ни аттестации Глебски как «знатока».
Брюн чаще всего в этом тексте называется не «чадо», а «дитя», иногда даже «дитё» (с соответствующими производными формами: «дитятю», «дитятиной»).
Дитя протягивало инспектору «нежную белую руку», а не «обветренную исцарапанную руку». В более поздней сцене «от него исходил едва заметный запах пота, хороших духов и помады», в чистовике помада заменена на бензин.
Кличка мотоцикла была не Буцефал, а Самсон. (Поэтому, разумеется, не было первоначально пояснения, что «Буцефал не есть легендарный конь Александра Македонского».)
Иначе описывалась сцена, когда Брюн заводит мотоцикл под окнами столовой.

Некоторое время все мы обменивались знаками. Симонэ, придвинувшись ко мне вплотную, кричал что-то про какую-то женщину. Мозес в сильнейшем раздражении неслышно стучал кружкой по столу, а дю Барнстокр, прижав растопыренную пятерню к сердцу, расточал направо и налево немые извинения. Тут Самсон взревел совсем уже невыносимо и тронулся наконец с места. За окнами взлетело облако снежной пыли, рев стремительно удалился и превратился в едва слышное стрекотание.
— ...такие ноги! — прокричал напоследок унылый шалун.
— ...ананасный сироп! — прорычал Мозес.
— ...совсем ребенок! — проблеял дю Барнстокр.
— ...старому болвану, — закончил какую-то мысль хозяин, обращаясь к Кайсе.
Затем все замолчали и уткнулись в тарелки.

Когда за обеденным столом обсуждаются загадочные случаи, связанные, как предполагают, с Погибшим Альпинистом, в черновике был и такой обмен репликами.

— Не забивайте мне голову, — сказал Мозес хозяину. — Здесь только один мертвец, который что-то может. А за него я ручаюсь.
— Разумеется, сударь! — почтительно произнес хозяин. — Разумеется, только один. Но раз вы ручаетесь...

И в конце обеда описывается странность, которой в последующих вариантах нет.

Пора было вставать из-за стола, но никто не шевелился. Мозес задумчиво прихлебывал из кружки. Кайса утицей ходила вокруг стола, собирая грязную посуду. Симонэ, облизываясь, глядел на госпожу Мозес. Ему явно хотелось пошалить. Госпожа Мозес кушала остывшее жаркое. <...>
Госпожа Мозес отставила тарелку, приложила к прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:
— Ах, как я люблю красивые закаты! Этот пир красок!
И тут произошло странное. Заявление госпожи Мозес повергло меня в смущение, и я потянулся за десертной ложкой, чтобы что-нибудь съесть. Однако ложки не оказалось на том месте, где я ее оставил. Я пошарил глазами по столу и увидел, что она в компании с другими десертными ложками медленно ползет к вазе с искусственными цветами. Ага! — подумал я и укоризненно взглянул на дю Барнстокра. Но знаменитый престидижитатор, казалось, был сам изумлен не менее, чем я. Глаза наши встретились, он едва заметно пожал плечами и, осторожно повернув голову, поглядел на господина Мозеса. Но и господин Мозес не был в этом повинен. Поднеся кружку к губам, он с пьяным изумлением следил за ложечным шествием, а потом со стуком опустил кружку на стол и уставился на хозяина. Хозяин знать ничего не знал. Повернувшись к обществу боком, он весь ушел в разливание бренди по рюмкам. И тут я услыхал хихиканье. Кайса стояла за спиной Симонэ, пунцовая, и поводила плечом, прикрывшись ладонью. Симонэ, задумчиво глядя в потолок, держал ее за коленку.
— Ах, какое столовое серебро у графа де Пё! — произнесла госпожа Мозес, безмятежно глядя на самодвижущиеся ложки.

Позже, когда Глебски спрашивает об этом фокусе у дю Барнстокра, последний отвечает: «Я сам очень хотел бы знать, кто это. Этого я сам не понимаю. Должен вам признаться, это возбуждает во мне профессиональную ревность. Я внимательно осмотрел стол, но там нет никаких магнитов, никаких моторов...»
В рассказе хозяина о появлении у него Мозеса первоначально не было высокомерных слов нового постояльца, что «Мозес везде и всюду дома».
Не столь подробной и эмоциональной была сначала перебранка Хинкуса с водителем. В частности, отсутствовали слова «Мне еще назад возвращаться» и обоюдные обвинения в скупердяйстве и вымогательстве. Кроме того, Хинкус представлялся в отеле как находящийся в отпуске не по болезни, а «после болезни».
Реакция Хинкуса на фокусы дю Барнстокра выглядела совершенно другой.

Малыш Хинкус как завороженный принял у него петушков, сунул их в рот и уставился на великого престидижитатора с каким-то странным выражением. Как будто он что-то обрел после долгих поисков, причем не там, где ожидал.

В окончательном варианте странное «выражение» заменено «ужасом и недоверием». И позже Хинкус не покидает очередь у душа, а остается до самого конца.

— Безобразие, — сказал Хинкус. — Сколько можно занимать душ?
Дю Барнстокр хотел ответить что-то успокаивающее, но я остановил его.
— Послушайте, — сказал я. — Кто-нибудь приехал сегодня утром?
— Только вот эти господа, — сказал дю Барнстокр.
— Мы приехали вчера вечером, — сварливо возразил Хинкус. — И уже вчера вечером не было горячей воды... Я спрашиваю: сколько можно сидеть в душе? Постучите!
Тут дю Барнстокр повернулся и посмотрел на меня. По-видимому, он тоже сообразил, что в душе быть некому.
— В самом деле, инспектор, — проговорил он нерешительно. — Может быть, действительно постучать?
На секунду в воображении моем возникло видение скелета, мурлыкающего песенки и моющего у себя под мышками. Я рассердился и толкнул дверь. И конечно же, дверь открылась. И конечно же, в душевой никого не было. Шумела пущенная до отказа драгоценная горячая вода, пар стоял столбом, на крючке висела знакомая брезентовая куртка Погибшего Альпиниста, а на дубовой скамье под нею бормотал и посвистывал старенький транзисторный приемник.
— Кэ дьябль! — растерянно произнес дю Барнстокр.
Олаф отнесся к происходящему совершенно индифферентно, а Хинкус открыл рот, закрыл рот, затопотал ножками, задергался и заверещал высоким голосом:
— Хозяин! Хозяин!
Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин, вынырнул, словно из-под земли, Симонэ, перегнулось через перила, заглядывая вниз, чадо с окурком, прилипшим к нижней губе.
— Что это значит! — не переставая топотать и дергаться, верещал Хинкус. — Как прикажете это понимать? Мы полчаса здесь торчим!..
Хозяин заглянул в душевую и прежде всего отключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к нам. Лицо у него было торжественным.
— Да, господа, — сказал он глухо. — Это его куртка. Это его приемник.
— Чей? — взвизгнул Хинкус.
— Его. Погибшего.
Хинкус потерял дар речи. В глазах у Симонэ запрыгало дьявольское веселье. Дитя сверху сообщило: «А у меня опять кто-то на постели валялся. И полотенце мокрое».
— Уходя в свой последний траверс, — продолжал хозяин, — он даже не успел принять душ.

Вот что обнаруживал Глебски, придя в свой номер:

Какая-то скотина подобрала, надо понимать, ключ, сорвала со стены натюрморт и истоптала весь диван. На кой черт ей понадобилось ходить по дивану? Что за идиотство, в конце концов? Кипя от ярости, я быстро оглядел номер. И только тут я заметил на столе сложенный листок бумаги, придавленный моим портсигаром. Это была записка. <...>
Я закурил сигарету и снова оглядел номер. На этот раз со всевозможной тщательностью. Я вернулся к поруганному дивану и осмотрел сорванный натюрморт. Картина была именно сорвана, она слетела со стены вместе с гвоздем, а не была аккуратно снята, как это сделал бы шутник. И вообще все это мало походило на шутку. Мистификатор мог подбросить записку, но вряд ли он стал бы топтать диван и срывать картину. Как-то это не сочеталось. Если не предположить, конечно, что мистификатор — маньяк. Вот тебе и отпуск, подумал я. Я изо всех сил затянулся и подошел к окну.

Тут не было ни испорченного стола, ни лозунга про культуру и полицию, а инспектору не приходилось сравнивать почерк на плакате и записке. Да и в последующих сценах с Брюн не фигурировали никакие лозунги или плакаты, появившиеся уже в чистовике. Кстати, добавленная впоследствии фраза про «один из тех дурацких лозунгов, которые французы писали на своей Сорбонне», намекает на то, что время действия не намного отстоит от майских событий во Франции 1968 года. Более того, очень похоже, что события повести и в самом деле происходят, согласно исходному названию, «в наше интересное время», то есть именно тогда, когда писался черновик.
Не было сначала разговора с чадом о Хинкусе на крыше (как и ранее — несколько более подробных предположений инспектора, что с Хинкусом на крыше — Брюн), предваряющего попытку Глебски и Симонэ выяснить, парень это или девушка. В то же время в черновике Брюн далее говорит не «надираться среди бела дня — это не по мне», а нечто иное. «Ну, а Кайсу тискать мне было не с руки, — закончило чадо, не обращая внимания на Симонэ. — Кайсой занимался этот ваш Хинкус». После этой реплики следовала реакция инспектора «Мне стало противно». В чистовике эти слова заменены на «Вот уж никогда бы не подумал... В чем душа держится, а туда же», а затем все, что касалось Хинкуса и Кайсы, было и вовсе убрано.
Уже позже Глебски, пытаясь узнать, кто был на крыше вместе с Хинкусом, спрашивает об этом у постояльцев. В черновике дю Барнстокр отвечал на это так:

— Куда? На крышу? Но, мой милый инспектор! Мне скоро семьдесят лет, я не обладаю блестящими способностями нашего друга Симонэ, и я, право...
— Понимаю вас, — сказал я. Правда, понял я только, что дю Барнстокру неизвестно даже о существовании чердачной лестницы. Но и это было уже кое-что.

После распоряжений Глебски Сневару о ключах, осмотре гаража и прочем следовал диалог:

— Вы полагаете, это убийство, Петер? — спросил хозяин глухим голосом.
— Идите к черту, — грубо сказал я. — Нашли время паясничать... — Это было хамство, но я просто не сумел сдержаться: все шло к черту — отпуск, отдых, удовольствие — все катилось в тартарары. Впрочем, хозяин не обиделся. Он понимающе покивал и, не сказав больше ни слова, пошел вниз.

В чистовике хозяин, выслушав указания, просто молча уходит.
По-иному описывал хозяин реакцию Мозеса на рассказ о событиях ночи: «По-моему, он страшно перепугался. Я думал, его удар хватит. Но ничего, справился. Отхлебнул из кружки и убрался к себе. С тех пор сидит тихо».
В сцене с Мозесом в номере Погибшего Альпиниста некоторые мысли («Как только он упомянул о своей жене, я почувствовал себя крайне неловко») были затем заменены действием («Он отшвырнул ковер и повернулся ко мне. Я даже попятился»).
Дамский браунинг, найденный Глебски в бауле Хинкуса, был не калибра 0,25, как в беловике и в книгах, а «с никелированным стволом двадцать шестого калибра». Следует отметить, что соответствие типовому для браунинга калибру 6,35 мм — это в дюймовом эквиваленте в самом деле 0,25 (хотя американская система маркировки тут не очень уместна). А двадцать шестой калибр впоследствии получил «герцог» Рудольфа Сикорски...
В черновике первоначально фигурировал также «огромный черный люгер сорок шестого калибра». Этот весьма экзотический калибр был далее заменен на более стандартный — 0,45, а заодно дальность прицельного боя сто пятьдесят метров увеличена до двухсот. Впрочем, у внимательных читателей все равно не раз возникали вопросы по достоверности и уместности этого «настоящего гангстерского оружия». Например, сорок пятый калибр никак не характерен для данной модели пистолета; такие люгеры не выпускались серийно (хотя в начале XX века делались единичные экспериментальные образцы). Да и с упоминаемыми в повести дополнительными аксессуарами («приспособлением для установки оптического прицела» и прочим) не все просто. Забавно, что в «Юности», где этот пистолет именуется парабеллумом без упоминания калибра и со стороны текста вроде бы вопросов нет, на иллюстрациях Г. Новожилова (в целом очень удачных и нравившихся Авторам) изображен не настоящий люгер, а (судя хотя бы по форме рукояти) нечто «по мотивам»...
Вот что говорил по этому поводу в офлайн-интервью БНС (30.05.2001): «“Люгер с оптическим прицелом” — личная выдумка АНС (который, как бывший военный, был у нас всегда главным авторитетом по части вооружения). Я, помнится, тоже тогда усомнился было: ой ли? Смущал меня, впрочем, не оптический прицел, а, главным образом, странный калибр. «Ничего, ничего!» — было мне отвечено. — «Это самое то!..» Много лет спустя (в начале 90-х) людены провели доскональное исследование проблемы, и кто-то действительно обнаружил в анналах оружейной истории пистолет очень похожих параметров».
Обыскивая одежду Луарвика, Глебски удивляется, что в карманах ничего нет: ни денег, ни документов, ни сигарет, — и добавляет: «...даже обычного мусора, который обычно скапливается со временем в любом кармане».
Обнаружив, что на крыше вместо Хинкуса только «кукла» в его шубе, инспектор профессионально фиксирует также: «На крыше было множество следов, и все они были совершенно одинаковые, не разберешь чьи». В черновике — иначе: «На крыше было много следов, и все это были следы одних и тех же ног — ног Хинкуса».
Рассказ Симонэ о походе в номер госпожи Мозес содержал несколько иные детали (например, вместо «И этот оскал...» было «...и она не дышала»).
Несколько иначе выглядели инвективы Мозеса в адрес инспектора: «Впрочем, это смешно — делать такие предположения относительно человека с вашей внешностью и вашим социальным положением». В беловике вместо этого стало «приписывать такой мелкой личности столь хитроумные замыслы», позже «мелкая личность» исправляется на «обыкновенную». Не было первоначально и ядовитой реплики про низкий уровень культурного и умственного развития.
В черновике плетка в повествовании так и не появилась: даже в финальной сцене бегства Мозес восседает на плечах «супруги» просто с неизменной кружкой в руке. А сцена в номере госпожи Мозес завершалась так:

Закрывая за собой дверь, я услыхал, как она сказала своим серебристым голоском:
— А правда, он очень милый, Мозес?
По-моему, это было предназначено специально для моих ушей.

Когда инспектор размышляет о проблеме «запертой комнаты», в черновике он обращает внимание еще на одну деталь: «...снег под окном Олафа, как я убедился лично, выглянув из окна, был девственно чист на многие метры вокруг».
Оценивая ситуацию, Сневар говорил Глебски, что имеет свои соображения о происшедшем, но не спешит ими делиться: «О, я многое думаю об этом, Петер. Но я вам пока ничего не скажу. Я хочу, чтобы вы сами, без подсказки, пришли бы к тем же выводам, что и я».
И последующий рассказ Сневара о зомби был более подробен.

— Это явление реального мира — мертвый человек, имеющий внешность живого и совершающий, на первый взгляд, вполне осмысленные и самостоятельные действия, — носит название зомби. Строго говоря, зомби не есть мертвец, ибо он не мертв в обычном смысле слова. С другой стороны, он и не живой человек, ибо не живет, как это мы понимаем. Функционально зомби представляет собой очень точный биологический механизм, выполняющий волю своего творца и господина. В терминах современной науки — это биоробот, самоорганизующееся кибернетическое устройство на биологических элементах...
— Слушайте, Алек, — утомленно сказал я. — Всю эту теорию я уже знаю: я смотрю телевизор и время от времени хожу в кино. Все эти чудовища Франкенштейна, Серые Девы, Джоны Кровавые Пузыри, Дракулы...
— Все это — порождения невежественного воображения, — с достоинством возразил хозяин. — А Дракулы — это вообще не из той оперы.
— Мне все это неинтересно, — сказал я. — Меня все это не касается. Пусть будут зомби, но тогда скажите мне: кто здесь зомби? Симонэ? Вы? Госпожа Мозес? Кто? И откуда вы это знаете? Какую из этого можно извлечь пользу?

Интересные подробности содержались в сцене допроса Брюн. Инспектор переходит к агрессивным методам дознания не после слов «Невесту приревновал?», а позже:

— При чем здесь невеста... — пробормотал я.
—А как же? — сказало чадо. — Вы же сделали мне предложение. Нет, каков? Уже все забыл!
Чадо явно проснулось и пришло в веселое настроение. В конце концов, это было мне даже на руку. Я потупился и мерзко хихикнул. Для большей убедительности я даже затрещал суставами пальцев.
— Вот вы каков, инспектор! — произнесло чадо. — Однако! Полицейский Отелло... Ну что ж, дайте мне сигаретку, и я вам скажу, когда мы расстались с Олафом.
Я дал ему сигарету и щелкнул для него зажигалкой.
— Так вот, — сказало оно, повиливая плечами и выпуская дым колечками. — Прямо с танцев мы пошли к Олафу в номер и там премило провели время до часу... нет, до двух!
— Хватит болтать, скверный мальчишка! — гаркнул я. — Олаф убит! Я знаю, что ты — последний, кто видел его живым! Когда это было? Где? Живо!
Редко мне в моей практике приходилось наблюдать такую благоприятную реакцию на свои действия. Наверное, я был страшен. Дитя выронило сигарету, отшатнулось и, словно защищаясь, вытянуло руки ладонями ко мне.

В дальнейшем от этой сцены остались только два слегка измененных абзаца, где, в частности, «скверный мальчишка» заменен на «скверную девчонку».
А вот еще интересный фрагмент того же допроса. Брюн упоминает о встрече с Хинкусом на лестнице и на вопрос, был ли тот в шубе, отвечает: «В какой шубе? В своем этом костюмчике за двенадцать пятьдесят». Да и госпожа Мозес, отвечая на вопрос, во что был одет Хинкус, упоминала сначала вовсе не шубу: «Неважно. Какой-то дешевый костюмчик, очень дурно на нем сидящий...»
В разговоре Глебски с Хинкусом в бильярдной «чистосердечное признание до начала официального следствия» в черновике отнесено к пункту «б» семьдесят второй статьи, в беловике, журнале и в книжных изданиях до «Миров братьев Стругацких» — к пункту «ц» той же статьи, в «Мирах» и далее — к пункту «д», то есть номер пункта каждый раз смещался на одну букву. Впрочем, в одном из сценариев по ОУПА почему-то фигурирует и вовсе пункт «п»...
В черновике стандартная формула объявления в розыск дана русскими буквами как «Листид энд вонтид?», в беловике так же, но в латинице («Listed and wanted?»). В журнале это место заменено словами «Под розыск?», а в книжных изданиях приведено к классическому виду: «Wanted and listed».
Кличка Мозеса у гангстеров была сначала не Вельзевул, а Чародей. Несколько по-другому здесь излагалась и история его пребывания в банде Чемпиона.

— Значит, так, — начал Хинкус. — Меня послал сюда Чемпион. Знаете Чемпиона? Еще бы не знать... Так вот, год назад попал к нам в компанию один тип. Как он попал, я не знаю, и настоящего его имени тоже не знаю. Звали его у нас Чародей. Работал он самые трудные и невозможные дела. Например, он работал Второй Национальный Банк, помните это дельце? Музей Грэнгейма тоже его рук дело. Или, скажем, захват броневика с золотыми слитками, это вы тоже должны помнить. Ну, много еще чего было.
<...>
— Тут я, как вы правильно сказали, дал маху. Грешил я на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки. Разные фокусы, Чародей на них был мастер. А во-вторых, подумал: если Чародей захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума? Ясно, под фокусника...
<...>
— Как же ты его, Филин, выследил, если заранее не знал, в каком он обличии?
Несмотря на свою зеленоватость, Хинкус самодовольно усмехнулся.
— Это мы тоже умеем, — сказал он. — Не хуже вас. Во-первых, Чародей хоть и колдун, но дурак. Всюду за собой таскает свой кованый сундук, таких во всем свете больше ни у кого нет. Мне одно и оставалось — расспрашивать, куда этот сундук поехал. Второе — деньгам счету не знает. Сколько из кармана достанет, столько и платит. В нашей стране такие люди, сами понимаете, не часто попадаются. Где он проехал, там одни только о нем и разговоры. Не фокус. Третье — пьяница. Пьян повседни. И все время сосет. Как я Мозеса по этому признаку не усек — ума не приложу. Я, правда, подумал, что он ведь знает про слежку, наверное, будет сдерживаться... и опять же кружка. У нас он все из фляги сосал. Роскошная такая, серебром оплетенная фляжка...
<...>
— Когда должен был приехать Чемпион?
— В начале одиннадцатого, не позже.
— Почему не позже?
— Этого я не знаю. Чемпион нам ничего не рассказал. Он только предупредил, что где бы мы Чародея ни настигли, кончать с ним нужно до полуночи. Он так и сказал: «Если я не успею к половине одиннадцатого, стреляйте без разговоров». Не знаю, почему так. Тоже, наверное, какая-нибудь дьявольщина.
— И ты бы застрелил?
— А куда мне деваться? — буркнул Хинкус. — За то мне деньги платят.
— Сколько человек должно было прибыть с Чемпионом?
— Не знаю. Не меньше трех. Ну, конечно, самых отборных, его личная охрана.
— На что же ты, дурак, рассчитывал, когда хотел отобрать у меня оружие?
— А куда мне деваться? — повторил Хинкус с тоской. — И так плохо, и этак плохо... Приказ я не выполнил, а Чемпион того и гляди здесь будет... Думаете, только у полицейских самолеты есть? Опять же, если бы полиция раньше подоспела, меня бы сразу раскололи при следствии... я — человек известный, пожизненная мне обеспечена...

Основная часть этого диалога была затем убрана, сохранились в переделанном виде лишь небольшие фрагменты.
В сцене, где хозяин оказывает инспектору первую помощь, фигурирует и радиоприемник с местными новостями. В черновике Глебски и Сневару удавалось услышать не только «какой-то вздор насчет вечернего приема у губернатора Мюра», но и нечто более примечательное.

Потом диктор вдруг сказал, откашлявшись: «Только что получено сообщение из городского управления мюрской полиции. Владелец магазина спортивных товаров, улица Святого Марка двадцать восемь, Олаф Таммерфорс, тридцати четырех лет, член магистратуры, найден сегодня утром мертвым в своей постели. Обстоятельства смерти нашего доброго гражданина представляются весьма загадочными. По-видимому, он был отравлен огромной дозой формалина и до наступления смерти подвергался пыткам, потому что руки и ноги его неестественно вывернуты в суставах. Кто мог столь зверским образом покуситься на жизнь честного и добропорядочного гражданина? Начальник отдела убийств лейтенант Стеттер заявил, что никогда еще ему не приходилось встречаться с таким сложным делом. Впрочем, по его словам, полиция уже располагает кое-какими данными. Слушайте наши дальнейшие сообщения».
Я посмотрел на хозяина. Глаза у хозяина были круглые.
—Я не ослышался? — спросил он тихонько.
— Олаф Таммерфорс, — сказал я. — Отравлен формалином, руки-ноги вывернуты.
— Я вас предупреждал, Петер, — сказал хозяин глухим голосом.

В дальнейшем все эти подробности исчезли, замененные фразой «О лавине в Бутылочном Горлышке не было сказано ни слова» и несколькими короткими строками о том, что хозяин закончил бинтовать Глебски голову.
Соответственно, убран и фрагмент эпилога.

Я совсем забыл упомянуть об Олафе Таммерфорсе, загадочно скончавшемся в своей спальне над магазином спорттоваров. Вскрытие обнаружило, что он действительно отравился формалином, после чего его и похоронили, а следствие по его делу было прекращено. Симонэ в свое время требовал эксгумации, мюрская полиция, однако, восприняла это как вмешательство некомпетентного лица в свои прерогативы, и мюрская церковная община горой встала за своих, бургомистр поднял страшный шум в столице, и затея Симонэ, как и все остальные его затеи, захлебнулась в потоке переписки.

Видимо, эту линию Авторы сочли чрезмерной и не принципиальной для основного сюжета. В эпилоге чистовика и последующих печатных изданий сообщается, что забыл упомянуть инспектор о другом — о судьбе сенбернара Леля (в черновике действительно про его смерть от старости ничего сказано не было).
Когда Симонэ начинает рассказ о том, что компания Мозеса — пришельцы, инспектор слушает его без малейшего доверия, но пытается истолковать слова физика как некую профессиональную аберрацию.

Я смотрел на него и ничего не понимал. Еще один сумасшедший. На мой взгляд, венериане и оборотни одним миром мазаны, и то и другое невозможно. Впрочем, для Симонэ это, конечно, не так. Физик, конечно, считает, что одно совершенно невозможно, а второе допустимо, хотя и маловероятно.

В более поздних вариантах повести инспектор здесь попросту думает, что «слишком много сумасшедших в этом деле» и что Симонэ — «еще один псих». А по завершении разговора в чистовике Глебски обещает рассказать эту «побасенку» своим детям. В черновике же у инспектора нет ни жены, ни детей, так что рассказ обещано адресовать племяннику.
В сцене окончательного объяснения Глебски с Мозесом не было сначала диалога, проясняющего некоторые предыдущие события: про наклеенную записку, про часы, про браунинг и про то, что своими достаточно неуклюжими попытками подтвердить, что Хинкус — гангстер, Мозес добился противоположного результата.
Объясняя, как он видит ситуацию с точки зрения закона, инспектор произносил в черновике очень примечательные слова: «Я могу обещать вам только одно, Мозес. Если Чемпион явится сюда раньше полиции, я буду защищать вас по долгу службы с оружием в руках».
Было и еще кое-что, связанное с долгом службы. Выяснялось, что за небом следит не только Брюн, но и Барнстокр.

— <...> Вы бы приказали Барнстокру и девочке вернуться в дом. Там, на снегу, они прямо готовая мишень...
Я даже застонал про себя. Еще один камень мне на шею. Девчонка и этот знаменитый старик... Ведь Чемпион церемониться не станет. Никогда в жизни Чемпион не церемонился, здесь он — чемпион.

В беловике мысли Глебски другие: «Готовая мишень... Все мы здесь — готовые мишени. Ну, ничего, может быть, и обойдется...»
Интересная деталь, дающая более точное представление о размерах пресловутого сундука, содержалась в сцене бегства пришельцев, где «госпожа Мозес в развевающейся юбке неслась чуть впереди, держа под мышкой огромный черный сундук, чуть меньше ее величиной». (В более поздних вариантах она мчалась просто «с гигантским черным сундуком под мышкой».)
Предостаточно в черновике и более мелких различий с последующими вариантами.
В сцене, где Алек Сневар преподносит Хинкусу рюмку с настойкой, первоначально было: «Он очень любил эту настойку, — добавил хозяин глухим голосом».
В начале вечеринки решившему напиться Глебски приходила в голову мысль: «Какое мне до всего этого дело? Дурак я был, что честно зарегистрировался инспектором полиции. Сказался бы торговым агентом и горюшка бы не знал».
В черновике разговор инспектора с Брюн во время вечеринки передается очень кратко: «Словом, я молол какую-то чепуху, а сам все время думал: напьюсь сегодня как зюзя». В дальнейшем в текст были введены конкретные образцы этой самой чепухи.
В выговоре хозяина Лелю после очередного «безобразия» все было названо своим именем: «Где это видано, скажи на милость, чтобы добропорядочная собака поднимала ногу на гостя, да еще прямо в доме?» Впрочем, про дом уже было сказано раньше, а суть дела вполне ясна из контекста, так что от фразы осталось только: «Где это видано, чтобы добропорядочная собака...»
После обвала в горах хозяин уточняет, что инспектор в отпуске до двадцатого, а затем несколько раз упоминается, что в запасе есть почти двадцать дней. Позже они заменены на две недели. Вечный двигатель хозяин упоминал сначала один, потом их стало несколько.
Не было слов инспектора хозяину: «А какая реклама! Все они потом будут рассказывать, как были погребены заживо и чуть не съели друг друга...»
Часто употреблялись другие слова для обозначения того же понятия. Жилое помещение в отеле — не номер, а комната, Луарвик — не «однорукий», а просто «незнакомец», Хинкус называет инспектора не шефом, а начальником.
Хинкус на крыше первоначально сидел не в шезлонге, а на складном стульчике, который требовалось на крышу предварительно занести.
Симонэ, представляясь инспектору, называет себя старшим лейтенантом не от кибернетики, а от математики и рассказывает анекдоты не о левожующих коровах, а о синхрофазотронах.
Мозес, когда ему объясняют, что до его прихода речь шла о вероятности наблюдения инопланетянами за Землей, говорит не «Вздор. <...> Чепуха. Математика — это не наука...», а «Знаю. <...> Две трети», хотя этого числа, произнесенного Симонэ, он вроде бы не слышал.
Сневар встречает Глебски не в рубашке, а в лыжном костюме, а вот Глебски во время всего повествования одет не в пиджак, а в куртку.
Трагедия с Погибшим Альпинистом, как говорит Алек Сневар, произошла не шесть, а двенадцать лет назад.
«Тоже мне, Эркюль Пуаро...» — думает о себе Глебски в чистовике и последующих изданиях. В черновой версии Глебски сравнивает себя с Перри Мэйсоном.
Вечером у камина Глебски отмечал, что пьет уже пятый стакан (а не третий) портвейна.
Когда Глебски спрашивает Луарвика, на чем он приехал, тот отвечает: «Машина». В раннем варианте ответ более конкретен: «Лимузин». Сумму, которую инспектор конфисковал у Луарвика, Глебски оценивает так: «...мое жалованье за десять лет беспорочной службы...» В последующих вариантах оклад инспектора вырос: там не десять, а восемь лет. А в сцене, где Луарвик пытается выдавать себя за эмигранта, он после «Никакого вреда вашей стране» говорил также: «Олаф — предатель».
Насчет шутников в отеле инспектор думает не «По физиономии, по щекам...», а «Все зубы повышибаю...». В перечислении дел, которыми занимается на работе Глебски (должностные преступления, растраты, подлоги), вместо «подделки государственных бумаг» говорилось: «иногда шантаж».
Когда во входную дверь скребется замерзший Луарвик, не совсем трезвый Глебски предполагает, что это медведь, спрашивает у Сневара ружье и храбрится: «Я его сейчас...» В то же время, когда хозяин предполагает, что под обвал мог попасть кто-то еще, в черновике инспектор решительно намеревается ехать сам, а в чистовике столь же решительно предлагает это сделать Сневару (что, кстати, логично: в отеле творятся странные дела, а Глебски — полицейский и хочет остаться здесь). Впрочем, поездка быстро отменяется в любом случае: Луарвик спрашивает Олафа, а вскоре обнаруживается труп...
Гангстеры первоначально полагали, что Чемпион погиб, не «откусив кусок не по глотке», а «утащенный в преисподнюю».
Брюн, согласно эпилогу черновика, при выходе замуж сохранила фамилию Барнстокр, а фамилия ее мужа немного иная — Кан, а не Канн. Отель в черновике сохранил прежнее название, а в более поздних версиях называется «У Межзвездного Зомби».
Рассмотрение особенностей черновика было бы неполным без упоминания о пометках на его полях, обозначающих места для будущей вставки всяческих дополнительных подробностей: «Мокрые следы? Часы г. Мозеса? Оружие?» (в разговоре инспектора с Симонэ), «Хинкус в шубе и, кажется, босой» (и еще раз в другом месте: «Не босой ли?»), «Мозес захватил плетку», «Если даже найден убийца, то как доказать в условиях закрытой комнаты», «Это вы собираетесь рассказать корреспондентам» (инспектор — хозяину), «Где моя шуба?» (Хинкус), «450 серебр<яных> пуль в разрытом снегу» (в эпилоге).
Почти все эти маргиналии были учтены при подготовке чистовика, где был сделан и ряд других фактических уточнений, а также проведена основательная стилистическая правка. Работа над чистовиком велась в Ленинграде в апреле 1969 года и заняла всего десять дней. Но еще до этого, в марте, по предложению БНС слишком общее название «В наше интересное время» было заменено на более выигрышное «Дело об убийстве» (при сохранении, разумеется, прежнего подзаголовка). С этого момента в переписке Авторов для обозначения произведения надолго утверждается аббревиатура ДОУ.

19 апреля 1969 года чистовик был завершен, и Авторы, по словам БНС, «с чувством исполненного долга и со спокойной совестью (будущее обеспечено по крайней мере на год вперед)» продолжили работу над «Градом обреченным».
В мае 1969 года рукопись начинает предлагаться редакциям, начиная с «Невы», как раз завершающей публикацию «Обитаемого острова». И уже в первых отзывах, упоминаемых в переписке Авторов, звучат слова «аполитичность», «безыдейщина», «малозначительная вещь», «отношение холодноватое», «Стругацкие зря потратили время и талант»... Суждения друзей — вопрос отдельный, а вот с редакторским мнением все достаточно ясно. В «Комментариях» БНС говорится: «Мы как-то не учли, что сама фамилия наша вызывает сейчас у главных упомянутых выше редакторов душеспасительную оторопь и чисто инстинктивное желание отмежеваться — отказаться от сотрудничества, не думая и по возможности даже не читая. Что они и делали».
Очень характерно высказывание БНС в письме к брату от 22 мая 1969 года: «Явная неудача с ДоУ должна нас кое-чему научить. Именно: мы находимся с тобою в таком положении, что всякое наше отступление вызывает неприязнь и правых и левых. Отступать нам нельзя. Нельзя писать того, о чем писать не слишком хочется. Мы (собственными стараниями и стараниями общественности) возведены в ранг политиков и идеологов, а ноблес, сами понимаете, оближ. <...> Все ждут от нас Апокалипсис! Халтурщиков из нас не вышло, надо переквалифицироваться в Солженицыны».
Да, Авторам гораздо более важной и интересной представлялась бы на тот момент работа над «Градом обреченным». Но, как уже отмечалось, писать «в стол» можно было при условии регулярной публикации каких-то относительно безобидных текстов. А между тем не было ясности не только с новым произведением, но даже с написанным ранее «Обитаемым островом»: совсем немного оставалось до приостановки его книжного издания. Все беды только начинались...
И вновь обратимся к мемуарам БНС: «Выяснилось, что главным редакторам не хватает в повести борьбы — борьбы классов, борьбы за мир, борьбы идей, вообще хоть какой-нибудь борьбы. Борения инспектора Глебски с самим собой борьбой не считались, их было недостаточно. Повесть лежала в «Неве», в «Авроре», в «Строительном рабочем», повесть была переработана в сценарий и в этом виде лежала на Ленфильме — и везде начальство ныло по поводу аполитичности-асоциальности и просило (на редкость дружно!) ввести в повесть ну хотя бы неонацистов вместо вульгарных гангстеров».
Помимо прочего, редакцию «Невы» не устраивало и название (какое-то переводное «Дело о...» уже лежало в редакционном портфеле), а придуманное в качестве компромисса название «Звездный час инспектора Глебски» было, мягко говоря, не блестящим. Впрочем, осенью 1969 года стало понятно, что после скандала вокруг ОО брать на себя ответственность за публикацию новой вещи Стругацких руководство журнала не будет. В декабре того же года неудачей завершилась и попытка напечатать ДОУ в еженедельнике «Строительный рабочий».
Впрочем, были и другие издания с шансами на публикацию — и не только хорошо известная «Юность», но и, например, только что созданный в Ленинграде журнал «Аврора». БНС писал брату 25 сентября 1969 года: «Вчера, договорившись с Дмитревским, поехал в «Аврору», <...> и с часок мы беседовали с главредом — Ниной Сергеевной Косаревой. <...> У меня создалось впечатление, что, с ее точки зрения во всяком случае, фамилия Стругацкий не является одиозной». И далее, 23 октября 1969: «...все прочли, всем нравится, единственное предложение — усилить социальный элемент, введя туда неонацистов вместо гангстеров».
В «Авроре» повесть не появилась (предпочтение было отдано все же «Юности»), но следует отметить, что для публикационной судьбы нескольких следующих повестей АБС хорошие отношения с представителями этого журнала оказались очень полезными.
15 декабря 1969 года АНС отправляет брату телеграмму: «ДОГОВОР ЮНОСТЬЮ БУДЕТ ДО НОВОГО ГОДА ПУБЛИКАЦИЯ НАМЕЧЕНА ИЮЛЬ СЕНТЯБРЬ СОКРАТИТЬ СОРОК СТРАНИЦ ОТНОШЕНИЕ ПРЕКРАСНОЕ».
В декабре 1969 года обсуждались требования к повести со стороны редакции «Юности». Главных пунктов было два: сокращение повести примерно на 40 страниц и, разумеется, необходимость «внести социальный момент», опять-таки заменив гангстеров на неофашистов.
В январе 1970 года в течение четырех дней необходимые сокращения, исправления и дописки были Авторами сделаны — что интересно, параллельно с правкой цензурной верстки «Обитаемого острова».
10 марта переработанный текст ДОУ был сдан в «Юность», а 27 марта 1970 года АНС сообщил брату, что «а) утверждалась разбивка текста на три номера; б) потребовалось изменить название — предложили «Отель “У Погибшего Альпиниста”», я спорить не стал, хрен с ним, сил нет у меня спорить по таким поводам; в) попросили заменить слово «грянулся» на слово «грохнулся» и еще три поправки такого рода; г) предложили дать свою кандидатуру в художники — на каждый выпуск полосная иллюстрация и две полуполосных».
А о том, что с Авторами согласовано, похоже, не было вовсе, упоминается в письме АНС от 6 июля 1970: «Железнов, ответственный секретарь, взялся сейчас сам читать перед сдачей в набор и обнаруживает вопиющее отсутствие литературных талантов (у себя): ему неизвестны, а следовательно объявлены в русском языке несуществующими слова типа «брылья», «нищеброд» и пр<очее>». Следы подобной правки в журнале действительно встречаются. Финальная реплика АНС по этому поводу (20 ноября 1970 г.): «Прочел последний наш кусок в «Юности». Как я и ожидал, по мелочам напакостили без нашего ведома. Читатель, конечно, не заметит, но противно. Я хотел покипятиться, но потом махнул рукой. Пусть гордятся».
Как бы то ни было, в осенних номерах «Юности» (с 9-го по 11-й) за 1970 год «Отель “У Погибшего Альпиниста”» увидел свет: без всякой «еще одной отходной», но с обозначением «приключенческая повесть» (назвать ее «фантастической» означало бы выдать все тайны заранее — а позже случались и такие публикации). Авторы надеялись, что недалек день, когда за сокращенным изданием последует полное — уже под настоящим названием. Вряд ли они даже в худших своих ожиданиях предполагали, через сколько лет это случится на самом деле...

Здесь следует ненадолго отвлечься от истории публикаций повести и уделить внимание текстологическим особенностям варианта, опубликованного в журнале «Юность». Это издание, как и многие другие журнальные публикации произведений АБС, отличается от более поздних версий текста по нескольким критериям. Прежде всего, не обошлось без сокращений, вызванных ограниченным объемом журнала. Кроме того, обнаруживается немало вариантов слов, словосочетаний и фраз, перешедших из беловой рукописи. Впоследствии при подготовке книжных изданий в текст вносились новые изменения, но о возникших из-за этого разночтениях следует говорить, сравнивая рукопись с книгами, а не новейшие издания — с журналом. Поэтому сейчас обратим внимание только на то, что характерно именно для издания «Юности».
При подготовке этого журнального варианта, в отличие от «Обитаемого острова», логика сюжета не позволяла просто изъять из текста пару-тройку протяженных фрагментов, добавив позже краткое содержание пропущенных сцен. Сокращения были мелкими, но частыми, и присутствовали в разной степени во всех главах. Как уже отмечалось, до сих пор многие любители творчества АБС считают этот вариант наилучшим, объясняя это тем, что сокращенный текст получился более концентрированным, не размытым необязательными подробностями. Поскольку текст сокращался очень аккуратно, в целом сюжет практически не пострадал. Пожалуй, из купированных сцен сюжетообразующими можно счесть только те, в которых Лель метит роботов (Олафа Андварафорса и госпожу Мозес) как неживые предметы.
Иногда убиралось лишь слово-два, иногда — одна или несколько фраз. Чаще всего это касается оценки того, что видит вокруг себя главный герой, его размышлений или предположений, подробностей облика персонажей, относительно неважных частей реплик и так далее.
К примеру, рубашка Алека Сневара на первой же странице повествования теряет определение «ослепительная». Там же, на первой странице, убрана часть повествования хозяина отеля («глухим голосом») о Погибшем Альпинисте: «Потом он достиг склона, и мы здесь услышали лавину, рев разбуженного зверя, жадный голодный рев...» Иногда вырезались части диалогов («— Чего ради его туда понесло? — спросил я, разглядывая зловещую стену. — Позвольте мне погрузиться в прошлое, — проговорил владелец, склонил голову и приложил кулак со штопором к лысому лбу»), но чаще всего — размышления и наблюдения Глебски («Все было совершенно так, как рассказывал Згут. Только вот собаки нигде не было видно, но я заметил множество ее визитных карточек на снегу возле крыльца и вокруг лыж. Я полез в машину и достал корзину с бутылками»).
Изъятие отрывка могло привести к тому, что приходилось изменять что-то в последующем тексте. Приведенная выше вырезанная фраза Алека Сневара «Позвольте мне погрузиться в прошлое» потребовала замены последующего описания «владелец тут же вынырнул из прошлого» на «владелец тут же охотно прервал себя». Более крупные сокращения (к примеру, то, что Глебски в конце первой главы не ищет душ, а сразу решается прогуляться на лыжах) тоже вызывают в дальнейшем сюжете мелкие изменения.
Особо надо сказать о правке стиля. Иногда в этом издании обнаруживается замена слов и выражений, не встречающаяся ни до, ни после этой публикации. К примеру, тот самый «Погибший Альпинист», падая вместе с лавиной, не «грянулся о землю», а «грохнулся». Последнее слово — просторечие, поэтому в высокопарной речи Алека Сневара оно не совсем уместно. А когда в наблюдении инспектора за тем, как Лель «с грохотом, словно обрушилась вязанка дров, пал около сейфа», нестандартное «пал» заменяется на банальное «упал», это нарушает не только звукопись этой фразы, но и смысл — впечатление такое, что упал пес случайно, не желая этого.
А в ряде случаев цель внесения изменений вообще не очень понятна. Например, появление Мозеса в столовой описывается так: «На пороге появилась удивительная фигура». В журнале (и только в журнале) фигура не появилась, а «возникла». «Вздор», — замечает Мозес на рассказ Симонэ о вероятности обитаемых миров, в журнале зачем-то исправлено: «Чушь». И точно так же в вопросе Глебски о том, приехал ли кто-нибудь сегодня утром, «сегодня» непонятно из каких соображений правится на «нынче». Глебски после драки с Хинкусом немного дремлет на полу, а затем поднимается «хрустя зубами от боли». В журнальном варианте не «хрустя», а «скрипя».
Характер некоторых правок в журнальном варианте был не стилистическим, а фактическим — и тоже порой достаточно странным. Когда мимо Глебски проносится мотоциклист, инспектор представляет, что в будущем отель станет называться «У Погибшего Мотоциклиста» и Алек Сневар будет рассказывать приезжающим о катастрофе, когда в стену отеля врезался мотоциклист: «...когда он ворвался в кухню, увлекая за собою четыреста тридцать два кирпича...» В журнале количество кирпичей существенно уменьшается: «сорок два кирпича». Если прикинуть площадь кирпичной кладки из такого количества кирпичей... Хотя, конечно, в пафосном рассказе Сневара будет уместно выглядеть любое количество.
Только в этом издании все упоминаемые в тексте самолеты были заменены вертолетами (что в некоторых случаях, кстати, правильнее: посадочной полосы в долине не наблюдается).
Кое-что было исправлено, похоже, в интересах недостаточно образованного юношества. Замену известной фразы «Wanted and listed» на «Под розыск» еще можно понять. Но когда упоминается не просто пикуль, а «пикуль — маленький маринованный огурчик...», это не только избыточно, но и неверно: «пикуль» — это любой мелкий маринованный овощ, а не именно огурчик.
А вот дописка пояснения Сневара о зомби — действительно авторская (вероятно, здесь редакция тоже потребовала что-то объяснить): «Можно сказать, что зомби — это третье состояние живого организма. А если использовать терминологию современной науки, то зомби функционально представляет собой очень точный биологический механизм, выполняющий...»
И снова — пояснения несообразительному читателю. К фразе Симонэ «Мозес и Луарвик — это не земляне» была добавка, вероятно, чтобы лучше поняли: «не люди». Таким же образом усиливаются акценты и в других местах. Например, после слов «Вот тебе и первый контакт <...>. Вот тебе и встреча двух миров» Симонэ добавляет: «Это же надо — прилететь на Землю черт-те откуда и встретить гангстеров, а в конце концов такого хранителя закона, как вы, Петер».
Есть примеры и того, как в журнале избавлялись от некоторых отечественных реалий. Скажем, Симонэ, спрыгнув из проема двери, становится перед Глебски не «во фрунт», как во всех прочих изданиях и в рукописи, а «по стойке “смирно”». Соответственно, в одном из анекдотов Симонэ штабс-капитан заменяется майором.
Кроме того, отсутствует в журнале упоминание о том, что у Глебски не просто «хорошая машина», а именно марки «Москвич». К слову сказать, уже после появления книжных изданий, где эта купюра была восстановлена, некоторые читатели подозревали, что в этом фрагменте скрыт какой-то подтекст. В офлайн-интервью (10.03.2004) БНС дал такое объяснение: «Как-то (в начале 70-х) я наткнулся в журнале «За рулем» на большую статью, где всячески расхваливался экспортный «Москвич» и описывалось, как охотно покупает его полиция северных (почему-то) стран. Это сообщение поразило мое воображение, тем более что я с «Москвичом» был знаком, так сказать, лично и был о нем, прямо скажем, невысокого мнения. Впрочем, в те времена доступных потребителю машин было раз-два и обчелся, но уже начиналась эпоха ВАЗа, в сравнении с которыми «Москвичи» казались сущим барахлом».
Как уже отмечалось, в «Юности» оружие Хинкуса называется не люгером, а парабеллумом (иногда даже просто пистолетом), при этом калибр не упоминается вовсе. Это в общем-то логичное решение: для «гангстерской» темы требуется один ассоциативный ряд, упоминание же неофашистов (тем более — недобитых эсэсовцев) предполагает другую цепочку ассоциаций, в которой органично смотрится не точная марка пистолета, а «псевдоним», хорошо знакомый в СССР хотя бы по всяческим военным книгам и фильмам.
Мелкие разночтения и сокращения в журналах — дело обычное, но есть в этой публикации уникальная особенность — замена гангстерской группы Чемпиона неофашистской организацией. Хотя в этом томе представлен полный текст журнальной версии, будет полезно представить отдельно и «нарезку» фрагментов, частично заменивших аналогичные эпизоды с гангстерами, а частично дописанных заново для расширения «политической» линии.
Все начинается с момента, когда Хинкус впервые упоминает Чемпиона.

Вот оно как. Чемпион. Я даже глаза зажмурил — так мне вдруг захотелось оказаться где-нибудь за сотню миль отсюда, например, у себя в кабинете, пропахшем сургучом, или у себя в столовой с выцветшими голубыми обоями. И что мне дома не сиделось? Раззавидовался на россказни старого осла Згута — природа, мол, покой, эдельвейсовая настойка... Насладился покоем. Чемпион — это ведь наверняка «Голубая свастика», а «Голубая свастика» — это почти наверняка белоглазый сенатор. Смутное время, странное время. Нипочем нынче не разберешь, где политика, где уголовщина, где правительство. Ну что тут делать честному полицейскому? Ладно, пусть честный полицейский делает дело.
— Так вот, — продолжал Хинкус. — Год назад пригребся к нам в компанию один тип. Как он к нам заехал, я не знаю, и настоящего имени я тоже не знаю. Звали его у нас Вельзевулом. Работал он самые трудные и неподъемные дела. Например, он работал Второй Национальный банк, помните это дельце? Или, скажем, задрал он броневик с золотыми слитками — это вы опять же должны помнить, шеф... В общем, работал Вельзевул красиво, чисто, но вдруг решил он завязать.
<...>
— Ну, положим, Чемпиона темным и невежественным не назовешь, — сказал я. — Матерая сволочь, фашист. Гитлеровец. Фюрер тоже не дурак был. Ну и этот...
— Точно! — подхватил Хинкус. — Чемпион — парень ушлый, обращение понимает. Он до майской заварушки с сенаторами за ручку здоровался, на приемы разные ходил, чуть ли не к самому президенту... Да и сейчас... Денежки. Он их не жалеет.
Он вдруг запнулся, отвел глаза и сунул в рот большой палец.

Несколько позже диалог продолжается. Вельзевул с Чемпионом на самом деле, конечно, не «поцарапались», а «поцапались» (это подтверждает и рукопись), а странное словечко в журнале — то ли обычная опечатка, то ли результат «шалостей» редакционных работников.

— Так, — сказал я. Очень мне все это не нравилось, но предстояло еще допросить Мозеса, и я сказал: — Ну-ка, быстренько, перечисли все дела, в которых участвовал Вельзевул.
Хинкус с готовностью принялся загибать пальцы:
— Краймонская пересылка — раз, Второй Национальный — два, золотой броневик — три... Теперь дальше... Архивы Грэнгейма, Вальская выставка...
— Архивы Грэнгейма?
— Да. А что?
Об этом деле я знал мало и уж никак не ожидал, что здесь замешан Чемпион. Грэнгейм собрал богатейшую картотеку нацистских преступников, укрывшихся после 1945 года в нашей стране, это дело было полностью политическое, и в Управлении были убеждены, что организовал ограбление сенатор Гольденвассер, хотя никаких улик против него, конечно, как всегда, не было. Но Чемпион... Впрочем, если учесть, что Чемпион — на самом деле не Чемпион, а бывший гауптштурмфюрер СС Курт Швабах, скрывающийся у нас... И все равно...
— На кой черт Чемпиону эти архивы?
— Этого я не знаю, — сказал Хинкус уже несомненно искренне. — Я человек маленький. — Он помолчал. — Надо понимать, политика. У нас многим не нравится эта политика, да только с Чемпионом не поспоришь.
— А где ты был в мае прошлого года? — спросил я.
Хинкус задумался, вспоминая, затем хитро осклабился и помахал пальцем.
— Нет, шеф. Не выйдет, шеф. В этой заварушке я не участвовал. Тут мне просто повезло — на операции лежал, ничего не знаю. Могу доказать...
С минуту мы молча смотрели друг на друга.
— Ты в «Голубой свастике» состоишь?
— Нет, — отозвался он. — Чего я там не видел, в «Свастике» этой? Политикой мы сроду не занимались...
— А Вельзевул состоял?
— Откуда мне знать? Я же говорю, политикой мы...
— Кто Кёнига убил? Вельзевул?
— Какого еще Кёнига? А, профсоюзника этого... Нет, Вельзевул его не убивал. Здесь все наоборот. Из-за этого Кёнига, говорят, Вельзевул с Чемпионом и поцапались. Сам я не видел и не слыхал, а ребята рассказывали, будто Чемпион хотел Вельзевула на это дело пустить. Ну, Вельзевул на дыбы. Ему же убивать — себе дороже... Слово за слово, говорят, так и пошла между ними трещина.
— Гольденвассер знал о Вельзевуле?
Хинкус поджал губы, оглянулся на хозяина и проговорил, понизив голос:
— Знаете, шеф, зря вы об этом-то. Не наше с вами это дело. Я — честный вор, вы — легавый, между собой мы всегда договоримся, и сколько мне дадут, столько я и отсижу. А о таких делах нам с вами лучше знать поменьше. Ни к чему это нам, шеф. Опасно это. И мне, и вам. Темно это.
Подонок был прав.

Когда готовилось собрание сочинений «Сталкера», предлагалось вставить эти отрывки в окончательный текст, но БНС отказался. И правильно в общем-то сделал, ибо Авторы не писали и не хотели писать о политике, их заставили это сделать. А хотелось вставить эти отрывки более всего из-за фразы «Подонок был прав». Очень уж верно было написано, «по-стругацки», от души...
Изменился немного и рассказ Симонэ об инопланетянах. Вместо более позднего «Примерно полтора месяца назад он попал в лапы к гангстерам. Они его шантажировали, непрерывно держали на мушке. Ему еле-еле удалось вырваться и бежать сюда» в журнале читаем:

В земных делах он, естественно, разобраться не сумел. Первыми, кого он встретил, были гангстеры. И они использовали его в своих целях... В конце концов Мозес во всем разобрался. А разобравшись, решил немедленно бежать и бежал.

Симонэ тоже рассказывает со слов Мозеса о преступлениях Чемпиона.

— Они хуже бандитов! — сказал я. — Вам известно, что они разграбили архив Грэнгейма? Вы что, за нацистов?
— Мне все известно, — сказал Симонэ. — Мозес мне все рассказал. Чемпион — правая рука сенатора Гольденвассера, начальник его штурмовиков. В мае прошлого года, когда эта сволочь затеяла путч, Чемпион был одним из главных организаторов, его чуть не сцапали солдаты, но тут вмешался Мозес. Он же ни черта не понимал в наших делах... да и сейчас не понимает... Он решил, что это не путч, а народное восстание, вытащил Чемпиона и еще двух мерзавцев и сам себя убедил, что имеет дело с солью земли, с цветом человечества... Вот тогда они к нему и присосались, как пиявки...

Рассказывает об этом и сам Мозес:

— Я всего год на Земле, — сказал он. — И всего лишь два месяца назад я впервые понял, что помогаю отщепенцам и убийцам. Да, я им помогал. Я вскрывал сейфы, нападал на банки, захватывал золотые грузы. Я помог им ограбить архив. Я спасал преступников от возмездия. Верьте мне, я не ведал, что творю. Я считал, что эти гангстеры-политики и политики-гангстеры ведут борьбу за социальную справедливость. Я считал сенатора Гольденвассера вождем революционеров, а он оказался бешеным человеконенавистником и лакеем денежных тузов. Я считал Чемпиона героем, а он оказался организатором массовых избиений женщин и детей в десятке стран и инициатором политических убийств в этой стране. Я считал Филина и его приятелей... Ведь я считал их идейными борцами. Я понимаю, мои ошибки дорого обошлись вам, но едва я все понял... При первом удобном случае я бежал. Если бы не эта проклятая авария, меня бы здесь уже не было. Не было бы никакого убийства... Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично я даже возмещаю их — я готов вручить вам ассигнации Государственного банка общей суммой на миллион крон. Это все, что мне удалось изъять у Чемпиона. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Я уже отослал в ваше правительство подробную записку об омерзительной деятельности сенатора Гольденвассера, которая мне теперь ясна... Что вам еще нужно?

В эпилоге тоже не обошлось без дополнения:

А Гольденвассер, конечно, вывернулся. Одним гауптштурмфюрером больше, одним меньше — это для него не имело значения. Тем более что архивы Грэнгейма исчезли бесследно, а сообщение Мозеса никакого действия не возымело. Оно было написано слишком странным языком, содержало ссылки на слишком странные обстоятельства и было, как я слыхал, признано просто бредом сумасшедшего. Особенно на фоне газетной шумихи, которая была поднята вокруг пришельцев. Может быть, Гольденвассеру вспомнились тогда трупы расстрелянных в России и во Франции, в Польше и в Греции, и мертвый Кёниг с черной дырой над переносицей, и другие мертвецы... Вряд ли.

Как видим, «послужной список» Мозеса в журнале смотрится куда обширнее (и по времени, и по конкретным эпизодам), чем это показано в книжных версиях. Музей Грэнгейма из рукописи превратился в архивы Грэнгейма — с подробным объяснением, что это такое, а основная часть прочей «фактологии» придумана для журнала заново. Сенатор Гольденвассер — это, разумеется, прозрачный намек на известного американского политика Барри Голдуотера, которого советская пресса на протяжении многих лет преподносила как личность крайне одиозную, именуя не просто антикоммунистом (что вполне справедливо), но порой и фашистом (хотя неонацистом в строгом смысле этого определения он, конечно, не был).

Итак, несмотря на некоторые издержки (включая потерю исходного названия — как тогда казалось, сугубо временную), журнальная публикация состоялась. А вот с попытками напечатать повесть в книге дело обстояло хуже. Сначала надежды возлагались на Лениздат и ленинградское отделение «Детской литературы», но публикацию в первом издательстве «не рекомендовал» обком КПСС, а во втором вещь была сочтена недостаточно детской. Затем планы книжного издания ДОУ стали связываться с проектами авторского сборника «Неназначенные встречи» (с вариантами названия «Непредвиденные встречи» и «Неусловленные встречи») в разных издательствах — в «Советской России», «Советском писателе», «Современнике» и, в том числе, в «Молодой гвардии».
Собственно говоря, в «Молодую гвардию» повесть предлагалась еще в 1969 году и особого энтузиазма в редакции не вызвала. Но тогда делалась заявка на отдельное произведение, теперь же — на сборник, в составе которого шансы ДОУ увидеть свет были выше. 6 ноября 1970 года Авторы пишут в «Молодую гвардию» заявку на 25-листовой сборник «Неназначенные встречи» с условной темой «неожиданные встречи человека с представителями иного разума во Вселенной», состоящий из повестей «Дело об убийстве», «Малыш» и «Пикник на обочине». Первая повесть к тому моменту была опубликована в «Юности», вторую планировалось напечатать в «Авроре» в 1971 году, третья находилась, как сказано в заявке, «в стадии разработки» (фактически она была написана через несколько месяцев).
В течение следующих двух лет продолжались безрезультатные попытки «пробить» книгу хоть где-то. В «Молодой гвардии» среди работников редакции фантастики отношение к сборнику было достаточно лояльным, но издательское начальство упорно и под любыми предлогами уклонялось от заключения договора, который дважды готовился на «низовом» уровне и всякий раз не утверждался. Остальные повести сборника к этому моменту успели выйти в «Авроре», но перспективы книжного издания просматривались только для «Малыша». В декабре 1972 года, впрочем, было получено письмо Б. Клюевой с приложением рецензии Е. Брандиса и просьбой учесть ряд замечаний, в том числе и по ДОУ.
О гипотетических исправлениях БНС писал брату 20 февраля 1973 года: «То, что происходит с нашими НВ в МолГв, злит меня еще и потому, что я тут перечитывал на досуге и ДоУ, и М, и ПнО и ясно вижу: надо и надо пройтись по всему этому добру рукой мастера, подправить стиль, выкинуть кое-какие благоглупости и пр. Но делать это ВООБЩЕ — неохота, а конкретности мы, судя по всему, так и не добьемся — доведут рукопись до готовой книги без всякого договора, а потом либо разом зарубят, либо разом разрешат».
Весной 1973 года Авторы вели переписку с заведующим редакцией фантастики «Молодой гвардии» C. Жемайтисом по поводу высказанных им замечаний. Применительно к ДОУ суть их сводилась к четырем пунктам: прояснить истинные намерения пришельцев и то, как они оказались среди гангстеров; прояснить эволюцию Симонэ от «унылого шалуна» до серьезного, ответственного ученого; усилить политическую остроту финала; уменьшить число жаргонизмов и грубых слов.
В середине мая 1973 года Стругацкие прервали на несколько дней работу над рукописью «За миллиард лет до конца света», чтобы внести в рукописи ДОУ и ПНО те поправки, которые сочли полезными или, по крайней мере, приемлемыми. Сохранился листок, где дана статистика правок, в том числе по ДОУ — 83 учтенных, 22 неучтеннных. Довольно много стилистических и фактологических правок АБС сделали и по собственной инициативе, создав, таким образом, исправленную версию текста. Она, правда, не пригодилась для сборника «Неназначенные встречи» (несколько позже «Дело об убийстве» было заменено там другим произведением), но именно этот переработанный текст использовался — либо полностью, либо в значительной мере — для последующих изданий.
Здесь необходимо вновь вернуться от истории публикации к текстологии и проследить, чем же исправленный вариант отличается от исходной беловой рукописи, которая сохранилась в двух видах. Это прежде всего полный машинописный чистовик, на титульном листе которого есть название «Дело об убийстве» и эпиграф, но нет подзаголовка про «отходную детективному жанру». Поправки минимальны (фактически просто исправлены огрехи машинописи). На полях — единичные пометы то ли редактора, то ли рецензента, непонятно когда и для какого издания сделанные: к сцене бильярдной игры в четвертой главе дописано: «Скорее, они играли карамболь» (что вообще-то не соответствует действительности), а в начале восьмой главы кому-то показался неудачным оборот «мы имеем», якобы более подобающий «Одесским рассказам» И. Бабеля. Ни в одном книжном издании указанные замечания не учтены, а в «Юности» соответствующих абзацев нет. Вот, собственно, и вся правка.
Упомянутый чистовик важен как своего рода эталон, поскольку другая чистовая распечатка была использована при подготовке повести для «Неназначенных встреч»: часть прежних страниц полностью или частично заменена новыми, многие мелкие фрагменты вычеркнуты, дописаны или исправлены. На титульном листе указано название «Отель “У Погибшего Альпиниста”», но это, возможно, более позднее добавление: после выхода фильма было решено именовать повесть так же, однако в первой половине 70-х в рукописях основным названием еще должно было оставаться «Дело об убийстве».
Если сравнить полную беловую рукопись с исправленной, а обе вместе, в свою очередь, с последующими книжными версиями, то нетрудно заметить, что все поправки делятся на две группы. Первая группа — это изменения, которые Авторы, видимо, сочли обоснованными и далее отменять не пытались (при том, что там есть и кое-что из предложенного в свое время «Молодой гвардией»). Вторая группа — вынужденные поправки, принятые по необходимости, попавшие в некоторые книжные издания, но позже устраненные по мере восстановления текста (в «Мирах братьев Стругацких», собрании «Сталкера», а иногда и в более поздних изданиях).
В некоторых случаях можно лишь предполагать, почему убиралась или изменялась та или иная подробность: то ли Авторы буквально следовали рекомендациям редакции, то ли сами посчитали что-то несущественным, ненужным, то ли предпочли оставить какую-то неясность или недоговоренность фантазии читателя, то ли полагали, что фрагмент все равно будет потом «зарублен» редактором или цензором.
Начнем с того, что было убрано или заменено при переработке чистовика, но в позднейших книжных изданиях (с середины 90-х и далее) снова включено в повесть. Достаточно часто изъятые фрагменты уже успели попасть в журнальную публикацию, но отсутствовали в первых книжных изданиях (далее это специально не оговаривается).
Было вычеркнуто дополнение к описанию Кайсы «пышечка этакая» (помимо «этакой кубышечки»), равно как и размышления Глебски по поводу заманчиво выглядящей пышечки-кубышечки. А несколько позже, после описания, во что была одета Кайса («Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке») было убрано упоминание голых, сдобных рук и голой, сдобной шеи.
А вот еще одна сцена с Кайсой: «Я поздоровался с нею, отнаблюдал серию ужимок, выслушал серию хихиканий и выбрал себе новое место — спиной к буфету и лицом к двери, рядом со стулом дю Барнстокра». Фрагмент про ужимки и хихиканья был из этой фразы вычеркнут.
В рукописи, когда Глебски со Сневаром сидят у камина и туда приходит жалующееся на одиночество и ночные страхи чадо, после реплики инспектора («Черт возьми, Алек, — сказал я. — Вы хозяин или нет? Неужели нельзя приказать Кайсе провести ночь с бедной девушкой?») было продолжение:

— Гм... — сказал хозяин с сомнением, и мне почудилось, будто дитя хихикнуло.
— Или что-нибудь в этом роде... — добавил я с уже меньшим энтузиазмом.

Уже после этого шли слова Брюн: «Эта идея мне нравится», и так далее.
После оценки Глебски своего состояния на лыжной прогулке («Просто удивительно, как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит») в рукописи было продолжение: «и ничего от него не остается, кроме неловкости, мокрой спины и дрожащих от миновавшего возбуждения мышц».
У дю Барнстокра пропало упоминание «феноменальной формы» носа. (Впоследствии была не только восстановлена эта подробность, но также и добавлены — по черновику — «аристократические брылья».)
И еще о внешности. Одним из выражений лица, которые опробует Глебски перед выходом на обед, была «простодушная готовность к решительно любым знакомствам». Далее слово «решительно» было вычеркнуто.
Оценивая разгром, учиненный в его номере, инспектор думал: «Нужно быть полным кретином или дикарем, чтобы ради дурацкой шутки загадить такой хороший стол. Кретинов здесь полно, это верно... но не до такой же степени!» Вторая фраза в переработанной версии отсутствовала.
Не совсем понятно, зачем в одной из сцен с Луарвиком потребовалось убирать уточнение, что запас слов у него основательно увеличился именно «за последние полчаса».
Глебски говорил: «Дети растут, дю Барнстокр. Все дети, даже дети покойников». Последнее уточнение при переработке было опущено.
В сцене финального объяснения Глебски с Хинкусом есть фраза: «Он вошел и остановился на ярких солнечных квадратах, засунув руки в карманы и жуя спичку». В переработанном варианте «яркие солнечные квадраты» почему-то вычеркнуты.
Мозес, придя в столовую, усаживался, «без малого не промахнувшись мимо сиденья». Старомодное «без малого», очень точно подходящее к манерам и облику Мозеса, было заменено на менее выразительное «едва».
В очереди в душ Симонэ начинает рассказывать анекдот «про холостяка, который поселился у вдовы с тремя дочками». Затем появляется госпожа Мозес, и рассказ прерывается. В рукописи Глебски описывает эту сцену более подробно: «С первой дочкой он разделался быстро, а об остальных мы, к счастью, так ничего и не узнали, потому что в холле объявилась госпожа Мозес...»
Во время игры в бильярд, когда Симонэ и Глебски обсуждают приехавших новичков, Симонэ рассказывает об Олафе: «Если бы вы видели, как он прижал Кайсу — прямо на кухне, среди кипящих кастрюль и скворчащих омлетов...»
Когда Глебски проводит тайный обыск в номере у Хинкуса, то в рукописи думает: «Пора было удирать». Чем была плоха эта фраза и почему ее потребовалось убрать, не совсем понятно.
Когда Симонэ клянется, что не убивал госпожу Мозес, он сбивчиво бормочет: «Ведь должны же быть мотивы... Никто же не убивает просто так... Конечно, существуют садисты, но они ведь сумасшедшие...» В рукописи следовало продолжение: «...а я... Правда, врачи... Но вы сами понимаете, нервное переутомление, чувственные удовольствия... Это же совсем, совсем другое!..»
«По-моему, наш физик положил глаз на госпожу Мозес» было заменено на малоинтересное «имеет в виду прежде всего» (эта правка, сохранявшаяся в «Мирах» и собрании сочинений «Сталкера», была аннулирована уже в новейших изданиях).
В рукописи чадо выражается грубее, говоря Глебски: «Хрен с вами», а потом, рассказывая о вечеринке, называет Глебски не «пьяным инспектором», как в ранних книжных изданиях, а «в дрезину бухим инспектором». Да и дальнейший ход событий Брюн не отказывала себе в удовольствии изложить с той же хамской непринужденностью:

— Тут, на мое счастье, — продолжало чадо злорадно, — подплывает Мозесиха и хищно тащит инспектора танцевать. Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. Потом он хватает Мозесиху пониже спины и волочет за портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге. Смотрю я на эту портьеру и думаю: чем же это они там занимаются? И стало мне инспектора жалко, потому что парень он, в общем, неплохой, просто пить не умеет, а старый Мозес тоже уже хищно поглядывает на ту же портьеру. Тогда я встаю и приглашаю Мозесиху на пляс, причем инспектор рад-радешенек — видно, что за портьерой он протрезвел... И то сказать, лапались они там, наверное, минут двадцать...
<...>
— Ну, пляшу я с Мозесихой, она ко мне хищно прижимается — та еще шлюха, между прочим, ей все равно — кто, лишь бы не Мозес — и тут у нее что-то лопается в туалете. Ах, говорит она, пардон, у меня авария. Ну, мне плевать, она со своей аварией уплывает в коридор, а на меня набегает Олаф...
<...>
— Значит, госпожа Мозес вышла в коридор?
— Ну, я не знаю, в коридор, или к себе пошла, или в пустой номер — там рядом два пустых номера... Я же не знаю, какая у нее была авария, может быть, вы ей за портьерой весь корсет разнесли...

— Вы не должны говорить такие вещи, Брюн, — строго сказал я.
— Ну ладно, ну не буду... Дальше рассказывать?

При подготовке книжного варианта этот текст был изрядно сокращен: там ничего нет ни про «другое заведение в том же Гамбурге», ни о том, кто, чем и сколько времени занимался за портьерой, ни про «ту еще шлюху». Где-то сокращения на качество текста особо не повлияли, где-то разница весьма заметна. Например, яркий, запоминающийся фрагмент с упоминанием «другого заведения» был заменен довольно унылой фразой «Потом они оба ныряют за портьеру, а я смотрю на эту портьеру». Часть лакун впоследствии была восстановлена, часть (про «шлюху» и «лапались минут двадцать») — нет.
Более грубым выглядит в рукописи и Глебски. Обращаясь к Симонэ, он говорит, например: «Какие вам тут, в задницу, адвокаты?». И об убийце Олафа он думает: «Теперь уж ничего больше не остается, кроме Карлсона с пропеллером в заднице». В первых книжных изданиях точное расположение пропеллера не уточнялось. О смехе Симонэ тоже сказано более вульгарно: «Симонэ заржал, словно дворняга загавкала».
В рукописи в первой сцене в столовой чадо, растопырив на столе локти, овощной суп не «уплетало» (что достаточно тривиально), а «стремительно мело» (яркий, запоминающийся оборот). А когда далее инспектор воспринимает чадо то как девушку, то как расхлябанного нагловатого подростка, о последнем в исходной рукописи замечено: «из тех, что захватывают университеты». После переработки стало: «из тех, что разводят блох на пляжах». Любопытная придирка: с одной стороны, в повести усматривалась аполитичность, с другой — отвергались весьма точные ссылки на политические реалии тогдашнего западного мира...
Когда инспектор отдыхает после душа в номере и видит тень на крыше, то в рукописи предполагает, что это «унылый шалун Симонэ прыгает там с трубы на трубу и регочет». В этом фрагменте не только «унылый шалун» был заменен на «великого физика» (об этом подробнее сказано далее), но и «регочет» на менее яркое «гогочет».
А теперь рассмотрим правки, которые либо внесены самими Авторами, либо предложены редакцией, но сочтены удачными и впоследствии оставлены без изменений.
Прежде всего, были устранены мелкие огрехи, появившиеся в машинописи просто из-за невнимательной перепечатки. Так, например, выпал ответ Глебски «А вы думаете — кто?» на вопрос Хинкуса «А кто убит?». Забавная описка «госпожа Симонэ» исправлена на «госпожу Мозес». Устранена также смысловая неточность, не замеченная ранее Авторами в рукописи, но уже исправленная в журнальной версии: «Неподалеку в горах случился обвал, я расскажу тебе об этом после...» Здесь должно быть «я расскажу вам», ибо везде и всюду Мозес обращается к супруге исключительно на «вы».
В письме С. Жемайтиса Авторам с замечаниями по сборнику «Неназначенные встречи» (7.05.1973) было указано, что «скабрезный приставала начала повести не вяжется с тем же Симонэ, положившим жизнь на поиски новых контактов с пришельцами». На это последовало возражение АБС (17.05.1973), где, в частности, говорится: «Нам вообще представляется чрезвычайно характерным для нашего времени разительный контраст между манерами и поведением человека (особенно научного работника), когда он отдыхает, и его ролью в жизни общества, когда он выступает в своем профессиональном качестве. <...> Мы попытались, конечно, в какой-то мере пойти навстречу пожеланиям редакции в этом вопросе, произвели ряд исправлений, ввели диалог на страницу, но при этом мы неуклонно руководствовались жизненной правдой и вышеизложенными соображениями».
Диалог хозяина и инспектора о Симонэ занимает на самом деле куда меньше страницы, но он действительно важен для сюжета, так что сохранился и в восстановленной версии. После слов хозяина, что у Мозеса есть арапник, в переработанном варианте следует:

— Ладно, — согласился я. — Поговорим о великом физике.
— Он гостит у меня не то третий, не то четвертый раз, — сказал хозяин, — и с каждым разом приезжает все более великим.
— Подождите, — сказал я. — Кого вы, собственно, имеете в виду?
— Господина Симонэ, разумеется. Неужели вы никогда раньше не слыхали этого имени?
— Никогда, — сказал я. — А что, он попадался на подлогах багажных квитанций?
Хозяин посмотрел на меня укоризненно.
— Героев национальной науки надо знать, — строго сказал он.
— Вы серьезно? — осведомился я.
— Абсолютно.
— Этот унылый шалун — герой национальной науки?
Хозяин покивал.
— Да, — сказал он. — Я понимаю вас... Конечно... Прежде всего манеры, а потом уже все остальное... Впрочем, вы правы. Господин Симонэ служит для меня неиссякаемым источником размышлений о разительном несоответствии между поведением человека, когда он отдыхает, и его значением для человечества, когда он работает.
— Гм... — произнес я. Это было почище арапника.
— Я вижу, вы не верите, — сказал хозяин. — Но должен вам заметить...

Кроме того, в результате внесенных изменений определение «великий физик» далее часто используется либо в дополнение к имеющемуся тексту, либо как замена «унылого шалуна» или «сумасшедшего физика». А в сцене с душем появилась дополнительная характеристика Симонэ: «Герой национальной науки».
В последней главе рукописи, размышляя о произошедшей с Симонэ перемене, инспектор вспоминал и его специфический интерес к Кайсе: «Куда девался унылый шалун, еще вчера тискавший Кайсу и беспечно бегавший по стенам?» В публикационных версиях от перечисления былых чувственных развлечений Симонэ осталось только беганье по стенам.
Акцентирование линии «великого физика» отразилось и на эпилоге повести. Фрагмент о дальнейшей судьбе Симонэ первоначально был короче и содержал такие слова:

Симонэ сделался тогда главным специалистом по этому вопросу. Он создавал какие-то комиссии, писал в газеты и журналы, выступал по телевидению. Но никто не принимал его всерьез. Комиссии, правда, функционировали, всех нас, даже Кайсу, вызывали в качестве свидетелей, однако настоящей, серьезной поддержки Симонэ не получил.

При доработке повести этот фрагмент был изменен и расширен, чтобы показать, что Симонэ — действительно крупный ученый с немалым научным весом, хотя «это нисколько ему не помогло».
Поскольку в редакционных замечаниях высказывался ряд претензий по мотивировке поведения пришельцев, это также было учтено. Многие поправки сохранены в последующих изданиях.
Изменения претерпело «чистосердечное признание» Хинкуса. В рукописи было, например: «Так вот, с год назад пригребся к нам в компанию один тип», а в новом варианте: «Так вот, в позапрошлый месяц откопал Чемпион где-то одного типа». Перечисляя дела Вельзевула, в рукописи Хинкус говорит: «Музей Грэнгейма тоже его работа». (Ни в одном книжном издании этой фамилии нет, а в журнальной версии музей Грэнгейма превратился в архивы Грэнгейма.) Хинкус в рукописи не просто упоминал «магические штучки, разные фокусы», но и добавлял: «Вельзевул на них был мастер. <...> Вельзевул — он и есть Вельзевул, не зря его так прозвали». А о том, почему решил завязать Вельзевул, Хинкус в рукописи высказывает предположение: «...говорят, поцапался он с самим Чемпионом». И, наконец, в книжном издании появилось интересное дополнение к рассказу о том, что Вельзевул не может убивать: «Ведь, если правду вам сказать, почему он завязал? Когда броневик брали, сами знаете, охрану нам пришлось убрать. Ребята погорячились, а получается вроде бы, что кровь-то на нем, на Вельзевуле...»
Соответственно, несколько иным стало и начало объяснений Симонэ. О Мозесе там ранее говорилось: «В земных делах он, естественно, разобраться не сумел, и его завербовали гангстеры. Разобравшись, он решил немедленно бежать и бежал». В окончательном виде этот фрагмент выглядит так: «Мозес находится на Земле уже давно, больше года. Примерно полтора месяца назад он попал в лапы к гангстерам. Они его шантажировали, непрерывно держали на мушке. Ему еле-еле удалось вырваться и бежать сюда».
В спор инспектора с физиком были внесены и другие изменения. Например, исчезли слова: «Я вас слушал даже с интересом. И обязательно расскажу своим детям эту вашу побасенку. Но дело не в этом». И далее в этом споре некоторые аргументы формулировались иначе.

— Черт возьми, — сказал Симонэ. — Вы что, не понимаете? Его обманули! Его обманом втянули в эту банду! Он не ведал, что творил!
— В этом будет разбираться суд, — сказал я холодно. — А на мой взгляд, он давно уже совершеннолетний, чтобы понимать, что к чему.

Кстати, первоначальное «его обманули» не очень хорошо сочетается с последующим «обманом», и Авторы искали другое слово: сначала «его запугали», а потом — «его запутали».
Отличаются от книжных изданий и журнального варианта и объяснения Мозеса, которые начинались так:

— Я всего год на Земле, — сказал он. — И всего лишь два месяца назад я впервые понял, что помогаю отщепенцам и убийцам, что моя деятельность противоречит моему положению здесь, на этой планете. Как только я это понял, я немедленно начал искать способ бежать. При первом же открывшемся случае я бежал.

В книжных изданиях вместо этого идет фрагмент: «Конечно, мне, наверное, уже давно нужно было обратиться к вам, — сказал он. — Но я все время надеялся, что как-нибудь обойдется и мне удастся избежать контакта с официальными лицами».
В рукописи в последующих словах Мозеса была также фраза про миллион крон: «Это все, что мне удалось изъять у Чемпиона». В журнальной версии она сохранилась, а в книги уже не попала.
Далее в разговоре Глебски и Мозеса есть и другие фрагменты, которые печатаются в книжных изданиях по переработанному варианту, а в «Юности» — еще по рукописи. Высказывая недоверие к рассказу Мозеса, Глебски говорил: «Роботы у вас не роботы, а какие-то, понимаете, половые неврастеники, а сами вы для пришельца из другого мира слишком уж похожи на негодяя, Мозес. На богатого, до предела обнаглевшего негодяя. И притом еще на пьяницу». И позже Мозес объяснял эту странность роботов иначе, не «Это довольно точные копии людей, которые существуют на самом деле. Почти двойники...», а «Что ж, стереотип поведения этих роботов моделирует стереотип поведения среднего человека соответствующей социальной группы...»
Когда Мозес приводит пример того, что Олаф и госпожа Мозес не могут питаться одним и тем же источником энергии, он в книжных изданиях сравнивает эти два типа роботов с трактором и телевизором. В рукописях и журнале было иначе: «...грубый трактор и... я не знаю... самолет, например». Источники энергии у трактора и самолета, конечно, разные, но в любом случае это жидкое топливо, так что сравнение трактора с телевизором нагляднее.
И, наконец, иным был финал разговора с Мозесом. В рукописи после мыслей инспектора о противоречии между требованиями закона и желанием пришельцев уйти Глебски сразу предлагал Мозесу удалиться и позвать Луарвика. В переработанном варианте здесь появилась довольно большая вставка, где Мозес рассказывает, что же произошло между ним и Чемпионом.
Была также проведена большая стилистическая правка: устранялись длинноты, «неработающие» подробности и ненужные повторы, из нескольких слов или словосочетаний, подходящих для реплики или описания, выбиралось самое точное и емкое.
Разговор Глебски с дю Барнстокром и чадом, когда они направляются в столовую, был описан более подробно, дело там не ограничивалось мысленной репликой Глебски на фразу «Какой-то у вас озабоченный вид, инспектор».

— Нисколько, — сказал я бодро. — Просто меня заботит перспектива введения в организм эдельвейсовой настойки.
— Мы будем есть или мы будем торчать здесь в дверях до ночи? — раздраженно спросило чадо.
— Да-да, дитя мое, мы, конечно, будем обедать, — откликнулся дю Барнстокр, и мы вошли в столовую.

Во время беседы с Глебски чадо не так быстро прекращало вопросы о дяде:

— Ничего не понимаю. При чем здесь Олаф? Что с дядей?
— Дядя спит. Дядя жив и здоров. Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?
— Да вы же сказали, что дяде плохо!
— Я ошибся! Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?

Глебски о Хинкусе говорил: «Вы бы посмотрели, как он то и дело зеленеет и покрывается потом...» Авторы изменяют «то и дело» на «поминутно». А госпожа Мозес ранее отвечала инспектору: «Граф Грэйсток тоже, бывало, все время потел. До того смешной!» В более поздних версиях выглядит иначе: «Граф Грэйсток тоже, бывало, поминутно зеленел. До того забавный!» В самом деле, потеть — дело обычное, но вот зеленеть...
(Следует отметить, кстати, литературные корни некоторых аристократических знакомых госпожи Мозес. Граф Грэйсток — это Тарзан из книг Э. Берроуза, а «барон фон Готтескнехт» наводит на мысли о вахмистре Готтескнехте из «Приключений Вернера Хольта» Д. Нолля.)

Луарвик после разговора с Мозесом рассказывал в рукописи о себе не только то, что он эмигрант, но и некоторые другие подробности.

— Откуда вы сюда приехали? Из какого города?
— Из города рядом. Не знаю названия. Меня проводили.
— Кто?
— Не знаю. Секретно. Тоже изгнанники.
— Вы хотите сказать, что вы — член тайного общества?
— Не могу сказать. Честь. Надо скорее. Можно погибнуть.

А после предложения купить чемодан Олафа Луарвик добавлял: «И это не есть ваше преступление. Вы не на работе, вы в отпуске».
Вот еще примеры стилистических сокращений, поиска неточных, лишних слов и оборотов, а также избыточных вульгаризмов. К примеру, сначала было: «Хозяин кивнул и, не сказав ни слова, пошел вниз», затем Авторы правят: «Хозяин молча кивнул и отправился вниз». Из фрагмента о том, как Хинкус кашлял и отплевывался, убрана слишком натуралистичная подробность: «...он обливался соплями и слюной». И о чаде же Глебски думает не «Черт знает что!», а «Черт знает что, смотреть на него было невозможно».
Когда Мозес высказывает все свои претензии к отелю, к хозяину отеля, к проживающим в отеле и к полиции, он не просто упоминал «этот сброд с полицией во главе», но и уточнял: «который толокся по моей территории».
Думая о Мозесе, Глебски называет его не «алкоголиком Мозесом», а «хреном Мозесом, который разваливается от пьянства».
В рукописи Хинкус «хлопнул третью рюмку», позже действие исправлено: «опрокинул третью рюмку».
«Кайса глупа», думает Глебски в книжных изданиях, в рукописи было «Кайса — дура».
В речи Алека Сневара («Наши погреба полны, господа! — торжественно продолжал хозяин. — Все мыслимые и даже некоторые немыслимые припасы к вашим услугам. И я убежден, что, когда через несколько дней спасательная партия прорвется к нам через обвал, она застанет нас...») в рукописи было дополнение: «...всех такими же здоровыми и бодрыми, если не такими же счастливыми, как вчера и позавчера».
Посредине холла Луарвик торчал в рукописи «покосившейся верстой», а в книжных изданиях — «покосившимся чучелом» («верста» применительно к человеку обычно подразумевает высокий рост, «чучело» описывает облик Луарвика точнее).
«Сыграем на бильярде» — устоявшийся оборот, им верно заменено «сыграем в бильярд».
Когда Хинкус говорил, что ошибся, определив дю Барнстокра как Вельзевула, он добавлял: «Да, осекся я, конечно...» Затем Авторы изменяют «осекся я» на более удачное «осечка вышла».
Вот пара примеров явных длиннот. Вместо «Видимо, кто-то даже ночью пожелал вдыхать целебный горный воздух» была более громоздкая конструкция: «Видимо, кто-то не желал даже ночью терять возможность вдыхать целебный горный воздух». Аналогичный пример: «Лель не был вполне согласен со мною, но в конце концов у него ведь не было горячего портвейна» было превращено в «Лель не возражал, хотя у него и не было горячего портвейна».
Фраза «На лице хозяина имела место скорбная улыбка» была переформулирована точнее и короче: «Хозяин скорбно улыбался».
В рукописи было: «Хватит с него неприятностей, подумал я и хлопнул рюмку бренди. Хватит с меня этих неприятностей, подумал я и налил себе еще одну рюмку». Фрагменты про рюмки убраны, так как, во-первых, лишь загромождают текст, а во-вторых, создают впечатление, что инспектор напивается чересчур быстро.
В разговоре Луарвика с инспектором в рукописи было: «Олаф Андварафорс имел предмет, — сказал он. — Чемодан. Где?» Далее оставлен лишь «предмет» без «чемодана», что более соответствует странной речевой манере Луарвика. (В его лексиконе это слово появится, но уже при следующем разговоре.)
А вот примеры стилистической правки, так или иначе связанные с госпожой Мозес.
Первоначально госпожа Мозес заявляет, что «господин Олаф прекрасен как зрелый бог». Затем Авторы изменяют «зрелый» на «возмужалый» — менее привычно для слуха и одновременно звучит литературным штампом, что как раз и требуется для речи данного персонажа.
(Соответственно изменена и сцена, когда Глебски, отперев дверь в номер Олафа, видит его труп и думает: «Это был Олаф Андварафорс, истый потомок конунгов и возмужалый бог. Он был явно и безнадежно мертв». Первоначально в рукописи Олаф обозначался как «великан викинг, прирожденный кумир и бабник».)
Из фразы «Симонэ, ржанув, тут же вызвался сопровождать ее» было убрано лишнее в данном контексте слово «ржанув».
Симонэ в начале своего «признания» говорил: «Еще во время этого проклятого бала она дала мне понять, что не прочь. Да она и раньше давала мне понять, только я не решался...» Фрагмент заменен на более нейтральный: «Еще во время этого проклятого бала... Да она и раньше давала мне понять, только я не решался...»
И далее Глебски оценивал происшествие так: «Вы были пьяны, ошиблись дверью и вместо прекрасной возлюбленной обняли хладный каркас ее супруга». Шуточка с «каркасом» получилась не особо внятной, поэтому вся фраза заменяется на «Вы были омерзительно пьяны».
Рассказу хозяина о его версии событий в отеле предшествовал следующий фрагмент.

— Ну, раз так, — сказал он, — тогда конечно. Тогда я сейчас принесу вам кофе и расскажу о некоторых своих ощущениях.
Пока он ходил за кофе, я лежал в кресле с закрытыми глазами и думал, можно ли мне временно наплевать на все это и поспать часа три. Потом запахло кофе, и хозяин сказал: «Прошу». Я взял чашку, отхлебнул и покосился на него. Он уже сидел в своем кресле и тоже держал в руке дымящуюся чашку, широкий, кряжистый, самодовольный. Того и гляди, заговорит глухим голосом.
— Выкладывайте, — сказал я.
— Значит, так, — сказал он. — Как я понимаю, мне надлежит сейчас ответить на вопрос: почему я знаю, что видел господин Симонэ в спальне госпожи Мозес.
— Да, — сказал я. — Откуда? И заодно объясните, откуда вы знаете, что он был в спальне.

В чистовике ранее «самодовольный» уже было исправлено на «жовиальный», но для книжного варианта фрагмент был радикально переделан, от него осталось только:

— Ну, раз так, — сказал он, — тогда конечно. Значит, откуда я знаю, что увидел господин Симонэ в спальне госпожи Мозес...
— Да, — сказал я. — Откуда?
Он сидел в своем кресле, широкий, кряжистый, жовиальный, невыносимо довольный собой.

Некоторые изменения были внесены и в эпилог. В первых книжных публикациях была убрана фраза про показания гангстеров, что «их бывший главарь погиб, откусив кусок не по глотке». Кроме того, почти не сомневаясь в инопланетном происхождении Мозеса и его компании, Глебски мысленно ссылался ранее на то, что «просто невозможно придумать другую версию, которая с такой скрупулезностью объясняла бы все темные места этой истории». Слова о скрупулезности в дальнейшем были убраны, так что версия с инопланетянами представляется, видимо, инспектору уже не лучшей среди прочих, а практически единственно приемлемой.
В завершение рассмотрения новой версии «Дела об убийстве» — пара примеров того, как важно для восприятия авторского замысла даже одно к месту употребленное слово, особенно в финале произведения, где несущественных деталей просто не должно быть. В рукописи в самом конце последней главы, в сцене гибели пришельцев Симонэ кричал инспектору: «Добился! Добился своего, дубина, мерзавец!..» В книжных изданиях вместо «мерзавца» появилось гораздо более сильное, даже шокирующее, но самое точное именно в этой ситуации и в устах именно этого персонажа слово — «убийца».
Стилистически безукоризненной представляется замена в эпилоге слов «совесть у меня скребет» на «совесть у меня болит». Здесь подразумеваются не временные неудобства, а постоянные муки больной совести, от которых инспектору порой делается не просто плохо, а «совсем уж плохо». Разумеется, использованный в журнальной публикации речевой штамп «на душе у меня скверно» гораздо хуже способен передать то, что год за годом продолжает испытывать терзаемый своей памятью Петер Глебски...

Сделанные Авторами в ДОУ изменения пригодились для последующих изданий, но, увы, не для «Неназначенных встреч». К октябрю 1974 года, когда все же удалось подписать очередной договор на сборник, прежняя редакция фантастики была разогнана. Возглавивший новую «команду» Ю. Медведев дал ясно понять, что печатать «Дело об убийстве» не желает. Итог подведен в письме АНС к брату от 17 октября 1974 года: «Тяжелые бои на фронте МолГв — три дня переговоров с Медведевым, взаимные попреки и угрозы, хлопанье дверью и кидание шапок оземь — завершились сегодня срочной подготовкой договора (четвертого по счету) — на «Неназначенные встречи». Условия: я дал честное слово, что не буду настаивать на ДоУ и подберу другую вещь, как только получу договор на руки и аванс на книжку; он дал честное слово, что немедленно даст нам договор с авансом и поместит ДоУ в первом же сборнике советского детектива или в сборник «Фантастический детектив», который они там планируют».
Цена «честному слову» издательского функционера была невысока: ни в каких сборниках детективов повесть Стругацких, конечно, так и не появилась. А борьба за издание «Неназначенных встреч» продолжалась еще долго (о ней будет рассказано подробнее при рассмотрении вариантов повести «Пикник на обочине»), но к ДОУ уже отношения не имела.
Во второй половине 70-х попытки напечатать повесть продолжались, но без особого успеха. А вот участие АБС в работе над сценарием фильма режиссера Г. Кроманова «Отель “У Погибшего Альпиниста”» оказалось для дальнейшей судьбы повести немаловажным. С одной стороны, выход этого фильма на экраны в 1980 году облегчил, видимо, книжное издание литературного первоисточника. С другой стороны, использованное для фильма название приходилось теперь рассматривать как основное и для будущих книжных публикаций. С этого времени, собственно, в переписке и рабочих дневниках Авторов аббревиатура ДОУ заменяется на ОУПА.
Первое упоминание о том, что есть вероятность опубликовать повесть отдельной книгой в издательстве «Знание», относится к маю 1980 года. Но потребовалось еще несколько месяцев, прежде чем окончательно решилось, что «Отелю...» в «Знании» — быть, хотя и не слишком скоро, не ранее 1982 года. Для публикации был практически без изменений взят текст, который когда-то предназначался для «Неназначенных встреч», а вот прежнее название отстоять не удалось. На заданный БНС 15 июня 1981 года вопрос, нельзя ли использовать «Дело об убийстве» хотя бы как подзаголовок, 22 июня последовал неутешительный ответ брата: «Насчет подзаголовка к ОуПА спрошу, но вряд ли. Оформление-то давно готово и утверждено».
К этому времени относятся и попытки АБС подготовить проект четырехтомника избранных своих произведений. Из этого тогда ничего не вышло, но любопытно отметить, что «Отель» фигурирует в обеих версиях примерного списка — квазихронологической и тематической.

После выхода книги в «Знании» в марте 1982 года аббревиатура ОУПА перестает упоминаться в переписке Авторов, но о некоторых последующих событиях дают представление дневники. В 1982 году несколько неожиданно стал обсуждаться вариант с изданием «Отеля» еще и в «Детской литературе». Предыстория дела такова: издательство намеревалось сначала печатать «Жук в муравейнике» (в ноябре 1981 года был уже заключен договор), но после прихода нового главного редактора и под давлением чиновников Роскомиздата от этой публикации официально отказалось, предложив заменить ЖВМ другим произведением. Идея переиздать «Обитаемый остров» одобрена не была, а взамен издательство предложило ОУПА. Так получилось, что в скорейшем решении всех проблем были заинтересованы обе стороны. (Среди прочего, у АБС в том же издательстве предполагался к изданию сборник ранее уже издававшихся повестей — он вышел в 1985 году под названием «Стажеры».) Этим отчасти объясняется то, что весьма настоятельное предложение редакции «из текста убрать по возможности спиртное» было воспринято Авторами пусть не совсем безболезненно, но достаточно сдержанно. В конце концов, книга, где эти нелепые правки отсутствовали, выходила совсем недавно...
Из дневников АНС от ноября 1982 года ясно, что даже методика совместной с редактором подготовки этого варианта была своеобразной: «По телефону убирали из книги сцены распития спиртных напитков. Очень смешно и унизительно». В декабре 1982 года был подписан договор, а в июле 1983 года «детлитовское» издание увидело свет.
Различные издания произведений АБС, разумеется, текстологически неравноценны: что-то принципиально значимо, а о чем-то стоит упоминать лишь в общем перечне. Но есть несколько публикаций (их, к счастью, мало), которые весьма заметно отличаются от прочих, однако в оригинальности этой нет ничего хорошего: усилиями редакторов грань, за которой начинается деградация авторского текста, была либо достигнута, либо даже преодолена. Одним из крайних примеров редакторских «подвигов» является, несомненно, публикация «Пикника на обочине» в сборнике «Неназначенные встречи», но и «детлитовскую» публикацию ОУПА элементарная справедливость требует отнести к тому же ряду.
Первые книжные издания «Отеля» выходили в формально более или менее равных условиях — в московских издательствах, стотысячным тиражом. Но у «детлитовской» версии была несомненная «фора»: реальная доступность (книга вышла в «Библиотечной серии»!) и крепкий переплет (покетбук «Знания» порой очень скоро разваливался в руках). Для немалого числа читателей знакомство с повестью началось с издания 1983 года. Далее при рассмотрении его особенностей будут использованы фрагменты из статьи одного из составителей раздела, посвященной именно этой книге (В. Казаков, «После пятой рюмки кофе», 1992).
В публикациях 60–70-х годов выраженных следов «отрезвления» рукописей Стругацких можно найти не так уж много. Здесь выделяются разве что усилия уже упомянутого Ю. Медведева, в списке замечаний которого по «Пикнику на обочине» раздел «замечания, связанные с аморальным поведением героев» (под этим эвфемизмом скрывалось главным образом все, что было хоть как-то связано с алкоголем) занимал почетное первое место. «Детлитовская» публикация, где совершенно сознательно и упорно истреблялась именно алкогольная тематика, представляет собой в истории публикаций АБС явление достаточно новое. Важно отметить, что специфическая редактура производилась в первой половине 80-х годов, то есть до печально известной антиалкогольной кампании в СССР.
К этому времени фантастический детектив Стругацких был опубликован дважды, но сколь-либо серьезных корректировок «морального облика» персонажей нет ни в варианте «Юности», ни в тексте, подготовленном в 1973 году для «Неназначенных встреч» и через девять лет увидевшем свет в «Знании». Правда, в последнем случае Авторы, как показывалось ранее, все же несколько смягчили лексику персонажей и некоторые нюансы их поведения. Тот же самый вариант текста стал исходным при редактировании повести для «Детской литературы».
Анализ текста показывает, что лишь малая часть претензий касалась лексики персонажей и отдельных «неприличных» мест (далее некоторые из них будут рассмотрены). Основные же нарекания вполне укладывались в формулу «Ни грамма алкоголя!».
Характерна ироничная дневниковая реплика АНС на требования убрать спиртное: «Это из «Отеля»-то!» Представить себе повесть в варианте, где это условие соблюдено на сто процентов, просто невозможно, поэтому возник компромиссный вариант.
Все обитатели отеля были разделены на две категории. Представители первой (это Мозес и Хинкус) более или менее сохраняют вредные привычки, хотя и с оговорками. Мозес постоянно ходит с кружкой, хотя в тексте как-то не очень заметно, что он из этой кружки пьет. Кроме того, в варианте «Знания» Сневар говорит инспектору о потреблении фирменной настойки: «А господин Мозес, осмелюсь заметить, постоянно навеселе, а между тем за все время не взял у меня ни бутылки». В издании же «Детской литературы» последняя фраза звучит так: «А господин Мозес, осмелюсь заметить, за все время не взял у меня ни бутылки». Даже у Хинкуса снижена тяга к спиртному. Например, во фразе «Он ничего не ответил и только нежно прижал бутылку к груди обеими руками» оставлено только начало, а разрешение Глебски «Бутылку можете взять с собой» убрано.
А вот со второй категорией (это прочие обитатели отеля) церемонились меньше. Ввести здесь полный «сухой закон» означало бы необратимо деформировать сюжетную логику и психологическую убедительность, но и отступать без боя представители издательства не желали. В результате обоюдных уступок родилось на свет нечто весьма странное.
Наиболее пострадавшей в этой истории стороной оказался почему-то хозяин отеля Алек Сневар. Его превратили в образцового абстинента, сохранив лишь право на хранение фирменной эдельвейсовой настойки. Даже при первой встрече с инспектором Глебски хозяин получил в презент отнюдь не «корзину с бутылками», а некий достаточно неопределенный «объемистый сверток». Хуже того — выйти к инспектору Сневару позволили отнюдь не со штопором в руках (как это было раньше), а всего лишь с сигарой.
Все это самым печальным образом сказалось и на судьбе самого инспектора. Ни о каком распитии на пару с хозяином горячего портвейна с лимоном и специями теперь не могло быть и речи. Портвейн был заменен на кофе с лимоном, а поскольку число доз напитка осталось прежним, Глебски и Сневару предстояло — к вящему изумлению читателей — упиваться кофе в совершенно непотребных количествах.
Из этого воспоследовали занятные результаты. Так, в начале седьмой главы повести приводятся темы, которые неспешно обсуждают у камина инспектор с хозяином. В авторском тексте психологические нюансы соблюдены точно: только после употребления кувшина портвейна можно серьезно дискутировать о разумности хозяйского сенбернара, а потом организовывать практикум по подделке лотерейных билетов, — даже бочка кофе к такому эффекту не приведет.
Когда же в отеле начинают происходить странные и зловещие события, бедняге инспектору, дабы сохранить силы и ясность ума, действительно приходится пить кофе, причем в немалых количествах, да еще превозносить на первых порах его высокие вкусовые качества. А поскольку основные события повести происходят в течение одной ночи, то способность Глебски поглощать (вкупе с уже выпитым у камина) такие объемы этого замечательного напитка должна просто ужасать. Особенно же забавно в этой связи смотрится заявление инспектора в самом конце повести: «Не мог я больше пить кофе. Меня уже тошнило от кофе».
Итак, возможности кофе были практически исчерпаны, а между тем в повествовании имела место вечеринка, проигнорировать которую не представлялось возможным — сюжет попросту развалится. Здесь потребовался более тонкий ход — индивидуальная дозировка количества и качества выпивки. Интересно немного проследить, как это делалось и к чему привело.
...Вечеринка начинается. Инспектор за столом и жаждет чувственных удовольствий. В более ранней версии следует: «Напьюсь, решил я, и мне сразу станет легче. Я пошарил глазами по столу и переменил рюмку на стакан». В варианте для детей решительный порыв Глебски несколько поумерен: «Не выпить ли мне немного бренди? В кои-то веки, а? Я пошарил глазами по столу и пододвинул к себе большую рюмку».
Теперь необходимо с максимальной быстротой довести инспектора до кондиции, чтобы больше этой нехорошей темы не касаться. Было так: «Я залпом проглотил полстакана бренди и налил еще. В голове зашумело». Стало по-иному: «Я залпом проглотил бренди. В голове зашумело». Надо полагать, подрастающему поколению ни к чему знать точное количество бренди, способное вызвать шум в голове и иные нехорошие последствия.
Затем инспектор направляется к Брюн. Но в исправленном варианте Глебски уже не несет с собой бутылку и стакан, а посему Брюн не будет, как это было прежде, хлобыстать его бренди. И ловить теряющий координацию инспектор будет вовсе не убегающую бутылку: «Вся посуда на столе находилась в движении — я едва успел подхватить убегающую чашку кофе и облил себе брюки». Хорошо, что из этой чашки больше никого не заставят пить, но вот облитые бренди брюки высохнут сами собой с минимальным ущербом, а про брюки, залитые кофе, этого не скажешь. Естественно, напрасно искать упоминание о том, как вообще-то достаточно аккуратный инспектор чистил или менял эти самые брюки.
Вот, пообщавшись с госпожой Мозес (а в варианте «Знания» еще и слегка протрезвев), Глебски направляется играть на бильярде с Симонэ. В прежней редакции следовало: «Потом, помнится, у Симонэ вышел, как он выразился, запас горючего, и я сходил в столовую за новой бутылкой бренди, решивши, что и мне пора пополнить кладовые веселья и беззаботности». В варианте «Детской литературы» все куда проще: «Потом, помнится, Симонэ захотел пива, и я сходил в столовую». Важно отметить, что принесена была ровно одна бутылка. А дальше события развивались в прежнем варианте так: «Когда в бутылке осталось чуть больше половины, я мощным ударом выбросил за борт сразу два шара и порвал сукно на бильярде. Симонэ пришел в восхищение, но я понял, что с меня достаточно». В новой редакции инспектор уже не пьет ничего, а великий физик — только пиво. А посему: «Когда Симонэ уже приканчивал пиво, я мощным ударом...» и далее по вышеприведенному тексту. Видимо, в редакции решили, что портить бильярдный стол как-то сподручнее в трезвом виде.
Затем инспектор выходит на крыльцо и, будучи по «детлитовской» версии вполне трезвым, вступает в беседу с сенбернаром Лелем, выслушивает его мнение по всяким важным вопросам и тщетно уговаривает «огласить долину воем или, в крайнем случае, лаем». (Следует заметить, что в рукописи уговоры завершались словами «вместе со мной», дающими совсем уж ясное представление о состоянии Глебски. Но эта подробность не вошла уже в публикацию «Знания» и была восстановлена много позже.) Затем Глебски внезапно ощущает, что наступило самое время выпить... нет-нет, вовсе не горячего портвейна (это безоговорочно отменяется), а так, вообще, «чего-нибудь горяченького». Имеется в виду, конечно, опять кофе — с уже известными последствиями.
Справедливости ради надо заметить, что в одном эпизоде горячий портвейн все же уцелел. Когда инспектор с хозяином (только что от камина) втаскивают в дом полузамерзшего Луарвика, милосердие редакторов превозмогло их принципы: в виде первой помощи пострадавшему моментально вливают в рот все же не чашечку кофе, а неизвестно откуда объявившийся стакан портвейна. Во-первых, несчастный случай, во-вторых, что с пришельца возьмешь...
Для полноты картины осталось сказать о том, как в ходе расследования инспектор является к Брюн, а чадо дю Барнстокра рассказывает, чем занималось в последние часы. В прежнем варианте это выглядело так: «Все настроение пропало, скукотища. Одно и оставалось — пойти к себе, запереться и напиться до чертиков». «И вы напились?» — интересовался инспектор. Ответ был утвердительным. В новой версии текста ни о каком «напиться» речь уже не идет, только «запереться». «И вы заперлись?» — спрашивает инспектор, которому только что открывали запертую дверь. Но тут он замечает в номере бутылку и берет ее в руки. В прежнем варианте состав преступления налицо: «Бутылка была основательно почата». В новом варианте все куда безобиднее: «Бутылка была раскупорена». Надо понимать, что после этого с ней решительно ничего не делали и держали исключительно как предмет интерьера...
Очень хочется привести одно высказывание Брюн, позволяющее безошибочно определить эволюцию редактирования «Отеля...», — настолько оно наглядно. Предыдущие этапы этой правки уже приводились, теперь же представим картину в целом. Итак, чадо вспоминает перипетии вечеринки. Вариант рукописи, сохранившийся в «Юности»: «Тут подсаживается ко мне в дрезину бухой инспектор полиции». Вариант «Знания»: «Тут подсаживается ко мне пьяный инспектор полиции». И, наконец, вариант «Детская литература»: «Тут подсаживается ко мне инспектор полиции». Редактирование доведено до логического конца — яркая живая речь превращена в скучную констатацию.
На подобных примерах легко убедиться, что даже попытка изменить сущую мелочь (не влияющую вроде бы непосредственно на идею или сюжет) может привести к очень неприятным последствиям. Например, к ощущению психологической недостоверности событий, к ощущению, что нормальные люди в подобной ситуации так себя вести и говорить не могут и не будут. Авторский текст мстит за неуважение к себе. Нарушая его внутреннюю соразмерность, редактор обесценивает и собственную работу, по существу расписываясь в профессиональной несостоятельности.
Впрочем, борьба за моральный облик персонажей велась и по другим направлениям. Вот снова обсуждение вечеринки. Здесь для наглядности хватит двух вариантов — первого и последнего. «Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. А потом он хватает Мозесиху и волочет ее за портьеру, а я смотрю на эту портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге». Это журнальный вариант. А вот версия «Детской литературы»: «Они пляшут, а я смотрю. А потом они оба ныряют за портьеру, а я смотрю на эту портьеру». Было — хорошо. Стало — никак.
Обращалось внимание и на другие отрицательные привычки. Когда Глебски «сунул в карман сигареты для чада», последнее уточнение было убрано: молодежь и курение несовместимы в детской книжке. А если уж совсем нельзя скрыть пристрастие Брюн к этому занятию, то описание хотя бы облагораживается: чадо предстает не «с окурком, прилипшим к нижней губе», а «с сигаретой, прилипшей к нижней губе».
Удалены и некоторые нюансы, связанные с отношениями полов. Не говорится, что платье Кайсы «топорщилось на ней спереди и сзади». Из рассказа Сневара убрано, что Барнстокр ущипнул Кайсу за зад. (Кстати, в издании «Юности» Барнстокр щиплет Кайсу за подбородочек, что как-то более приличествует сему почтенному джентльмену.) Отсутствует упоминание того, что Симонэ облизнулся, томно глядя на госпожу Мозес. Далее, разумеется, предполагается, что физик всего лишь «вошел к госпоже Мозес», а не полез (или даже залез, как в части вариантов) к ней в постель. О Кайсе как о возможной жене Сневара Глебски говорил, что она «слишком любит мужчин, чтобы сделаться хорошей женой», в «детской» версии она лишь «слишком инфантильна». И совсем уж глупо выглядит изъятие слова «девственная» из фрагмента «пепельница снова сияла девственной чистотой».
Даже выпив, Глебски не сравнивает Брюн со своей супругой («...девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на мою старуху...»). «Моя старуха» здесь заменяется на «других» и никаких невест в данном издании нет, как и обручения (Брюн говорит Глебски не «Мы же с вами обручились», а «Мы же с вами условились»). И позже Глебски думает не о том, что «судьбу свою мне надлежит связать с госпожой Мозес, и только с нею», а о том, что «отныне я всегда буду танцевать с госпожой Мозес, и только с нею».
Разумеется, не остались без внимания редактуры недостаточно возвышенные слова и выражения. Вместо «надрался», к примеру, пишется «набрался» (неужели так более культурно?). Во фразе «Во всей этой навозной куче я обнаружил две жемчужины» предлагается замена навозной кучи на мусорную (и кому какое дело, что этот устойчивый оборот — абсолютная классика!). Убираются слова «отдулся», «загаженный» (о столе, залитом клеем), обращение Глебски к Симонэ: «Заткнитесь на минуту», «кобель» Лель заменяется «псом», «морды» превращаются в «физии», умалчивается о привычке дю Барнстокра складывать губы «куриной гузкой» — и так далее...
Хорошее литературное произведение вызывает желание не только читать его, но время от времени и перечитывать. Конечно, есть много заурядных детективов, где повторное обращение к тексту даже не предполагалось: мы дочитали текст до конца, уяснили, кто убийца, — и этого достаточно. Стимулы для перечитывания детектива требуются несколько иные: логичный, но при этом небанальный сюжет, зримые, запоминающиеся характеры и нешаблонный, яркий язык. Когда по этим составляющим писательского мастерства недрогнувшей рукой редактора наносится прицельный удар, интерес к книге у требовательного читателя может существенно снизиться. Не приходится особо удивляться, что вариант «Юности» многие любители Стругацких перечитывают и по сей день, а вот вариант «Детской литературы» — нет.

После 1982–1983 годов в публикациях ОУПА снова наступила пауза. Хотя попытки издания этой повести не прекращались: просто каким-то проектам везло больше, а каким-то (именно тем, где в состав авторских сборников включался «Отель») — меньше. Не увенчались успехом планы издать еще один сборник АБС в Молдавии, ничего не вышло и с издательством «Книжная палата». Следующее переиздание приходится только на 1989 год, когда при содействии кооператива «Текст» в «Юридической литературе» вышел в двух разных видах сборник, содержащий также «Пикник на обочине» (в серии «Волшебный фонарь» книга называлась «Посещение»). В том же году ленинградский кооператив «Киноцентр» предложил проект сборника экранизированных произведений АБС, реализованный в 1991 году. Заканчивает этот период переиздание «Отеля» в пятом томе собрания издательства «Текст» (1992 и 1995) с последующими перепечатками в десятитомнике «Эксмо» (1996 и 1998).
Публикации этого времени в целом похожи друг на друга и на первоисточник — книгу, выпущенную в 1982 году «Знанием». (Видимо, тем, что эта версия многократно бралась за основу для разных изданий, объясняется то, что в авторском архиве не осталось ни единого ее чистового экземпляра.) Можно упомянуть, что ленинградское издание изобиловало опечатками, пропусками текста и непонятно откуда взятыми «эксклюзивными» изменениями. К примеру, после первой ночи Глебски обтирается снегом, «чтобы нейтрализовать остаточное воздействие трех стаканов портвейна». В этом издании стаканов не три, а четыре, хотя другими фрагментами текста происхождение лишнего стакана не проясняется. Десятимильная утренняя пробежка Глебски на лыжах заменена пятимильной. В размышлениях инспектора о мотоцикле Брюн и о том, что десять лет назад мировая промышленность не выпускала еще Буцефалов, убирается слово «мировая». А вот замена в изданиях «Юридической литературы» лавсановой рубашки хозяина на нейлоновую, напротив, учтена во всех последующих книгах, кроме сборника «Киноцентра».
Публикация в «Мирах братьев Стругацких» 1997 года отличалась от предыдущих кардинально. В ней нет каких-либо крупных изменений, но мелкая стилистическая правка присутствует в изобилии. Строго говоря, впервые этот вариант появился раньше, в первой книге двухтомника АБС, включенного в межиздательскую «Библиотеку фантастики» («Дружба народов», 1996). Прежде всего, в указанных изданиях возвращались к исходному виду некоторые фрагменты, присутствующие в авторской беловой рукописи, но измененные или убранные при подготовке сборника «Неназначенные встречи». (Эта работа на тот момент была выполнена частично, а окончательно завершена в собрании сочинений «Сталкера» и более поздних изданиях.) Кроме того, БНС сделал ряд новых стилистических изменений, к рукописям отношения не имеющих и приближающих текст повести к той несколько более «литературной» языковой манере, которая присуща позднему творчеству Стругацких. Например, «прекрасно» заменялось на «превосходно», «и» — на «да еще, пожалуй», «повторил» — на «констатировал», «быть где-то здесь» — на «где-то здесь наличествовать», «очень» — на «чрезвычайно», «было» — на «оказалось», «работа» — на «службу», «бедный» лексикон — на «убогий», «этот разбойник» — на «этого бандита», «иностранные» — на «экзотические», «пошел» — на «отправился», «воришка» — на «форточника», «перепил» — на «перебрал», «встал» — на «поднялся», «гнусный» — на «омерзительный», «про обвал» — на «про сам факт обвала»...
В основном сделанные изменения с точки зрения читателя нейтральны (можно так, можно эдак). Но встречаются и спорные случаи: например, когда Луарвик разглядывает тело Олафа, прежний «деловитый осмотр» был лучше «делового». А вот несколько примеров несомненно удачных замен. Когда госпожа Мозес вспоминает, что видела вместе Брюн и Олафа, то вариант «очень мило ворковали» явно лучше, чем «очень мило беседовали». В сцене бильярдной игры Симонэ раньше говорил инспектору «вы имеете дело с чемпионом», но слово «Чемпион» далее используется как имя собственное, так что здесь вводится «гроссмейстер». Часы Мозеса прежде описывались как «тяжелые и массивные», при переработке плеоназм устранен, часы стали «старинными и массивными».
Исчез «набор авторучек», арифмометр стал именоваться «допотопным», зато в лексиконе Хинкуса появились вполне современные «в отключку» и «бананчики» (о пулях).
Большинство этих изменений сохранено в более поздних изданиях, хотя иногда предыдущая правка аннулировалась (например, «серебряные бананчики» с определенного момента снова стали «серебряными пульками», а осмотр — «деловитым»).
Ряд разночтений в издании «Миров» объясняется, однако, самыми обычными опечатками, в том числе и смысловыми. Одна из них бросается в глаза практически сразу же, повергая в недоумение многих читателей: в эпиграфе «падкой на сенсации» оказалась не бульварная пресса, а «буржуазная»...
В первопубликации исправленного текста (в двухтомнике «Дружбы народов») название повести оставалось таким же, как в прежних изданиях, однако в «Мирах» была предпринята попытка хотя бы отчасти возвратить повести исконное название. Здесь она именуется «Дело об убийстве, или Отель “У Погибшего Альпиниста”» с восстановлением подзаголовка «Еще одна отходная детективному жанру». Впрочем, шрифт второй части названия все равно был сделан крупнее, а на титульном листе и в колонтитулах по-прежнему значилось «Отель “У Погибшего Альпиниста”». Измененное название использовалось в многотомниках «Сталкера», «Амфоры» и «Эксмо», а вот отдельные издания повести (например, в покетбуке «Сталкера» 2004 года) по-прежнему выходили под более привычным названием и без подзаголовка.
Следует отметить еще, что хотя повесть входила в многотомные собрания сочинений, да и отдельно переиздавалась не раз, она почти не включалась в авторские сборники Стругацких, объединенные какой-то более или менее условной темой. (Собственно, единственное исключение — это один из томов проекта «Три времени», предпринятого издательством «Амфора» в 2004 году.) И дело тут, очевидно, вовсе не в качестве произведения, а в том, что оно так и осталось во многом непохожим на все прочие книги Авторов и существующим наособицу — как талантливый результат интересного, хотя, возможно, и не бесспорного литературного эксперимента.
Подготовлено: С. Бондаренко, В. Казаков

II. Публицистика
Опубликованное
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
О современном Жюле Верне — Артуре Кларке
и творце роботехники Айзеке Азимове
Кларк А. Лунная пыль; Азимов А. Я, робот; Стальные пещеры. — М.: Детская литература, 1969.

Знатоки современной западной фантастики неоднократно отмечали в ней две характерные особенности. Во-первых, ее наиболее значительные произведения представляют собой литературу острой социальной критики; во-вторых, этот вид литературы является на Западе пока единственным, в котором так или иначе говорится о будущем человечества.
Необходимо сразу же оговориться: речь идет не о литературных поделках, где безграмотные и сумасшедшие профессора-одиночки создают ужасные средства разрушения; где агенты галактических империй, могучие ребята со стальными мускулами и микроскопическими мозгами, ударом в челюсть управляются со всякого рода злоумышленниками; где непрерывно гремят атомные пистолеты, рвутся бомбы и спасаются из лап чудовищ неправдоподобные красотки. Это все макулатура, глупая и лживая пропаганда пошлости. Подобная существует и в бытовом романе, и в детективном жанре, а не только в фантастике.
Мы же здесь будем говорить о настоящей фантастике, о литературе в полном смысле этого слова, о произведениях писателей с мировым именем, людей талантливых, честных, прогрессивно мыслящих. Да, на страницах их произведений тоже стартуют космические ракеты, лязгают сочленениями сложнейшие кибернетические машины, их герои переживают удивительные приключения в пространстве и времени. Но фантастическое, необыкновенное представляет у них не самоцель, а мощное средство, прием, позволяющий выделить в чистом виде главную и подчас чрезвычайно важную мысль; поставить перед читателем проблему, над которой тот никогда прежде не задумывался. Этот прием чем-то напоминает увеличительное стекло для рассмотрения намечающихся в человеческом обществе сдвигов, течений мысли, направлений, могущих иметь для человечества первостепенное значение. Настоящая фантастика — это не калейдоскоп причудливых призраков, порожденных разболтанной фантазией, а зеркало действительности. Правда, у фантастики свои законы отражения мира, она подчеркивает что-то одно и приглушает другое, чтобы несущественное не мешало видеть главное, она искусно облекает в образы самые абстрактные моральные, философские и политические идеи, и умение пользоваться этими законами как раз отличает большого писателя-фантаста Брэдбери, Лема, Ефремова от большого писателя-реалиста. Заметим в скобках, что законами художественного отражения, присущими фантастике, пользовались еще такие гиганты мировой литературы, как Свифт, Гоголь, Франс.
Из такого понимания смысла фантастического приема в зарубежной фантастике вытекают и неизбежно следуют уже упомянутые две ее особенности: социальная критика и забота о судьбах человечества. Большинство современных крупных авторов-фантастов — передовые люди своего века. Научно-фантастическая литература, как правило, несет на себе отпечаток прогрессивности, непримиримости ко всему реакционному, тупому, жестокому, античеловечному. И можно смело сказать, что в лучших своих книгах зарубежная фантастика борется за изменение действительности, неустанно атакуя западный образ жизни: милитаризм, политиканство, пошлость, оголтелый индивидуализм, причем наряду с произведениями, предупреждающими о той или иной угрозе человечеству со стороны непомерно разрастающихся пороков буржуазного общества, она может давать подчас и образцы по-настоящему оптимистического видения мира.
В этом томе читатель познакомится с двумя крупными представителями современной западной научно-фантастической литературы: это американец Айзек Азимов и англичанин Артур Кларк.

* * *

Мы начнем с Артура Чарлза Кларка, потому что этот писатель-ученый ближе и понятней нам, чем все остальные писатели-фантасты нашего времени. Вероятно, он близок и понятен каждому школьнику нашей планеты, как Жюль Верн. Сравнение с основоположником научной фантастики здесь не случайно: подобно своему знаменитому французскому предшественнику (и в отличие от большинства современных фантастов) Кларка выделяет необычайная скрупулезность и щепетильность в отношении научного материала. Он как бы продолжает в фантастике популяризаторскую традицию Жюля Верна, Обручева, Григория Адамова. Он почти не позволяет себе отрываться от современных представлений науки и техники. Но наряду с популяризаторским пафосом Кларка роднит с Жюлем Верном также социальный оптимизм. Он верит в добрую волю народов, он убежден в том, что интернационализм и борьба за светлое будущее победят, заставят уйти поджигателей войны с арены истории, и широкая дорога в космос откроется уже перед объединенным человечеством. Сходны с жюль-верновскими и герои произведений Кларка, такие же цельные и романтически приподнятые, хотя приходится признать, что английскому писателю не удалось создать «вечные» образы, подобные капитану Немо, Паганелю, Сайрусу Смиту и другим.
Артур Кларк родился в 1917 году в Майнхеде, на южном берегу Бристольского залива. Окончив Лондонский королевский колледж по отделению математики и физики, он увлекся теорией радиосвязи. Когда началась Вторая мировая война, он был призван в армию, получил звание лейтенанта Британских ВВС и принял участие в разработке первых систем радарного обнаружения. Именно тогда он написал ряд статей, в которых изложил основы теории использования будущих искусственных спутников Земли в качестве релейных станций для радио- и телевизионных передач. Вероятно, его увлечение космонавтикой началось с этого. До запуска первого искусственного спутника (Кларк — увы! — не допускал тогда мысли, что это будет советский спутник) оставалось еще целых десять лет, и Кларк, как и некоторые другие ученые с хорошо развитым воображением, начал писать научно-фантастические рассказы о космическом будущем человечества. В 1950 году он был избран на пост председателя Британского астронавтического общества и членом Совета Британской астрономической ассоциации. К этому времени он был уже сложившимся писателем-фантастом, его произведения переводились на многие языки мира. Следует заметить, что ареной будущего наступления человечества на природу Кларк считал не только Мировое Пространство, но и Мировой Океан. В блестяще написанной повести «Большая глубина» он описал гигантское подводное хозяйство будущих тружеников моря, пастухов на подводных лодках, обслуживающих стада китов и кашалотов, подводных земледельцев, выращивающих хлореллу и питательные водоросли на миллионах гектаров океанских просторов, удивительные фабрики-бойни, производящие тысячи тонн продуктов из китового мяса и жира. Глубины космоса и глубины океана — Кларк всеми силами пропагандирует их и как мечтатель, и как ученый, и как популяризатор. И всюду он так или иначе подчеркивает, что завоевать эти две стихии под силу лишь объединившимся народам, человечеству, забывшему о войнах. Кларк написал более десяти научно-художественных и научно-популярных произведений о море и космосе. Сейчас он живет на Цейлоне и является президентом Цейлонского астрономического общества и членом Цейлонского подводного клуба. В 1961 году ему была присуждена Международная премия Калинги за популяризацию науки.
Повесть «Лунная пыль» является одним из последних научно-фантастических произведений Артура Кларка, и она во многих отношениях характерна для всего его творчества. Написанная в спокойных, сдержанных, слегка юмористических тонах, она продолжает упоминавшуюся выше тематическую традицию, важную и своевременную в наше время огромного скачкообразного развития науки и техники. Автор ставит перед своими героями (и тут опять приходит на память Жюль Верн с его «Таинственным островом») и читателями множество интереснейших инженерно-технических задач, ограничивая решение их разнообразными, весьма реальными условиями. Это придает повести совершенно особенный интерес, делает ее чем-то вроде научно-технического детектива. Как обнаружить луноход, погребенный под слоем железистой пыли толщиной в полтора десятка метров? Как построить кессон для спасения пассажиров? Как установить с ними акустическую связь?
Искушенный в науках юный читатель может недоверчиво спросить нас: при чем здесь лунная пыль, разве наша станция на Луне не показала, что никакой пыли на Луне нет и не может быть? Прежде всего, отсутствие на Луне пыли остается пока лишь гипотезой, правда, наиболее вероятной. Во-вторых, если даже это и так? Что же, тогда повесть Кларка устарела? А разве устарел роман «Из пушки на Луну» из-за того только, что в нем содержится какое-то число научных просчетов и технических ошибок? Разве менее привлекательными стали для нас Мишель Ардан, Барбикен, Мастон? В том-то и дело, что ценность литературного произведения определяется не его научными идеями, а яркостью характеров, в нем изображенных. Вот и ценность для нас повести Кларка определяется тем, что автору удалось создать запоминающиеся образы мужественных людей, очень разных, живых и деятельных, с присущими каждому совершенно особенными достоинствами и недостатками. Это командир лунохода, простой и целеустремленный Пат Харрис; прирожденный воспитатель, отставной космонавт коммодор Ханстен; умница австралиец Мекензи; вечно занятый и задерганный, но быстрый и находчивый инженер Лоуренс; забавный, взбалмошный астроном Том Лоусон и другие славные люди, каких мы начинаем уважать сразу же после знакомства и прощаем им многое за то хорошее, что у них есть и чем они щедро делятся с нами. Все они являются детьми нового века, века космического человечества.
Между прочим, Кларк не дает подробной политической картины этого нового века. Но из повести явствует, что на нашей планете в середине двадцать первого столетия живет и работает Объединенное Человечество, стоящее на старте к огромному социальному прогрессу. Можно без труда догадаться, что в мире Кларка никогда больше не будет войн и что в федерациях государств этого мира царит социальный строй, более или менее близкий к социализму. В повести «Лунная пыль» Кларк впервые отдает должное огромному вкладу советской космонавтики в дело завоевания человечеством космического пространства. Правда, как и в прошлых его книгах, героями являются главным образом англичане, однако это обстоятельство относится только к сравнительно небольшому кругу лиц, участвующих в описываемых событиях. Более того, Кларк считает, что первыми на Луне высадятся советские люди. Так, он пишет: «Пат не был очень сведущ в земной истории; подобно большинству селенитов (колонистов на Луне) он считал, что до 8 ноября 1967 года, когда русские столь эффектно отпраздновали пятидесятилетие своей революции, вообще не было великих событий». В тех случаях, когда в повести появляется русский, Кларку (в отличие от многих своих коллег) удается не только не спутать фамилию с отчеством, но и правильно ее написать.
Впрочем, Кларк не пытается идеализировать свое человечество недалекого будущего. Встречаются в его мире и мошенники, тайно торгующие фальшивыми обломками первых автоматических лунников; и проворовавшиеся бухгалтеры — правда, сумасшедшие; и телевизионные корреспонденты, в погоне за сенсацией растерявшие человеческие чувства. Но они не способны омрачить нарисованную Кларком картину общечеловеческой солидарности, готовности героев пожертвовать чем угодно для общего блага, юношеской увлеченности огромной всемирной работой.
О повести Кларка можно было бы сказать еще много хорошего. В ней так или иначе затрагиваются целые области интересных проблем. Мы находим в ней и гневную филиппику против колониализма, и насмешку над модными скороспелыми писателями, и критику гипотезы о «летающих тарелках», и уверенность в непреходящей ценности классической музыки... Но пусть читатель прочтет и судит сам.

* * *

Если английский фантаст пользуется приемом фантастики, так сказать, в элементарном виде — необыкновенное, фантастическое у него представляет собой прямолинейные выводы из господствующих ныне движений в науке, технике и общественном развитии, — то с американским писателем Айзеком Азимовым дело обстоит гораздо сложнее.
Начнем с того, что Азимов придает большое значение внешней сюжетной занимательности и подчас использует для своих сюжетов весьма маловероятные парадоксальные гипотезы. В отличие от Кларка, Азимов не стремится создать у читателя впечатление достоверности. Для него, как и для большинства добротных западных фантастов, много важнее заставить читателя сравнивать фантастические, гиперболизированные построения с живой, но привычной, примелькавшейся действительностью. Грубо говоря, Азимов пользуется теми же приемами, что знаменитые творцы басен — Эзоп, Лафонтен, Крылов.
Айзек Азимов родился в тысяча девятьсот двадцатом году. Его отец открыл в Нью-Йорке торговлю сладостями. Когда Айзек подрос, ему пришлось помогать отцу в лавке. Возвращаясь из школы, он становился за прилавок. Как-то, когда ему было девять лет, в его руки случайно попал номер «Удивительных рассказов» — первого в Америке журнала научной фантастики. С тех пор он стал запоем читать фантастическую литературу. Впрочем, с не меньшим увлечением он читал и детективы. После школы он поступил на химический факультет. Учился он горячо и упорно, однако фантастика по-прежнему увлекала его. В тридцать девятом году он написал и опубликовал свою первую повесть «Брошенные на Весте». Любители фантастики сразу заметили появление нового писателя, и, когда в сорок первом году вышел в свет его рассказ «Приход ночи», Азимов был уже признанным автором.
В том же году он получил звание магистра химии, а пять лет спустя его пригласили читать лекции в Колумбийском университете. Вскоре он переехал в Бостон и стал преподавателем Гарвардского университета. Азимов читал лекции, вел исследования по биохимии и писал фантастические произведения. Блестящее воображение и широкая научная эрудиция быстро выдвинули его в первую пятерку американских фантастов. В то же время он получил признание как крупный ученый в области биохимии. Но ему не хватало времени. Его увлекала научная работа, и вместе с тем он чувствовал, что не писать он не может. В конце концов стремление говорить с миллионным читателем взяло верх: в пятьдесят восьмом году он оставил университет и всецело посвятил себя литературной деятельности. Тогда же, к великому удивлению и разочарованию своих почитателей, он оставил фантастику, полностью переключившись на научно-популярную литературу. И его научно-популярные работы не уступали по блеску его научно-фантастическим произведениям. Читатель может убедиться в этом, взяв в руки его книгу «Вид с высоты», переведенную и изданную недавно в издательстве «Мир».
Как это ни странно, Айзек Азимов — закоренелый домосед. Он ненавидит переезды. Во время войны по заданию правительства ему пришлось совершить перелет из Сан-Франциско на Гавайские острова. Воспоминание об этом до сих пор приводит его в содрогание. После этого он и близко не подходил к самолету. И не потому ли Сьюзен Келвин и другие его герои терпеть не могут и даже боятся космических перелетов? Когда его спросили, приходилось ли ему присутствовать при запуске космических ракет, он отрицательно покачал головой. Он заявил, что однажды вечером видел в небе искусственный спутник и этого с него вполне достаточно. «Обстоятельно поразмыслив, — писал он, — я решил сидеть дома. Я путешествую по различным небесным телам, не отходя от письменного стола... Пишущая машинка расплывается в тумане перед моими глазами и превращается в пульт космического корабля... И мое сердце, в котором нет ни на грош любви к приключениям, тревожно сжимается при этом».
За двадцать лет работы в жанре фантастики Айзек Азимов написал несколько десятков романов, повестей, рассказов. Говорят, что увлечения детства не проходят даром для человека в зрелом возрасте. Детская любовь к приключенческой фантастике и детективам оставила отчетливый след в его творчестве. Такие произведения, как «Установление», «Нагое солнце», «Течения в космосе» и предлагаемая здесь читателю повесть «Стальные пещеры», являются детективами на фантастической основе, но это не бездумное, развлекательное «чтиво». Правда, они не несут никакой специальной философской или популяризаторской нагрузки, как, например, его грандиозная и мрачная утопия «Конец Вечности» или прекрасная полуфантастическая книга «На Земле хватает места», но они в соответствии с идейными и нравственными идеалами автора утверждают протест против косных олигархических тираний, приветствуют революционные изменения в обществе, ратуют за непрерывность социального и научного прогресса.
В «Стальных пещерах» дан образ гигантского, задыхающегося в стальной броне капиталистического города-спрута, и мы легко распознаем в этом образе логическое завершение самых реакционных современных идей фашиствующего империализма, проповедники которого озабочены только одним: остановить историю, остановить духовное развитие своих народов, остановить прогресс во всех его проявлениях. Вожди «Стальных пещер» не в состоянии увидеть надвигающуюся катастрофу — вырождение, голод, гибель своих нищих духом подданных. Кто может спасти население подземных городов, запуганное и морально угнетенное, стиснутое в страшной тесноте, забывшее или ненавидящее солнечный свет и зеленые просторы? Идеологии «Стальных пещер» Азимов противопоставляет «космонитов», землян, которые поколения назад создали на других планетах прогрессивные революционные общества и теперь вернулись на Землю, чтобы заставить ее снова воспрянуть для прогресса, для дерзких устремлений в бесконечность, для борьбы за жизнь против прозябания. Образ современного Нью-Йорка во многом совпадает с образом Нью-Йорка в «Стальных пещерах», и это заставляет читателя вдуматься в смысл того, что происходит у него на глазах, — вдуматься и сделать выводы.
Мировую известность доставила Айзеку Азимову серия фантастических рассказов, объединенных под общим названием «Я, робот». Они представляют собой нечто вроде псевдоистории вымышленной науки роботехники, проиллюстрированной последовательными эпизодами, в которых действуют одни и те же герои. Читатель опять может спросить нас: почему у Азимова все роботы, независимо от их назначения, сделаны по образу и подобию человеческому? Разве не ясно, что роботам следует придавать такую форму, которая наиболее выгодна в инженерном отношении для той функции, которую они предназначены выполнять? Скажем, электронно-счетной машине лучше всего иметь, как и теперь, форму ряда ящиков, а «мозг» робота-землекопа мог бы успешно разместиться в устройстве, похожем на экскаватор. Но все дело в том, что в своих роботах автор создал образы именно людей, самых настоящих людей с разными характерами, мнениями, мыслями. От настоящих людей азимовских роботов отличают только запрограммированные при их создании «три закона роботехники». И, надо сказать, отличают очень выгодно. Роботы способны заблуждаться, совершать ошибки, переживать и сочувствовать, но в ходе их совершенствования «первый закон» постепенно из правила чисто технической необходимости превращается в необычайно важный социальный фактор, и в последнем рассказе о Сьюзен Келвин мы уже видим робота-мэра, который стоит на голову выше интригана и мерзавца, с которым он соперничает. И Азимов словно спрашивает читателя, каким бы было общество, если бы каждому человеку было внушено при рождении: «Человек не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы другому человеку был причинен вред». Впрочем, даже Азимов вряд ли понимал, когда писал «Я, робот», что он высказывает фундаментальное кредо воспитания человека в коммунистическом обществе будущего.
Этот маленький очерк о двух выдающихся представителях западной фантастики уместно закончить высказыванием Азимова о роли научно-фантастической литературы. В своем послании к японским читателям Азимов как-то сказал:
«История достигла точки, когда человечеству больше не разрешается враждовать. Люди на Земле должны дружить. Я всегда старался подчеркнуть это в своих произведениях. Проблемы, которые мы поднимаем в фантастике, становятся насущными проблемами всего человечества... Не устаю надеяться, что в великом деле покорения Луны сотрудничество (между американскими и русскими учеными) будет продолжаться. А если даже оно не будет иметь места при завоевании Луны, то хоть ко времени исследования Марса человечество наберется здравого смысла, достаточного, чтобы осознать, что это дело всего человечества.
Писатели-фантасты предсказывают этот день; они и пишут для того, чтобы этот день наступил скорее. Писатель-фантаст, читатель фантастики, сама фантастика служат человечеству».
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Вместо предисловия
Львов А. Две смерти Чезаре Россолимо. — Одесса: Маяк, 1969.

На титульном листе этой книги значится: «Две смерти Чезаре Россолимо. Повести». Автор не пожелал определить произведения, включенные в этот сборник, как научно-фантастические или просто фантастические. И хотя упомянутые произведения несомненно принадлежат к виду литературы, именуемому фантастикой, тем не менее мы понимаем автора.
Споры о том, что такое фантастика, идут у нас уже много лет. Спорят писатели и критики, читатели и издатели. Последнее время дискуссии эти, правда, несколько поутихли: одним спорщикам надоело, другие поняли, что оппонентов не переубедить, третьи настолько утвердились в своем мнении, что больше не видят в спорах необходимости. Большинство же (и мы в том числе) осознали, наконец, что спор этот в значительной степени беспредметен и что строгое, безукоризненное определение никому, пожалуй, кроме отъявленных педантов, не нужно. В конце концов, не все ли равно, как квалифицировать произведение: было бы оно хорошим — с удовольствием читалось бы и с удовольствием перечитывалось, а следовательно, оказывало бы необходимое воздействие на читателя.
Действительно, строгого определения не существует до сих пор. Зато существует обширная фантастическая литература, широко разнообразная по темам, по проблематике, по задачам, которые ставят перед собой авторы. Читателю, знакомому с творчеством Уэллса и А. Толстого, Чапека и А. Беляева, Ефремова и Брэдбери, Лема и Азимова, читателю, знакомому с фантастикой А. Франса и Веркора, Кобо Абэ и А. Грина, Гора и Гранина, точные определения ни к чему. Такой читатель интуитивно определит, листая новую повесть, фантастика перед ним или нет. И то, если ему вообще придет в голову заниматься классификацией.
Литература вообще, как известно, есть отражение действительности в художественных образах. Действительность сложна: каждый человек — это целый мир, и связи этого мира с временем чрезвычайно запутаны и многообразны. Две главные темы литературы — это: человек и общество и человек и природа. Исследуя человека во взаимосвязи с обществом и природой, литература стремится к максимальной точности, яркости и глубине изображения. В XX веке, когда началось массовое вторжение науки в жизнь, писатели все чаще стали обращаться к фантастике — к тому виду литературы, который использует художественный прием введения элемента небывалого и невозможного. Со времен Уэллса выяснилось, что, пользуясь этим приемом, писатель, не покидая круга самых традиционных, извечно актуальных вопросов реалистической литературы, получает возможность ставить или разрешать эти вопросы особенно остро, лаконично и впечатляюще. Собственно говоря, этим приемом пользовались у нас еще Гоголь и Салтыков-Щедрин, а за рубежом — Гофман и Бальзак, но только начиная с Уэллса реалистическая фантастика прониклась духом надвигающейся новой научно-технической революции.
Далее, с помощью приема фантастики реалистическая литература в наше время взялась за проблемы, которые ранее никогда перед нею не стояли: за проблемы, связанные с философией природы, за проблемы познания, за рассмотрение тенденций развития Ее Величества Науки. Контакты человечества с иными цивилизациями, кибернетизацию общества, моральные аспекты вмешательства в святая святых человеческого организма и множество иных аспектов взаимоотношения человеческой личности с обществом и природой, ставших ныне актуальными, насущными, животрепещущими, литература, видимо, вообще не может пока рассматривать без применения приема фантастики.
Видимо, поэтому талантливый, чуткий новеллист Аркадий Львов, выпустивший недавно прекрасный сборник рассказов «Большое солнце Одессы», не мог не почувствовать некоторую тесноту традиционных реалистических рамок. Сегодняшний день всегда был и будет ареной ожесточенной схватки между прошлым и будущим, подлинного сражения в политической, социальной, психологической сфере. Фантастическая литература, как и вся настоящая литература, выполняет благородную социальную функцию: она подготавливает мировоззрение и психологию читателя к восприятию сегодняшнего мира во всей его сложности и противоречивости, ломает конформистские представления, заставляет читателя не забывать, что в наше время каждый отвечает за все человечество, и определить свое место в бою старого с новым.
Повести Аркадия Львова, собранные в книге «Две смерти Чезаре Россолимо», моделируют некоторые аспекты этого вечного боя. Нам представляется, что книга будет с интересом встречена читателями.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Предисловие
Нортон Э. Саргассы в космосе. — М.: Мир, 1969.

Есть в американской фантастике ряд имен, весьма почитаемых у себя на родине, но почти не известных за ее пределами. Мало кто, кроме специалистов, слышал у нас, например, о таких писателях, как Маргарет Сен-Клер, Чарльз Хэрнесс, Сэм Мервин, Эндрю Нортон; очень редко издаются у нас произведения Мюррея Лейнстера, Эрика Рассела, Гордона Диксона. Между тем их произведения написаны на довольно высоком уровне, они не имеют ничего общего с «серой» бульварной макулатурой, наводняющей западные книжные рынки, их содержание по-настоящему увлекательно, сюжеты остры и хорошо построены, а события и ситуации, которые в них описываются, свидетельствуют о недюжинном воображении авторов.
И все-таки эти произведения не ставятся на одну доску с творениями таких мастеров, как Р. Брэдбери, Р. Шекли, А. Азимов. Это романы и повести приключений, а не человеческих и социальных трагедий. Они восходят к Хаггарду и Берроузу, а не к Уэллсу и Чапеку. Расстановка конфликтующих сил в них проста до наивности. Белокурые друзья и рыжие враги, как писал Чехов. Враги норовят захватить власть в Галактике и попутно завладеть красавицей героиней, а друзья стремятся красавицу защитить и попутно отразить властолюбивые поползновения врагов. В первых двух третях книги плохо приходится друзьям, в последней трети поражение терпят враги. Такова схема приключенческой фантастики, о которой идет речь, и от таланта автора зависит только, насколько эта схема не бросается в глаза.
Классическим образцом и, собственно, родоначальницей этого литературного ряда следует считать знаменитую повесть Эдмона Гамильтона «Звездные короли» (1949 г.). Интрига там начинается с того, что добрый, но вспыльчивый император Средне-Галактической Империи вместе с баронами шарового скопления в созвездии Геркулеса, а также с союзными графами и герцогами отдельных звездных ассоциаций вступает в смертельный конфликт с Лигой Темных Миров — скоплением звезд в недрах темной пылевой туманности. Ради победы своего дела император готов пожертвовать даже личным счастьем своего августейшего сына-принца и женить его на нелюбимой княгине Фомальгаутской системы... Война в космосе идет на сверхсветовых скоростях с применением атомной артиллерии и более фантастических средств (например, стрельба по противнику через экран телевизора).
Повесть «Звездные короли» была написана двадцать лет назад, и не мудрено, что сейчас она вызывает у читателя улыбку. Но авторы приключенческой фантастики в наши дни пишут уже по-другому. Титулованные особы у них еще кое-когда встречаются, но на космическую арену они больше почти не выходят. Межзвездная государственность находит свое выражение в более демократических формах, как правило, это Союзы, Федерации, Объединенные Республики. Грандиозные столкновения стотысячных космических армад уступили место скромным поединкам между торговыми кораблями и пиратами — иногда к месту боя поспевает полицейский крейсер. И вообще к бездонным глубинам космоса все чаще относятся с почтительным пренебрежением: возросшее литературное мастерство авторов позволяет достигать нужного эффекта на скромной арене нашей планеты либо в загадочном мире какого-нибудь параллельного пространства. Язык этих произведений потерял берроузовскую выспренность и утилитарную лапидарность, поступки героев обрели какую-то видимость психологических, а иногда даже и социальных мотивировок, и — что очень важно — сами герои из великосветских сфер спустились в толщу жизни: зачастую довольно странной жизни, даже призрачной, но все же, по меркам откровенно приключенческой литературы, вполне народной жизни. Короче говоря, приключенческая фантастика приблизилась к уровню Большой литературы настолько, насколько вообще может приблизиться к нему приключенческая литература. А в лучших своих вещах она демонстрирует даже зачатки социального протеста.
Предлагаемая вниманию читателя повесть «Саргассы в космосе» принадлежит перу одного из самых талантливых авторов американской приключенческой фантастики, писательнице Эндрю Нортон, и является, пожалуй, самым сильным ее произведением. Как увидит читатель, следы идейного и языкового родства с бесшабашной романтикой Берроуза — Хаггарда в этой повести почти не заметны, она написана в добротной реалистической манере и вполне отвечает современным литературным нормам. Нет в ней похищенных красавиц и супергероев, которым космос по колено, а есть суровые и тяжкие будни обыкновенных космопроходцев, в поте лица своего добывающих хлеб свой насущный. Кстати, именно хлеб насущный, а не таинственные сокровища исчезнувшей цивилизации является основной движущей силой в поступках героев повести. Мир, в котором они живут и работают, не менее жесток и безжалостен, чем Белое Безмолвие Джека Лондона. Государство — Федерация, объединяющая сотни солнечных систем, — раздирается внутренними противоречиями. Жадные монополии подгребают под себя все, до чего могут дотянуться. Одиночки отчаянно бьются за существование, слабые идут ко дну, сильные едва и кое-как держатся на поверхности. Бедняк без связей может надеяться только на свою смекалку, профессиональное мастерство и удачу. Но не будет удачи — не помогут ни смекалка, ни мастерство.
Вряд ли Нортон стремилась делать какие-либо социальные обобщения. Наивно было бы также думать, будто именно таким она видит будущее человечества. Не надо забывать, что она писала обычный приключенческий роман, ей нужен был фон для развития сюжета, и, как честный человек, она избрала фоном именно ту безотрадность, которая больше всего ей не нравится в современной Америке. Возможно, сделано это было даже бессознательно.
Главное в этой повести — дружба, высокий гуманизм, интернационализм. Сдержанная мужская дружба, без слюнявых признаний и объяснений. Эта дружба не знает ни национальной, ни расовой ненависти. Экипаж космического корабля напоминает команду «Ра» Тура Хейердала: англичанин, голландец, негр, араб, китаец, японец, немец, американец. Кажется, есть среди них и русский, только писательница исказила его фамилию. Итак, дружба, товарищество, беззаветное доверие друг к другу, самоотверженная взаимопомощь. И все это — внутри маленького, борющегося за существование коллектива. Иначе не выжить. Вокруг — враждебное общество и враждебная Вселенная, и у этих двух врагов нужно вырвать свой кусок мяса. Ситуация совершенно джек-лондоновская.
Повесть выделяет не только тема дружбы (вообще-то довольно редкая в приключенческой фантастике). У Нортон превосходная фантазия. Картины чужой и страшной планеты нарисованы рельефно и впечатляюще, повесть изобилует множеством превосходных, точных деталей, рассыпанных по всему повествованию. Не преминула писательница коснуться и поистине животрепещущих тем нашего времени — правда, углубляться в эти темы она не стала. Предтечи, раса, владевшая некогда всей Галактикой, как человечество владеет сейчас всей Землей, погибли в результате чудовищных междоусобных войн, погибли, стерев себя в порошок неизвестным оружием, способным сжигать дотла целые миры и гасить солнца. И один из героев повести со страхом говорит о том, как ужасно будет, если это оружие где-нибудь сохранилось и попадет в руки землян...
Хочется отметить еще одну интересную деталь. Нортон предъявила к космопроходцам, довольно обычным людям того воображаемого времени, непомерные требования. Мало того, что ее герои должны в совершенстве владеть своей специальностью. Мало того, что они должны владеть смежными специальностями и иметь практические навыки в вождении всевозможных каров, тягачей и летательных аппаратов. Они должны быть физически развиты, как легкоатлеты-многоборцы, они должны уметь при необходимости драться и воевать, они должны обладать мгновенной реакцией, уметь по нескольку суток обходиться без сна, и при всем том Нортон показывает их обыкновенными симпатичными людьми, а вовсе не суперменами. Это ли не прообраз наших современных и будущих космонавтов?
В заключение следует сказать следующее. По ряду субъективных и объективных причин (видимо, торопливость, издательские условия и т. д.) Эндрю Нортон в ряде мест допустила ненужные повторы, досадные оговорки, сюжетные несоответствия. При работе с повестью были сделаны незначительные поправки и сокращения. Текст повести при этом нисколько не пострадал.
А теперь мы оставляем читателя наедине с повестью и надеемся, что он получит такое же удовольствие, какое получили мы.
Аркадий Стругацкий
Вместо эпилога
Комсомолец Татарии (Казань). — 1969. — 3 авг. — Интервью С. Шнегас.

— Как и когда вы начали писать? Почему именно фантастику?
— Именно фантастику — потому что с детства любим этот вид литературы. Мы были влюблены в капитана Немо, ужасались жутко-великолепным эпизодам нашествия марсиан, переживали горести человека-амфибии. Появление ефремовской «Туманности Андромеды» открыло перед нами новые возможности. Космическая эра была на носу. Мы стали работать над повестью о путешествии на Венеру. Тогда за эту тему взялись сразу несколько писателей: Волков, Казанцев, Мартынов, Сафроновы. Наша «Страна багровых туч» получила премию на конкурсе детской книги, и после этого все и началось. Это было в 1959 году. С тех пор мы написали четырнадцать повестей и дюжину рассказов, вышедших главным образом в издательствах «Детская литература» и «Молодая гвардия».
— Что у вас выходит последнее и над чем вы сейчас работаете?
— В конце прошлого года мы закончили большую повесть «Обитаемый остров». В сокращенном виде она была опубликована в №№ 3–5 журнала «Нева», полностью выйдет в издательстве «Детская литература». Повесть рассказывает о том, как молодой человек, коммунар, наш отдаленный потомок, попадает на неизвестную планету, где господствует жестокая диктатура милитаристов и банкиров. Юноша из мира, совершенно забывшего о войнах и эксплуатации, вначале ничего не понимает в происходящем. Но, воспитанный в традициях добра и революционной справедливости, он в конце концов, претерпев многие бедствия и тяжкие приключения, становится настоящим революционером-ленинцем.
Далее, недавно мы закончили повесть «Дело об убийстве». Эта повесть написана в жанре, совершенно новом для советской фантастической литературы, — в жанре фантастического детектива. Пионерами в этом жанре являются известные фантасты А. Громова и Р. Нудельман, публикующие сейчас в журнале «Смена» интересный роман «Кто есть кто?» («Институт времени ведет расследование»). В том же жанре пишут сейчас свое новое произведение фантасты Д. Биленкин и Т. Чеховская. Наш первый (и, наверное, последний) фантастический детектив «Дело об убийстве» рассматривается сейчас в одной из журнальных редакций.
В настоящее время мы обратились к кино. У нас есть несколько предложений к различным киностудиям Москвы и Ленинграда, но о конкретных результатах говорить пока рано.
— Что является главной идеей ваших произведений? Что вас больше всего волнует?
— Вот уже несколько лет нас интересует — и мы надеемся, что нам удалось выразить этот наш интерес в наших вещах — проблема соотношения морали и сложного, невероятно осложненного техническими и социальными революциями современного мира. По нашему мнению, такие проблемы можно ставить в художественной литературе исключительно средствами фантастики. Нам кажется, весьма правильно сказал Р. Нудельман, когда определил фантастику как литературу о столкновении «вчерашнего» (то есть отягченного предрассудками прошлого и вымороченными традициями современного человека) с завтрашним днем, который этот человек непрерывно строит и совершенствует. В этом проявляется указанная марксизмом непрерывная борьба и единство противоположностей. От того, как будет разрешено именно это противоречие, во многом зависят судьбы человечества.
— Чем вы еще занимаетесь помимо художественной литературы?
— Поскольку один из нас является по специальности переводчиком с японского языка, а другой — астрономом и инженером-программистом ЭВМ, мы не порываем с основными специальностями. Так, А. Стругацкий работает в настоящее время старшим инженером патентной группы одного из научно-исследовательских институтов. Б. Стругацкий ведет разработки в области теории происхождения так наз<ываемых> двойных и кратных звезд. Кроме того, мы занимаемся и переводом художественной литературы и принимаем посильное участие в деятельности некоторых редакций.
— Был ли кто-нибудь из вас в Казани?
— В Казани был А. Стругацкий — правда, давно, в 1946 г. Провел там несколько месяцев. Казань мне очень понравилась. Даже в условиях тогдашних послевоенных недостатков этот город поразил меня обилием зелени, воздуха, какой-то ясности и чистоты. С тех пор мне иногда очень хочется побывать в вашем городе снова, посмотреть там знакомые места, но как-то не получается.
— Что вы хотите сказать нашим читателям?
— Пожелать им самых больших успехов в труде, творчестве и учебе. Со своей стороны, как и прежде, мы будем принимать посильное участие в работе «Комсомольца Татарии».

Из архива
Аркадий Стругацкий
Рецензия на фантастическую повесть Э. Гамильтона «Звездные короли» («За лунной орбитой»)
(Edmond Hamilton, «Beyond the Moon» («The Star Kings»), 167 стр.)
Честный средний американец Джон Гордон отвоевал летчиком во 2-й мировой войне, демобилизовался и стал клерком одной из страховых компаний в Нью-Йорке, а «тем временем», двумястами тысячами лет спустя, принц Зарт Арн, отпрыск императорской фамилии, властвующей в Средне-Галактической Империи, изготовил устройство, при помощи которого он мог меняться местами с аборигенами тех или иных исторических эпох своего прошлого. Нащупает в далеком прошлом подходящего субъекта, спросит телепатически: «Давай махнемся сознаниями. Мое в твою голову переместим, а твое — в мою. Всего на две-три недельки. Зато ты в принцах походишь, чудеса будущего узришь». Как правило, аборигены соглашались. Согласился и Джон Гордон. И вот он приходит в себя в тайной гималайской лаборатории З. Арна и в августейшем принцевом теле.
Как очень скоро выясняется, его императорское высочество избрал весьма неудачное время для своих экспериментов. Таинственная и подлая Лига Темных Миров угрожает Галактике в целом и Средне-Галактической Империи в особенности. В политическом положении нашего старого Млечного Пути наступает быстрый кризис. Бароны шарового скопления в созвездии Геркулеса колеблются, не зная, чью сторону принять. Звездные княжества, графства, герцогства, королевства трепещут перед могуществом Лиги. Высшие сановники Империи оказываются предателями. Следует череда убийств, похищений, столкновений с применением атомных пушек. Бедняга Джон Гордон, попавший в эту кутерьму, как кур в ощип, страстно жаждет вернуться в свое тело и в свое время, но обстоятельства складываются так, что он не может вернуться в лабораторию для обратного обмена с принцем, затерявшимся в его родимом 20-м веке. К тому же у него завязывается серьезный роман с княгиней Фомальгаутского княжества. А его похищают, а он бежит, а за ним погоня, а он опять бежит, а его облыжно обвиняют, а он снова бежит... А потом, конечно, все объясняется, предательства раскрываются, он становится во главе имперского флота и с помощью нового ужасного оружия наносит Лиге сокрушительное поражение, после чего со вздохом облегчения и с тоской по Фомальгаутской княгине возвращается в свое туловище на нью-йоркской квартире.
Все бы это было ничего: Гамильтону не откажешь а) в умении закрутить острый сюжет, б) в способности игнорировать элементарные научные представления, в) в жестком, исступленном даже целомудрии и в прочих достоинствах. Можно было бы даже простить ему картину постаревшей на 200 тыс. лет Галактики во власти позднего феодализма (простили же мы это Карсаку!). Как западному писателю, незнакомому с азами марксизма, можно было бы простить ему и преувеличенное представление о роли личности в истории, особенно такой пошловатой личности, как Дж. Гордон. Как-никак, а это космическая опера, что с нее взять?
Но чего ему нельзя простить, так это того печального обстоятельства, что он скверный писатель. Условимся под выражением «скверный писатель» понимать такого писателя, который в угоду сюжету и слабоумному читателю способен произвольно изменять обстоятельства, без всяких — не то что психологических: куда там! — просто даже без всяких физических мотивировок, заставлять героев убивать или быть убитыми, космические корабли — гореть или спасаться, врагов — после кратковременного триумфа терпеть поражение, друзей — после некоторого периода уныния возобладать и побеждать... Так вот, если мы даем такое определение понятию «скверный писатель», то в данном случае Э. Гамильтон действительно являет собой образец скверного писателя.
Тем не менее я бы не мог высказаться решительно против перевода и опубликования этой вещи. Дело в том, что «Звездные короли» — не эпизод в истории западной фантастики. С них началась и расцвела пышным цветом в 50-х годах целая школа фантастической литературы, волны которой перекатились в Европу и — как это ни странно — даже к нам, в Советский Союз. В самом деле, именно в этой книге заложены практически все элементы «литературы о космическом варварстве», с которыми мы встречаемся в толстых романах Азимова, у Карсака и у нашего Снегова. Бесшабашная и не имеющая никаких разумных оснований зловредность Лиги Темных Миров тянется через романы Азимова к мысликам Карсака и к зловредам Снегова. Проекция в галактические просторы уличных драк и рыцарских турниров, делающая такие произведения похожими на исполинских, в дом величиной, новорожденных младенцев. Добродетельные и героические герои в стесненных обстоятельствах. Девы. И непрерывная болтовня прямой речью в пользу неискушенного читателя. Так вот, принимая во внимание такой «родоначальнический» характер повести Э. Гамильтона, возможно, стоит все-таки перевести ее, спарить с еще какой-нибудь подобной книжкой того же Азимова и издать с хорошим, остроумным предисловием — скажем, Парнова или Кагарлицкого.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на фантастический роман
А. Громовой и Р. Нудельмана
 «В Институте Времени идет расследование»
В послесловии к роману авторы утверждают, что жанр фантастического детектива был совершенно неизвестен у нас, в советской литературе, и мало распространен в западной. Это, разумеется, не совсем так. Едва сотрудник угрозыска Шельга находит в подвале заброшенной дачи на Крестовском острове доску, разрезанную неизвестным оружием, как «Гиперболоид» получает все права настоящего детектива, оставаясь формально типичным научно-фантастическим произведением. Вероятно, строго говоря (хоть в этом и не хочется признаваться), детективом является и фантастическая повесть «Хищные вещи века». С другой стороны, западная фантастика изобилует детективами на том же полухалтурном уровне, на котором стоят упомянутые в послесловии произведения Азимова. Впрочем, дело не в этом. Любопытна постановка вопроса в принципе: возможен ли фантастический детектив? Несмотря на то, что фантастический детектив давно уже реально существует, этот вопрос активно обсуждался в 50-х годах западными фантастами в печати и некоторыми советскими фантастами в приватном порядке. Строго говоря, действительно, разве может иметь место строгое логическое построение в мире, где все возможно? Классическая обстановка: убийство в закрытой изнутри комнате. Никакой Ш. Холмс, никакой Э. Пуаро не смогли бы блеснуть своей логикой, если автор наделил преступника способностью ходить сквозь стены или материализоваться в любой точке пространства. Однако, резонно возражают сторонники фантастического детектива, все дело в логических ограничениях. Стоит автору наделить Ш. Холмса или Э. Пуаро знанием, что сквозь стены можно проходить только в новолуние (а убийство совершено в полнолуние) или что материализоваться можно только с помощью некоего аппарата (а аппарата в тот момент у убийцы не было), и обстановка снова превращается в классическую. Другое дело, что фантастика при этом остается за скобками, делается ненужным элементом. Но опытный автор всегда может создать ситуацию, где фантастика совершенно логически и правомерно участвует в хитросплетениях сюжета, не допуская никаких произвольных выдумок и являя собой достаточно стройную картину, не уступающую в своей логичности обыденной реальности.
Рецензируемый роман является отличным примером такого фантастического детектива. Смелая и изящная научная (или квазинаучная) гипотеза, имеющая строгие, прекрасно продуманные логические рамки, позволила авторам создать не просто научно-фантастическое произведение, но и построить практически классический детективный сюжет, где поиск уверенно идет по всем законам логики, где отбрасываются одна за другой оказавшиеся несостоятельными теории, которые исходят из обыденной реальности, а затем, с переходом на «специфическую» почву, так же строго логически формируется истинная теория, отвечающая всем элементам загадки. «Если вы отбросите все, что не отвечает фактам, то, как бы ни было фантастическим оставшееся, оно и будет истинным», — так, кажется, утверждал Шерлок Холмс, и авторы, сознательно или бессознательно, отлично воспользовались этой идеей.
Итак, детективная идея представляется нам превосходной. Автор рецензии, правда, не может оставаться здесь беспристрастным. Он сам в настоящее время пишет фантастический детектив на основе упомянутого кредо знаменитого сыщика и совершенно уверен, что на той же детективной идее будет написано еще не одно произведение.
Перейдем, однако, к научной (или квазинаучной) стороне романа. И вот здесь особенно хочется поздравить авторов с великолепной находкой. Им чрезвычайно просто и изящно удалось разрешить практически все известные ныне так наз<ываемые> «парадоксы путешествия по времени». Для этого фактически понадобилось только одно фундаментальное предположение: путешествие в прошлое вызывает ответвление от точки прибытия новой «мировой линии», новой линии мировой истории, не зависимой от и не влияющей на старую линию. Человек возвращается в прошлое и убивает себя в колыбели. С этого момента мировая история раздваивается. На старой линии все по-прежнему: этот человек продолжает расти от колыбели до того дня, когда он уносится в прошлое, а затем линия продолжается без него естественным порядком — имеет место утечка массы из этой вселенной, которая компенсируется появлением добавочной массы на новой линии. Новая линия — от момента убийства младенца — развивается просто в соответствии с этим обстоятельством. Путешественника ловят, судят и сажают (или гильотинируют как детоубийцу). И новая линия тоже развивается естественным порядком с одним убитым младенцем и одним казненным убийцей, который на суде распинался и орал, что это же он самого себя... того... Если же путешественнику удалось ускользнуть от рук правосудия, он так и останется жить на этой новой линии. На свою линию ему вернуться уже не удастся. В этом отношении, между прочим, алогичным и недостойным хныканьем является упоминание в конце романа о попытке путешествовать поперек линий.
Понятие «вмешательства», способного создать новую линию, обсуждается в романе достаточно подробно, и очень хорошо, что авторы здесь не приходят ни к какому выводу. Вообще-то логичнее всего предположить, что всякое прибытие в прошлое, выходил ли человек из камеры или нет, дает новую линию. И даже не человек, а, скажем, брусок, но это слишком бы усложнило роман.
Как бы то ни было, гипотеза вполне правомерна и превосходно ложится в основание детективного романа. Следить за хитросплетениями сюжета и за всеми «чудесами», вытекающими из этой гипотезы, — одно удовольствие, прекрасное упражнение для ума и воображения, особенно для молодого ума и юношеского воображения. Гораздо более полезное удовольствие, чем то, которое мы получаем, копаясь вместе с угрозыском в кровавых пятнах и трупных окоченениях.
Теперь о художественных особенностях романа. Что касается системы образов, то она, на наш взгляд, построена достаточно удачно. Образы Аркадия и Бориса (имена вот только — гм), молодых ученых и друзей, их отношения, — это, вероятно, главная удача в «человеческой» стороне романа. Хорош и следователь Линьков, впечатляет Эдик, прекрасно подан проходной персонаж Ленечка. Очень достоверно обрисована обстановка в Институте.
Пожалуй, единственным, но чрезвычайно важным недостатком романа является необычайное многословие. Просто поразительно, сколько бумаги затрачено на пустяки, очевидности и повторы. Роман, по-видимому, следует решительно сокращать. И намного сокращать. У нас сложилось такое впечатление, что сократить нужно (хотя бы немного) практически каждую страницу, а есть ведь и целые сюжетные линии, не ведущие никуда (спекулянт пленками, история с первомайской вылазкой), и есть чуть ли не главы, где наперед известно, что произойдет. И много лишней болтовни и топтания на месте в последней части романа, где герои почему-то стараются не то облапошить друг друга, не то боятся сказать друг другу правду — без каких бы то ни было мотивировок, если не считать полудетское упрямство и мелкую злость. Это решительно не оправдано психологически. Ну-ка, кто-нибудь из авторов, как вы будете себя вести в 72-м году, да еще встретив приятеля, о котором вы знаете, что он погиб в 70-м? Да еще при этом решительно ничего не понимая! Нет, эту последнюю часть с психологической, поведенческой точки зрения надо особенно продумать.
А в общем, следует повторить еще и еще раз: получился очень интересный, новаторский роман. Поработать над рукописью еще придется, но, мне думается, это не займет много времени и не потребует больших усилий. Главная работа сделана, остаются доделки.
Борис Стругацкий
Аннотация [на повесть Хола Клемента «Огненный цикл»]
Нильс Крюгер, юнга исследовательского звездолета «Альфард», волею случая оказывается один на, казалось бы, мертвой планете, обращающейся по сложной траектории вокруг двойной системы гигант — карлик. Во время своих скитаний по мрачным лавовым полям он неожиданно сталкивается со странным существом, которое вначале кажется ему таким же потерпевшим бедствие чужаком-пришельцем, как и он сам. На самом деле это — абориген планеты, представитель удивительной расы гигантских разумных насекомых, — попавший в аварию пилот планера. Два разумных существа, землянин и негуманоид, казалось бы, безнадежно далекие друг от друга во всем, не понимающие друг друга, не знающие друг о друге ничего, вначале полные недоверия, начинают совместный долгий путь через джунгли и горы к полярной шапке планеты, где расположен город аборигенов...
Автор, известный американский фантаст, неторопливо, обстоятельно, с большой выдумкой рассказывает об удивительных приключениях героев, о странной цивилизации планеты двойной звезды, о трудностях и радостях контакта братьев по разуму.
Повесть пронизана идеей дружбы и братства космических цивилизаций, мыслью о том, что никакие различия физиологии и анатомии, эволюции и истории не могут помешать сближению разумных существ, если только существа эти исповедуют гуманизм.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на научно-фантастический роман
Виталия Чернова «Сын Розовой Медведицы»
(477 стр.)
Прежде всего оговоримся: к тому, что принято понимать под научной фантастикой, рассматриваемое произведение не имеет никакого отношения. Как известно, фундаментальная тематическая категория научной фантастики определяется столкновением и взаимодействием Сегодняшнего Человека с Завтрашним Миром — будь то реальное столкновение читателя с воображаемыми мирами грядущего (утопии, антиутопии, романы-предупреждения), или воображаемое взаимодействие литературного героя с гипертрофированными элементами технологии (так наз<ываемая> техническая фантастика), или воображаемые, но логически оправданные судьбы литературного героя в мире материализованных социальных, философских и морально-этических тенденций (фантастика социально-философская). Ни того, ни другого, ни третьего в произведении В. Чернова мы не усматриваем, и потому справедливо будет рассматривать его как «чистый» роман приключений. Правда, роман содержит и ряд философских и этико-философских идей, но для общей характеристики романа они роли не играют, о чем будет сказано ниже.
Итак, перед нами приключенческий роман о судьбе ребенка, выращенного и воспитанного дикими зверями. Сюжет не нов, к нему обращались многие писатели, в том числе и классики (Киплинг), и популярные литераторы бульварного типа (Берроуз); до них, вероятно, этот сюжет можно встретить в мифах и фольклоре почти всех народов мира. И это говорится, конечно, вовсе не в упрек автору: произведение судят не по новизне сюжета, а по новизне мыслей и позитивной информации, которые оно содержит. В этом отношении (во всяком случае, в смысле позитивной информации) роман В. Чернова выгодно отличается от тех, кто писал на эту тему до него. Легко видеть, что В. Чернов хорошо знаком со взглядами современной науки на проблему «дикого человека», что он отнесся к этой проблеме совершенно серьезно и избежал соблазна (а соблазн был, вероятно, очень велик) сбиться на красивую сказку по следам Киплинга или на оголтело-примитивную антропоморфическую приключенщину «тарзаньего» типа. В этом отношении черновский Хуги является, пожалуй, совершенно новым литературным героем, а такое новаторство нужно всячески приветствовать.
Однако достоинство романа определяется не только «новизной» главного действующего лица. И мало того, что автор весьма убедительно показал нам эволюцию «зоопсихологии» человека-зверя, связав ее с конкретной обстановкой, в которой она проходила, и достаточно отчетливо выводя из нее судьбу Хуги (а умение связать эти три вещи, показать их взаимозависимость, как правило, и определяет хорошее литературное произведение). Мало того. Нам неизвестно, жил ли сам автор в горах Тянь-Шаня, или виновато тут его воображение, подкрепленное поистине могучей информацией о тех местах, или действовали все факторы вместе, но картины природы, описание животного мира и растительности, повадок различного зверья поданы так живо и убедительно, что они захватили даже рецензента, человека — увы! — глубоко урбанистического и к природе довольно равнодушного. Прекрасно, с тонкой и оригинальной интерпретацией звериной «психологии», написаны сцены нападения волчьей стаи на берлогу, охоты волков на дикобразов, последней совместной охоты Хуги и Полосатого Когтя... многое прекрасно написано. Встречаются, конечно, и передержки. «...она (медведица) испытала с ним (медведем) доселе неведомое ей чувство, встрепенувшее все ее молодое сильное тело сладкой отрадной дрожью». Это, пожалуй, уж слишком. Но исправить подобные просчеты не представляет труда. Впрочем, довольно об удачах романа. Остановимся на том, что почти вся линия Хуги и почти все страницы, связанные с природой и животным миром Тянь-Шаня, написаны хорошо, порой даже мастерски, и имеют, по нашему мнению, неоспоримое как художественное, так и познавательное значение.
А теперь обратимся к неудачам. К сожалению, неудачных мест много, и по листажу они занимают, вероятно, чуть ли не более половины произведения. Речь идет прежде всего о всей линии, связанной с «человеческими» героями романа. Рецензенту при всем его достаточно большом опыте никогда еще прежде не приходилось сталкиваться с подобным явлением. Обычно бывает так, что либо (достаточно редко) рукопись хороша «насквозь», с первой и до последней страницы и нуждается лишь в небольшой редактуре, либо (в большинстве случаев) рукопись безнадежно плоха от начала и до конца. Но «Сын Розовой Медведицы» — совершенно исключительный феномен. Создается впечатление, будто роман писали два человека. Один писал главное, с любовью, с глубоким знанием материала, сам с головой захваченный своей темой. Второй же был озабочен главным образом тем, чтобы, с одной стороны, поскорее отделаться, а с другой — нагнать побольше страниц. Причем этот второй понятия не имел ни о людях, которых он описывал, ни об обстановке, в которой эти люди действуют, ни — это тоже очень важно! — вообще о том, что такое литература. Целые страницы пустейших и фальшивейших диалогов, целые страницы банальнейших философско-лирических отступлений, целые россыпи перлов малограмотности типа «лоно стеклянной мансарды», «препарированные чучела насекомых», «удовольствие от взаимного представления», «определили научное толкование о войне» и так далее, и тому подобное. Да будет известно этому второму автору, что в 27-м году в научных кругах никто никого не обвинял в преклонении перед Западом и космополитизме, что в двадцатых и в начале тридцатых годов организовать самодеятельную экспедицию в малоисследованные районы страны было не труднее, чем сейчас (великий агроном Вавилов как раз в те времена рассылал такие экспедиции дюжинами — и не только по нашей стране, но и за рубеж), что речь Ильберса о войнах представляет собой редкостное собрание общих мест и общеизвестных истин и никак не может вызвать бурной реакции почтенного собрания мировых авторитетов, что... Однако не будем перечислять все несообразности второго сюжета романа. Отметим только, что даже если бы этот сюжет был выполнен на нормальном литературном уровне, все равно он производил бы впечатление громоздкого и совершенно лишнего привеска к основной теме, к теме Хуги и его окружения.
Стоит остановиться, пожалуй, на некоторых научных и этико-философских идеях, обозначенных в романе. Мы говорим — обозначенных, и мы имеем в виду именно то, что говорим. Эти идеи провозглашаются героем романа и занимают немало страниц, но ни к теме романа, ни к самим действующим лицам они не имеют практически никакого отношения. Исключение здесь составляет гипотеза автора о происхождении человека и о «психическом барьере», но, во-первых, она изложена настолько туманно и алогично, что поневоле начинаешь сомневаться, имеет ли о ней четкое представление сам автор, а во-вторых, она, пожалуй, слишком «радикальна», чтобы вот так, бездоказательно, излагать ее в книге, предназначенной для юношества. (Казанцев вот придумал, что предками человека были марсиане, так он не поленился наполнить псевдодоказательствами этой псевдогипотезы целую повесть.)
Все остальные лирические отступления — примеры той самой ложной мудрости, о которой писал поэт. Вот отступление о времени (129–130), написанное по случаю встречи героя с другом, которого он не видел семь лет. Вопрос: кому придет в голову доказывать, что будущее Бесконечности (да еще с большой буквы) должно быть длиннее прошлого? И какое отношение к радостной встрече на вокзале имеет роль насилия в поступательном движении Человека? Тирада Дины на стр. 175. Она подается как некое откровение, но что нового она добавила к словам Энгельса о том, что антропология есть «переход от морфологии и физиологии человека к его истории»? Грамотному человеку Скочинскому (стр. 178) совершенно незачем отмечать «простоту и стройность логичности» суждений Дины. Это все те же общеизвестные истины, в зубах навязшие у каждого школьника. Такие же, как откровения на стр. 251, касающиеся тайн Природы (и везде большие буквы, и везде пафос и котурны!). А уж рассуждение передового ученого Федора Борисовича о женщине будущего (262–264) — это поистине вольное сочинение на тему «женщина — лучший друг человека». (Кстати, один из героев так и говорит другому: «В людях ты всегда разбирался, а вот женщину понимать не научился».)
Решительно, второй сюжет, линия Федора Борисовича, Скочинского и Дины, автору не удался. Есть и в нем хорошие места — главным образом касающиеся казахского быта и обычаев, но они, разумеется, дела не спасают.
Итак, в романе две сюжетных линии. Одна из них выписана превосходно, другая являет собой явную творческую неудачу.
Рецензент предлагает издательству порекомендовать автору выделить сюжет Хуги в отдельное произведение. Таким образом можно получить хорошую приключенческую книгу, интересную не только для юношества, но и для взрослого читателя.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Вторжение будущего в настоящее
— Есть понятия «фантастика» и «научная фантастика». Приложение «научная», без сомнения, накладывает на писателя определенные ограничения, заставляет так или иначе вымысел поверять данными науки. Вы, насколько мне известно, склонны отказаться от этого ограничительного приложения. Обретаете ли вы тем самым полную свободу фантазии? Или вам приходится ставить перед собой другие ограничения? Бывают ли у вас моменты в работе, когда вы говорите себе: «Так — нельзя. Это — неверно. Это — неправда»? Если бывают, в каких случаях?
— Как известно, сколько-нибудь общепризнанной и разработанной теории фантастической литературы пока нет, и поэтому, во избежание недоразумений, давайте сразу договоримся о терминах. Мы называем фантастическим всякое художественное произведение, в котором используется специфический художественный прием — вводится элемент необычайного, небывалого, почти невозможного и даже невозможного вовсе. Все произведения такого рода могут быть развернуты в весьма широкий спектр, на одном конце которого расположатся «80 тысяч километров под водой», «Грезы о Земле и Небе» и «Человек-амфибия» (то, что обычно именуется фантастикой научной), а на другом — «Человек, который мог творить чудеса» Уэллса, «Мастер и Маргарита» Булгакова и «Превращение» Кафки (то, что мы склонны именовать фантастикой реалистической, как ни странно это звучит). Фантастика научная, по сути, очень молода, она восходит к Ж. Верну и Фламмариону, она — порождение научного прогресса и технических революций, и она от рождения посвятила себя науке и технике — борьбе Человека с Природой. Фантастика же реалистическая стара, как сама литература, она восходит к Гомеру и Апулею, и она вместе со всей литературой решает проблему Человека в его отношениях к себе подобным, к обществу.
А теперь об ограничениях, которые ставит, якобы, наука воображению писателя-фантаста. Откровенно говоря, мы плохо представляем себе, что это могут быть за ограничения. В произведениях реалистической фантастики демоны и ведьмы могут разгуливать по городу, может нарушаться второй закон термодинамики, и Иисус может вторично спуститься на грешную Землю. Каждому непредубежденному читателю ясно, что это лишь художественный прием, позволяющий автору подчеркнуть какую-то мысль или оттенить некую черту человека (или человечества). Никому и в голову не придет обвинение в нарушении суверенных прав Ее Величества Науки. Что же касается фантастики научной, то своеобразие нынешней ситуации в естествознании как раз заключается в том, что современная наука с невиданным благодушием и терпимостью относится к любой игре научного воображения. Ведь и само развитие науки сделалось ныне возможным только благодаря «достаточно сумасшедшим гипотезам». Ошеломляющий темп этого процесса породил, во-первых, интуитивное ощущение всемогущества науки, абсолютности возможного и относительности невозможного, а во-вторых, выбросил в сферу интеллектуального потребления сырую массу идей, догадок, предположений, которые можно было бы квалифицировать как мифы нового времени, если бы не подсознательная восторженная уверенность, что все это возможно — и мыслящие машины, и небелковая жизнь, и негуманоидный разум, и фотонные звездолеты. Слишком широк сегодня фронт вторжения науки в неизвестное, слишком много сегодня существует гипотез, о которых наука может сказать только: «Это не противоречит основным законам», слишком сильна интуитивная убежденность в том, что невозможное сегодня станет возможным завтра. Именно поэтому и странно слышать об ограничениях, которые ставит наука, та самая наука, которая всячески поощряет фантазию, которая не способна ни существовать, ни тем более двигаться вперед без самой сумасшедшей фантазии. Мы бы даже рискнули выдвинуть предположение, что сейчас как никогда трудно сформулировать такую гипотезу, о которой современная наука определенно и безоговорочно могла бы сказать: «Нет, это невозможно. Это наверняка неверно». И нам трудно представить себе даже теоретически, каким образом мало-мальски грамотный научный фантаст может в своем произведении войти в ЯВНОЕ, ЗАВЕДОМОЕ противоречие с современной наукой. Конечно, речь идет только о сумасшедших идеях и гипотезах. Существует стройное и величественное здание достоверных фактов и обоснованных теорий, разрушать которое по произволу не рекомендуется никому из научных фантастов, если он не хочет прослыть невеждой и неучем. А у нас и за рубежом еще немало писателей, у которых герои, «проникнув в созвездие Андромеды, достигают галактики, постарев всего на двадцать световых лет». Так что можно сказать, что наука действительно ограничивает писателя, но она ограничивает его, так сказать, «снизу», ограничивает областью достоверно известного. Но ведь это не ограничение воображения, это ограничение безграмотности.
— Критики, вероятно, в зависимости от индивидуальных пристрастий, подчеркивают в фантастике разные ее стороны, которые, по-моему, не противоречат друг другу. Одни — ее реалистические основания: фантастика — увеличительное стекло, наложенное на современную действительность. Другие — ее романтический, вопрошающий пафос: для них фантастика приближается к сказке, сочиненной не первобытным охотником, а современным ученым, инженером, социологом. Какие качества фантастики больше всего привлекают лично вас?
— Мы уже не раз отвечали на этот вопрос, а потому нам придется повторяться. В фантастике нас привлекает прежде всего то, что она является идеальным и единственным пока литературным орудием, позволяющим подобраться к одной из важнейших проблем сегодняшнего дня. Такой проблемой является вторжение будущего в настоящее. Безвозвратно ушло время, когда будущее казалось чем-то условным, неопределенным, оно перестало маячить за далекими горизонтами, оно придвинулось вплотную и запускает щупальца в самые недра настоящего. Стало невозможно жить и работать ради будущего, а умереть в прошлом. Семена, посеянные утром нашей жизни, восходят теперь даже не к нашей старости, не вечером, а в полдень. Столкновение с иными цивилизациями, генетическая революция, Великий Потоп информации, День Страшного Суда — ядерная война, — все это стало реальными факторами жизни одного поколения. Ситуация совершенно новая, прежде неизвестная человечеству, не исследованная ни наукой, ни литературой. И поскольку речь идет о литературе, занимается этой проблемой только фантастика.
— Рэй Брэдбери как-то сказал, что в девяти из десяти фантастов, внимательно всмотревшись, вы непременно обнаружите моралиста. Вам, судя по всему, тоже не чужда эта ее морализаторская роль. Но при таком подходе фантазия нередко сковывается заранее придуманной схемой, в лирическом чувстве, даже вполне искреннем, появляется нажим, оттенок «показательности». Встречаете ли вы в своей работе такого рода затруднения?
— Нет, пожалуй, не встречаем. В процессе работы мы создаем и рассматриваем различные варианты обществ, различные варианты будущего, словом — различные миры. Мы конструируем эти миры по законам, вытекающим из сути стоящей перед нами литературной задачи, по законам, не имеющим, как правило, отношения к понятиям «хорошо-плохо». И уже только потом, когда мир уже построен, мы, действительно, зачастую оцениваем его, «наводим на него мораль» с точки зрения настоящего или с точки зрения идеального мира, как мы его себе представляем. Брэдбери, вероятно, прав. Большинство фантастов занимается конструированием миров, а когда мир построен, трудно удержаться и не оценить его. Да и зачем удерживаться?
— В современной фантастике очень часто и очень резко разделяются сюжет, приключения, действие, с одной стороны, и философская концепция. Вообще фантастика сегодня все больше претендует на философичность. Но гармонические совпадения концепции и действия не так уж часты. Вероятно, очень трудно найти сюжет, который одновременно содержал бы и концепцию, был ею. Некоторые ваши произведения в этом смысле построены очень искусно. Тут, видимо, важен сам путь поиска. Интересно было бы услышать, как формируется ваш замысел, как идет работа, иными словами, как вы сводите концы с концами?
Что для вас главное в начале работы — занимательная ситуация, происшествие с возможностью фантастической его интерпретации, мелькнувшая сцена или логическая модель, наметка общей идеи? Что именно больше всего побуждает писать то или иное произведение?
— На эти вопросы мы не способны ответить какой-то единой общей формулой. Каждая новая повесть задумывается, разрабатывается и пишется иначе, чем предыдущая и последующая. Здесь нет единой закономерности, а если и есть, то мы ее не знаем. Достаточно сказать, что между первоначальным замыслом и конечным результатом лежит, как правило, пропасть, до такой степени глубокая, что мы сами удивляемся, откуда что взялось. Например, «Попытка к бегству» была задумана как юмористическая повестушка из развеселой жизни туристов-кибернетиков 23-го века. Впрочем, некоторые закономерности все-таки можно сформулировать. Наверное, половина наших вещей была написана так: выкристаллизовалась идея, наметились герои, заиграл сюжет, подробно разработан план первых двух-трех глав. И вот, когда уже написаны несколько страниц первого черновика, уже вроде бы пошло дело, вдруг выясняется, что нам скучно. Что писать не хочется. Что мы занимаемся чепухой. И именно в этот момент отчаяния и бессилия, вероятно, и начинается настоящая работа, и из глубин сознания выплывает то, над чем мы подспудно думали последнее время, то, что нас особенно задевало, что мешало жить и помогало жить, то, что и было нашей настоящей жизнью последние годы. И когда, подвигаемые отчаянием и творческим бессилием, мы осознаем все это, как-то сами собой всплывают и новые герои, и новые ситуации, и новая форма, и новый сюжет, и мы уже наперебой рассказываем друг другу, каким должен быть мир, где развернется действие. Не все, конечно, наши вещи написаны так. Некоторые (особенно ранние) есть результат последовательной, планомерной, далеко наперед рассчитанной работы. Но самые любимые наши повести («Трудно быть богом», «Улитки на склоне», «Гадкие лебеди») появились не из четкого замысла и хорошо разработанного плана, взяли начало не от изящно придуманной ситуации и не от оригинальной логической модели, а как раз вопреки всему этому.
— Я понимаю, что сила фантазии зависит от таланта. Но есть и другая сторона этого вопроса: что больше всего возбуждает вашу фантазию, какие источники ее поддерживают, где находите вы самый богатый материал для нее?
— Кто-то очень точно сказал: сновидение есть небывалая комбинация бывалых впечатлений. Почти то же самое можно сказать и о фантазии: фантазия есть способность переконструировать реальный мир так, чтобы получить новый мир — квазиреальный, управляемый, может быть, квазиреальными законами, но по-своему единый и непротиворечивый. Поэтому главным и единственным материалом для работы фантазии является мир, в котором мы живем, — понимая, конечно, широко, включая сюда и мир знаний, и мир идей, и мир человеческих переживаний. И поэтому, между прочим, фантазия фантаста и фантазия реалиста имеют общую природу и ничем по сути друг от друга не отличаются. Что же касается возбудителей фантазии, то самым мощным возбудителем, на наш взгляд, является чувство: ненависть, любовь, жалость, страх, радость.
— Есть ли у вас круг специального чтения? Чтения, без которого вы бы стали терять квалификацию фантастов?
— Такого специального круга у нас нет, и даже сам вопрос представляется нам странным. Хотя в общем-то понятно, о чем идет речь: если человек пишет о космических полетах, ему надо быть в курсе научных достижений в этой области и читать соответствующую литературу. Но мы уже давно не пишем о космических полетах, и свою квалификацию фантастов можем потерять только вместе с квалификацией писателей. Мы знаем случаи, когда писатели теряли квалификацию, но это происходило у них не из-за изменения круга чтения, а совсем по иным причинам.
— Что вы думаете о будущем фантастики как своеобразной области современной культуры? О близких и дальних ее перспективах?
— Реалистическая фантастика пребудет вовеки в будущем так же, как она пребывала и в прошлом. Ее судьба — это судьба литературы вообще. Можно даже предположить, что ее роль и удельный вес в общем потоке литературы будет возрастать вместе с возрастанием сложности нашего мира. Что же касается научной фантастики, то ее развитие целиком зависит от прогресса науки и техники, от общественного реноме естественных наук. Например, когда и если (как предполагают некоторые специалисты по науковедению) развитие естественных наук достигнет стадии насыщения и интересы общества переместятся в другую область, научная фантастика захиреет и исчезнет как вид литературы. Впрочем, это — далекие перспективы. В ближайшие же десятилетия оба вида фантастики будут, несомненно, процветать.
— В последние год-два появились ли в нашей фантастике произведения, которые можно было б считать литературным событием?
— Нам представляется, что одним из наиболее серьезных и интересных произведений является роман «Час Быка» И. Ефремова.
— Традиционный вопрос: какие книги готовите к печати? Над чем сейчас работаете?
— Только что закончили новую повесть, которая будет называться, вероятно, «Дело об убийстве». Думаем над следующей.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на фантастическую повесть Джоанны Расс «Пикник на Парадизе»
(Joanna Russ, «Picnic on Paradise», англ., 157 стр., pocket-book 11  18)
В отдаленном будущем на планете Парадиз внезапно вспыхивает торговая война. Парадиз — планета-курорт, планета-спортплощадка, предназначенная для всякого рода туристических походов, альпинистских восхождений и т. д. Группа туристов, десяток мужчин и женщин — дельцы, артисты, богатые бездельники, монахини — оказываются в зоне боевых действий. Военное начальство озабочено вывести их из расположения войск, перебросить на нейтральную базу и отправить обратно на Землю. Но в условиях тогдашней боевой техники они должны идти пешком, не имея при себе ничего металлического, ибо иначе они будут немедленно обнаружены и перебиты. Некая могущественная организация, «Транс-Время», посылает им в качестве проводника и начальника своего агента, этрусскую женщину, доставленную из далекого прошлого, невежественную амазонку, выносливую, как лошадь, хитрую, ловкую, прошедшую огонь, воду и медные трубы. Повесть посвящена описанию похода, приключений, опасностей, колоссальных трудностей. Изнеженные, никогда не знавшие ни нужды, ни страха, ни опасностей туристы под руководством этруски понемногу закаляются, избавляются от барского эгоизма, приучаются к дисциплине. Нейтральная база оказывается захваченной противником, и этруска ведет свою группу через горы, неведомыми тропами, буквально на сухом пайке к центральной базе на полюсе планеты. Не обходится без любви, без ревности, без истерик. Люди гибнут один за другим, до цели доходят только четверо, включая этруску. И лишь на последней странице читатель узнает, что «Транс-время» — вовсе не боевая или шпионская организация, а археологическое учреждение, забрасывающее «сети» в глубины времени в надежде выловить что-либо, но ни в коем случае не людей, а этруска — маленькая воровка, казненная этрусским принцем за вульгарную кражу — ей привязали на шею камень и бросили в море, откуда ее и извлекла случайно «сеть» археологов «Транс-времени».
Повесть читается с неослабным интересом, характеры людей выписаны живо, четко, разнообразно. Особенно поразителен совершенно необычный образ этруски, превосходно оттененный окружающими ее изнеженными и туповатыми людьми будущего. Трагична и прекрасна ее любовь, жаркая, плотская, совершенно дикарская. Кстати, на мой взгляд, любовные сцены написаны почти на хэмингуэевском уровне. Однако социальной определенности повесть лишена начисто. Кто с кем и почему воюет — так и остается загадкой (для автора и, кстати, для читателя это совершенно неважно). Судя по некоторым рассуждениям одного из персонажей, на Земле процветает некий «народный капитализм»; власть денег остается в силе. Видимо, по этим причинам повесть опубликовать нельзя. А жаль. Не только по сюжету, но и по стилистике, по всем литературным данным Джоанна Расс — превосходная беллетристка.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на сборник фантастических рассказов
Роберта Шекли «Гражданин в Космосе»
(Robert Sheckley, «Citizen in Space», 200 стр., англ.)
Рассматриваемый сборник включает 12 рассказов, написанных Шекли до 1955 г. Два из них, «Билет на планету Транай» и «Гражданин в Космосе» («Я и мои шпионы»), были опубликованы в 1968 г. в 16 т. Библиотеки всемирной фантастики. Они встретили весьма благосклонный прием у наших читателей. Остальные 10 рассказов тоже являются, как правило, достаточно представительными для раннего периода творчества талантливого американского фантаста — сатирика, шутника, философа и гуманиста.
БЕЗЫМЯННАЯ ГОРА.
Мощная строительная организация подготавливает новооткрытую планету для очередной волны переселенцев с перенаселенной Земли. Туземцы оттеснены в резервации, леса сводятся, реки осушаются, горы подвергаются разрушению. Но терпению природы есть предел. Она поднимается против человека. Сначала портятся машины, затем начинают гибнуть люди, взрываются вулканы, разверзается почва под ногами. Перепуганные строители бросаются к звездолетам, чтобы спастись бегством. Но поздно: всюду во Вселенной, где ступила нога человека, происходит то же самое. Гибнет сама собой Земля, стираются с лица планет земные колонии. Господству человека приходит конец.
БУХГАЛТЕР.
Шуточный рассказ о том, как в семье потомственных колдунов единственный сын и наследник пожелал стать бухгалтером. Чтобы вернуть мальчишку на путь истинный, папа-колдун вызывает детского демона Борбоса, известного усмирителя непослушных детей. Но мальчик прибегает к защите Духа Бухгалтерии, коему он давно уже продал душу и тело, демон посрамлен, и мальчику разрешается идти избранной стезей.
КАК НАДО ОХОТИТЬСЯ.
Шуточный рассказ о том, как нерадивому члену юношеской скаутской организации некоей могущественной расы, населяющей верхние слои атмосферы планеты Элбонай, предлагают возможность реабилитироваться: отправиться в девственные леса планеты, выследить самца страшного зверя «мираш» и снять с него шкуру. Нерадивый скаут обнаруживает трех «мирашей» — это, разумеется, трое земных искателей приключений. После нескольких неудачных попыток охота увенчалась успехом. Перепуганные земляне удирают с планеты во все лопатки, а реабилитированный скаут гордо несет на скаутском параде знамя, с которого свешивается добытый скафандр.
ВОРИШКА ВО ВРЕМЕНИ.
Рассказ, основанный на некоторых парадоксах путешествия по времени. Будущего изобретателя машины времени арестовывают пришельцы из будущего за воровство, которое он совершит, когда построит машину времени и отправится в будущее. Бегство, аресты, погони, снова аресты, угроза смертной казни, снова бегство и благополучный конец. Однако, обретя в далеком будущем покой и благополучие, злосчастный изобретатель вдруг соображает, что машину-то он еще не успел изобрести, и снова отправляется в свое время.
САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ.
Живет на отдаленной безлюдной планете в полностью кибернетизированной и автоматизированной обстановке один человек, метеоролог, оставленный там давным-давно. И все у него есть, и ничего больше не надо, машины питают его, лечат его, строят ему все, что он пожелает, выдумывают для него музыку и стихи. И только в конце его хвастливой исповеди выясняется, что Земля давно уничтожена атомной войной, сам он смертельно поражен радиацией, и скоро машины должны будут оказать ему последнюю услугу — выстроить для него гробницу.
НИЧЕГО НЕ ТРОГАЙ.
Трое космических бандитов обнаружили на безлюдной планете корабль представителя иной цивилизации и решили захватить его. Однако, не обладая ни достаточными знаниями, ни избытком воображения, не смогли управиться со сложными механизмами чужого корабля и, едва не погибнув, вынуждены были отказаться от этого «дельца».

КОЕ-ЧТО СОВСЕМ ДАРОМ.
Тунеядец и бездельник обнаруживает вдруг в своей комнате машину, исполняющую желания. Как в сказке о Рыбаке и Рыбке, претензии и требования его все увеличиваются, и вот он уже обладает дворцом в Южной Америке, танцовщицами, миллионными состояниями, а такие идеальным здоровьем и бессмертием. Но за все, оказывается, надо платить. В отдаленном будущем некая организация, испытывая крайнюю нужду в рабочей силе, подбрасывает подобные машины людишкам всех времен и народов, а когда задолженность по исполненным желаниям достигает астрономических сумм, отправляет должников отрабатывать долг тысячелетиями тяжкого труда. Благо они бессмертны — это желание, кстати, исполняется даром.
БИТВА.
Предстоит Армагеддон — последняя битва человечества с Силами Тьмы. Сатана выводит свои армии демонов, привидений, вампиров на плацдармы в Сахаре. Со стороны человечества идут армии роботов, предводительствуемые генералами. Священнослужители умоляют генералов позволить участвовать в битве живым людям, самому человечеству, однако генералы неумолимы — они-то знают, как воевать, а цивильным нечего путаться под ногами. И вот битва начинается. Это ужас. Сатана напирает. Генералы отбиваются. Водородные бомбы рвутся в тылах сатанинского воинства, падшие ангелы сбивают в небе бомбардировщиков-роботов. Наконец — победа. Генералы победили. И тогда является Господь и... возносит в лоно свое, в рай и к вечному блаженству павших роботов, оставив человечество с носом.
ПОЗВОЛЕНИЕ УГОЛОВНИЧАТЬ.
Колония Новый Делавэр на отдаленной планете состоит из одинокой деревушки, где все знают друг друга и живут натуральным обменом. Двести лет Земля не вспоминала о ней. И вот поступает предупреждение, что в Новый Делавэр имеет быть имперский инспектор: он объезжает все колонии и призван истреблять малейшие отклонения от земных жизненных стандартов. Деревушка всполошилась, срочно читаются старинные книги, и в соответствии с ними строятся: школа, церковь, тюрьма. Назначается шериф. Остается назначить преступника, ибо земной жизненный стандарт без преступника не существует. История о том, как назначили преступником местного рыбака, как принуждали его воровать и убивать и как все благополучно окончилось.
НЕ ЗАДАВАЙ ГЛУПЫХ ВОПРОСОВ.
В Космосе существует всезнающая машина, отвечающая на любые вопросы. Но беда в том, что эти вопросы должны быть поставлены правильно. Суть этого философского эссе сводится к тому, что «для того, чтобы задать вопрос, нужно уже приблизительно знать ответ».
Вероятно, для публикации годятся все эти рассказы, но лучшие из них, на мой взгляд, это: «Кое-что совсем даром», «Битва», «Позволение уголовничать».
Аркадий Стругацкий
Рецензия на сборник фантастических повестей
А. Кларка «Лев Камарра»
(214 стр., англ.)
Сборник включает две самых ранних повести А. Кларка, написанных им в 1946 г., — «Лев Камарра» и «Против прихода ночи». Обе вещи имеют много общего — в обеих действие происходит в отдаленном будущем (в повести «Против прихода ночи» действие разворачивается через десятки миллионов лет после нашего времени); в обеих повестях фоном является социальное устройство, являющее собой некую разновидность коммунизма, но остановившееся в своем развитии; в обеих повестях сюжет состоит в том, что герой (молодой человек), наскучив безбедным и однообразным существованием и подвигаемый смутным беспокойством, вызванным его генетическими особенностями, ищет в истории общества тайну, загадку, разрешение которой сдвинет историю человечества с мертвой точки и направит ее на путь новых испытаний и взлетов, к новому будущему, совершенно уже невообразимому и фантастическому.
В повести «Лев Камарра» герой тайно, вопреки воле Мирового Совета, стремящегося сохранить в мире статус-кво, проникает в цитадель, построенную его предком, гениальным ученым, и завладевает секретом создания разумных машин. Цель: расселить на Земле сверхразумные машины, которые, взявши разленившееся человечество за ручку, поведут его дорогой испытаний к неведомым сияющим вершинам.
В повести «Против прихода ночи» герой опять же тайно, вопреки законам и обычаям, покидает город, единственный населенный пункт на опустошенной Земле, и после долгих приключений раскрывает тайну вырождения человечества. Как выяснилось, человечество не выродилось, а вместе со всеми другими цивилизациями Вселенной бежало за пределы Космоса от злых сил, им же созданных в ходе прогресса.
Написаны обе повести неплохо, но они наивны, и есть в них нечто и от Кржижановской, и от Берроуза, и от Люиса, и от нашего Бердника.
На мой взгляд, переводить и издавать их не стоит.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на научно-фантастический роман
Мишеля Крайтона «Штамм “Андромеда”»
(Michael Crichton, «Andromeda Strain», англ., 290 стр.)
Действие романа происходит в 1969 г. Обеспокоенная неудачами лабораторий бактериологического оружия, американская военщина предпринимает операцию «Скуп» («Черпак») — запуск серии специальных спутников, предназначенных якобы для исследования пограничной зоны между земной атмосферой и космическим пространством, а на самом деле — для «зачерпывания» проб верхней стратосферной зоны в расчете уловить споры неизвестных или мутировавших микроорганизмов, могущих найти применение в подготовке к бактериологической войне. Один из «черпаков», сделав несколько витков по орбите, терпит какую-то непонятную аварию, и его поспешно сажают недалеко от заштатного городишка в Аризоне. Любопытные жители городка подбирают спутник, а неосторожный местный врач вскрывает его контейнер. Все жители городка, кроме одного младенца и одного старика, мгновенно погибают ужасной смертью. Администрация проекта «Скуп» быстро соображает, что к чему, и поднимает сигнал тревоги. В обстановке строжайшей секретности в действие приводится проект «Уайлдфаер» («Греческий огонь»).
За несколько лет до описываемых событий ряд крупных микробиологов США обратился к президенту, указывая на реальную опасность того, что возвращающиеся из Космоса корабли и спутники могут занести на Землю микроорганизмы, могущие породить чудовищные эпидемии. В результате в Неваде была построена великолепная подземная лаборатория, полностью автоматизированная, оснащенная новейшей медицинской и микробиологической техникой, а из среды самых сильных микробиологов были отобраны несколько человек, которые по первой тревоге «Пожар!» должны быть доставлены в эту лабораторию, как можно скорее изучить новое заболевание и выработать контрмеры. Операция по борьбе с бактериологическим вторжением из Космоса была обозначена кодовым наименованием «Уайлдфаер». Помимо всего прочего, из президента выбили директиву 7–12, по которой пораженная местность в течение 24 часов должна быть накрыта водородной бомбой, а сама лаборатория снабжена атомным зарядом, предназначенным для ее уничтожения в течение 3-х минут, в случае если инфекция во время экспериментов выйдет из-под контроля.
Роман представляет собой квазидокументальное изложение того, что происходило в течение 5-ти дней с момента обнаружения гибели населения аризонского городка. Естественно, в конце концов все кончается благополучно, космический враг разгадан, человечество спасено. Но не это главное. Это история расследования научной тайны, невероятно тяжелого и опасного труда четверых отборных ученых в подземной лаборатории, история приключений мысли и смертельных опасностей, гениальных озарений и человеческих слабостей, страхов и надежд, и вместе с тем демонстрация неслыханно мощного технического оснащения современной науки и демонстрация слабости и ограниченности техники в сравнении с умом, эмоцией и волей ее создателя — человека.
Автор романа не блещет литературными талантами. Диалоги стандартны и бесцветны, направлены откровенно «на читателя», психология героев дается без нюансов, весомо, грубо и не совсем зримо, блестки юмора попадаются чрезвычайно редко (что вообще-то странно, если принять во внимание, что автор — современный молодой ученый). Однако литературная бесцветность с лихвой окупается массой фактической информации, скомпонованной в удачную сюжетную форму. Автор великолепно и непринужденно владеет материалом, а материал этот настолько нов и необычен для среднего читателя, что роман читается на одном дыхании, без отрыва. Надо заметить еще, что автор излагает попутно целый ряд любопытных социологических и философских идей, а также ряд интересных соображений о возможной природе «космических» микроорганизмов.
Одним словом, нам кажется, что книгу необходимо перевести и издать.
Но!
1. Будучи посредственным литератором, автор тем не менее оказался хорошим психологом. Когда он приводит квазидокументы, он дает их специальным шрифтом — машинописью, телетайпными шрифтами, шрифтами, принятыми в печатающих устройствах ЭВМ, полностью подражая реальной форме соответствующих документов в действительности; далее, автор приводит в книге опять же квазидокументальные схемы и чертежи, выполненные якобы электронно-вычислительными машинами, и тоже в полном соответствии с реальными прототипами. Это придает книге огромную убедительность, и если Издательство не сможет воспроизвести все это в русском издании, тогда, пожалуй, не стоит и браться.
2. Перевод романа в высшей степени труден. Беллетристическая часть потребует от переводчика незаурядных знаний терминологии радиолокационной, ракетной техники, терминов, принятых в ВВС США, терминологии в разных отраслях науки, прежде всего — биологической. Квазидокументальная часть потребует поисков кодовых обозначений, русских соответствий техническому и профессиональному жаргону, принятому в США, в частности — при радиопереговорах между станциями наведения и координации работ по слежению за спутниками. Наконец, печатная продукция, выдаваемая по ходу действия печатающими устройствами ЭВМ, тоже создаст определенные трудности, которые, правда, несложно будет преодолеть консультацией с работниками советских ЭВМ. Если переводчик не знает всего этого, ему лучше не браться.
3. При издании романа придется выкинуть несколько фраз, рисующих в неблагоприятном свете Советский Союз, а также решительно отсечь глупый и бессодержательный эпилог.
Если Издательство способно выполнить вышеизложенные требования и если переводчик справится со всеми вышеизложенными сложностями, советский читатель получит чрезвычайно полезную и интересную книгу.

Аркадий Стругацкий
Отзыв на научно-фантастическую повесть
Ллойда Биггла «Ураган из глубин времени»
(Lloyd Biggle Jr., «The Fury out of Time», 257 p.)
В один прекрасный день (наше время) в штате Миссисипи, США, в мирной долине неподалеку от второстепенной базы ВВС, разразилась странная катастрофа. Ураган не ураган, торнадо не торнадо, какая-то чудовищная невидимая сила в течение минуты прошлась по лесам, пастбищам, фермам, вырывая с корнем деревья, давя скот, сметая с лица земли дома, убивая и калеча людей, оставив за собой гигантскую спиральную просеку в несколько миль диаметром. В центре спирали был обнаружен источник этого бедствия — шарообразное металлическое тело диаметром в три метра. Загадочный шар был доставлен на базу ВВС, набежали всевозможные комиссии — военные, ученые, контрразведчики. В шаре оказался люк. За люком открылась кабина, по стенам которой было размазано что-то человекообразное, обнаружился необыкновенный пульт управления, покрытый непонятными значками. Останки пассажира позволили установить, что в живом состоянии это был человек ростом в два с половиной метра, лысый, беззубый, без аппендикса и без копчика. Одним словом, по всем признакам шар этот, в дальнейшем именуемый ЮО (неопознанный объект), прибыл из отдаленного будущего. В исследовании шара принимает участие главный герой романа, отставной космонавт майор Карвел. Однажды помощник Карвела забрался в шар, принялся «крутить ручки приборов», и шар внезапно исчез.
Через месяц еще один ЮО появился во Франции, истребив целиком небольшую деревню. На этот раз в нем оказался не человек из будущего, а существо, ничем человека не напоминающее. Оно тоже было раздавлено какими-то огромными давлениями в процессе путешествия по времени. Тут же отмечается, что спираль разрушений, возникшая при появлении ЮО–2, закручена в обратную сторону. Наученные горьким опытом, ученые вложили в шар меморандум на 40 языках Земли с просьбой прекратить такие посылки, ибо они чреваты катастрофами для жителей 20-го века, а затем дистанционно запустили шар обратно. Еще через месяц новый ЮО появился в пустынной, по счастью, местности в штате Нью-Мексико. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в шаре никого не было и что это тот самый шар, который 2 месяца назад обрушился на мирную долину в штате Миссисипи. Терпение лопнуло, было решено послать человека, который растолковал бы этим дуракам из будущего, что так порядочные люди не поступают. Естественно, требовалась жертва, ибо возврата не будет — рисковать возможностью попасть при возвращении в крупный город никак нельзя. Выбор пал, как легко догадаться, на майора Карвела. Для него в шаре соорудили противоперегрузочное устройство, снабдили меморандумами, ультиматумами, едой, водой и оружием, благословили и отправили.
И вот Карвел оказывается в будущем, и тут кончается фантазирование научное и начинается социальное. Через сто миллионов лет человечество расселилось по просторам Галактики, существует галактическое правительство и существует — конечно же! — галактическая торговая организация, на откуп которой отдана наша старушка Земля. А Земля действительно старушка, ресурсы ее исчерпаны, она торгует людьми, которых производит в достаточном количестве (другие освоенные планеты забыли о естественных путях размножения). Управляет Землей некий Надзиратель, обосновавшийся на Луне. Социальный строй на Земле не очень оригинален: помесь античных городов-общин с фордовской узкой специализацией. Существует множество городов, свирепо блюдущих свою независимость. Есть города-университеты, города механиков, города медиков, города, производящие людей, и тому подобное. Они существуют за счет меновой торговли, нити которой сходятся у спекулянта-Надзирателя, и время от времени воюют друг с другом при помощи палок и кулаков. Ни частной, ни личной собственности нет, все принадлежит городским общинам. Земляне миллионного века нашей эры такие же, как тот, что неудачно слетал в наше время: длинные, безволосые, беззубые. И чрезвычайно тупые, за немногими исключениями.
Прибытие шара вызвало в одном из городов огромные разрушения. Карвелу пришлось бежать. Шар остался во власти одного города, Карвел — во власти другого. Между городами возникает конфликт. Карвел мечется, пытаясь узнать, какой же город производит эти шары. Многочисленные приключения с погонями и драками приводят к тому, что шар попадает в город механиков, а Карвел — на Луну, на базу Надзирателя. Но тут обнаруживается поразительная вещь: этот шар — единственный на Земле, никто его здесь не конструировал, прибыл он пустым неизвестно откуда, был отправлен назад с пассажиром-механиком, вернулся снова, и в нем было существо, в котором Карвел по описанию узнал своего исчезнувшего помощника. Тут все становится понятно. Если учесть, что спираль разрушений, получившаяся во Франции, закручена в обратную сторону, приходится признать, что шар с нечеловеческим существом явился не из будущего, а из прошлого. Земляне же, перепутав рычаги, запустили его в будущее. Город механиков, посадив в него своего соплеменника, отправил его снова в прошлое, и он, проскочив лишний месяц, возник в долине штата Миссисипи. Помощник Карвела, поигравшись с рычагами, снова попал в город механиков, и механики, поняв, что выжить в этой странной машине невозможно, снова отправляют его в 20-й век. А там в него сажают Карвела. Одним словом, обращаться с меморандумами и ультиматумами надобно не в миллионный век нашей эры, а в миллионный век до нашей эры. Карвел овладевает шаром (попутно на лунной базе происходит бунт, Надзирателя убивают, Карвелу отращивают новую ногу, в него влюбляется лысая и беззубая красавица, раскрываются мошеннические махинации в галактической торговле и т. д.) и переносится на 200 миллионов лет назад.
Это самая приключенческая часть романа. Оказывается, шар запустили в будущее соплеменники этого нечеловеческого существа с шестью ногами и без головы, останки которого найдены во «французском» шаре, а сами они — экипаж корабля из другой галактики, потерпевшего крушение на Земле. Им очень плохо: их едят динозавры, они страдают от жары, им хочется домой. Единственный свой шар — машину времени они послали наудачу в самое отдаленное будущее за помощью. Им нужен уран. Без урана им невозможно вернуться в родную галактику. Появление Карвела их подбадривает. Карвел организует экспедиции на поиски урана. Безуспешно. И только позже Карвел вспоминает, что база Надзирателя на Луне находится (вернее, будет находиться) вблизи от богатейших месторождений. На остатках горючего корабль пришельцев дотаскивается до Луны, не без ужасных приключений обнаруживаются вожделенные залежи, и все кончается ко всеобщему удовольствию. Карвел остается жить в мезозойской эре (как выясняется, он бежал туда от ужасов бытия 20-го века), а Пришельцы улетают восвояси.
Таково содержание романа Л. Биггла. Лучшая, наиболее приближающаяся к литературному нормативу часть его, несомненно, первая. В ней хорошо намечен образ майора Карвела, достаточно сложный психологически, образ несостоявшегося космонавта, воспитанника сиротского приюта, который дал себе слово, что никогда в жизни не послужит причиной появления новых вдов и сирот; он и калекой стал поэтому — на полном ходу свернул с дороги, чтобы не врезаться в машину с женщинами и детьми. В этой же части мы знакомимся с другими любопытными персонажами — с барменом, которого затянула в нудное обывательское болото жажда наживы, с контрразведчиком, «человеком без имени», с военными. Вторая и третья части, посвященные похождениям Карвела в будущем и прошлом, литературно гораздо слабее. Сложный образ внезапно становится мелким и примитивным, вырождается в типичного героя американской приключенческой литературы, этакого мощного рыцаря без страха и упрека, который бодро скачет через джунгли на своем протезе. Однако с точки зрения целевого сборника наибольший интерес представляет, конечно, 2-я часть.
В русском переводе эта часть составит 5–6 авторских листов. Для сборника это вполне подходит. Что же касается ее содержания, то, если предварить ее достаточно подробным изложением предшествующих событий, она вполне укладывается в тему. Она содержит:
1. Разговор Карвела с Надсмотрщиком, где раскрывается тайна перемещений шара во времени.
2. Схему-модель гипотетического общественного устройства.
3. Критику косности и ограниченности всякого асоциального мировоззрения.
4. Цепь просто занятных приключений и столкновений между людьми.
Предлагаю редакции включить 2-ю часть романа в тематический сборник о путешествиях по времени.
Тексты подготовлены: Ю. Флейшман

III. Письма. Дневники. Записные книжки
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Переписка, 1969
Аркадий — брату, 4 января 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Писать особенно нечего, тем более что скоро увидимся. Праздники, туды их и растуды, кончились, а с ними кончается и мой грипп, коим я страдаю вот уже десятый день сегодня. Испросил разрешения не сегодня ехать на работушку, а послезавтра. Надо еще денек-другой погреться, тем более что на дворе за 20 °C.
Итак, будем надеяться, что получим экзы перевертыша до моего отъезда, чтобы можно было привезти тебе. Из «Ангары» решительно ничего не слыхать. Я тут не выдержал и послал главному их редактору 25 руб. Пришли, дескать, экземплярчиков, не откажи, родимый. Может быть, подействует.
Насчет ЛиБ. Думал я много. Честно говоря, никогда еще так много не думал о будущей вещи, как об этой. Наверное, слегка бредил в гриппе. Действительно, что мы имеем? Мы имеем практически всё: сюжет, образа́, какую-то модель системы общественной. Так? Единственное, что у нас нет — это: о чем будет повесть. А может, и не надо этого сейчас? Ей-право, для начала перебьемся. Образуется ведь это, никуда не денется. Ну, частности. Пришельцы улавливают и исполняют ЛЮБЫЕ мысленные пожелания, выраженные в определенном радиусе вокруг них. Кем бы они ни были выражены: детьми, стариками, негодяями, полицией. И даже если они противоречивы и мешают друг другу. Не надобно специальных молитвенных домов и прочее. Но придется подумать над моделью такого общества... Сможет ли оно вообще сохраниться? Если сможет, то при каких условиях и самоограничениях? Общества — это ведь всегда самоограничение, не так ли? И еще о сюжете: пусть это будет зачарованный город. Помнишь, кажется, у Рериха — картины — вокруг города обкрутился гигантский змей, «Град обреченный». Так вот, здесь тоже что-то вроде этого, только в конце концов выясняется, что источником обреченности и зачарованности является не змий, а сами жители. Но больше всего хочется писать вот об этом нашем герое, как он бродит, ничего не понимает, ищет, а потом его убивают. Вот всё пока. Целую, привет Адке <Стругацкой> и Росшеперу <прозвище Андрея Стругацкого>. До встречи.
Аркадий — брату, 25 января 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Спешу писать.
1. Звонил Беле <Клюевой>. На работе ее не было, позвонил домой. Заявку она получила, однако сказала, что это, по мнению начальства, совсем не то. Состоялся разговор у начальства несколько дней назад. Осипов потребовал, чтобы сначала была представлена рукопись, как это делается со многими обычными авторами. Бела возразила, что Стругацкие не те авторы, к которым можно демонстрировать подобное отношение. Осипов смущенно замялся, но тут хладнокровно вступил в разговор Ганичев (новый директор) и прямо, без экивоков, объявил, что Стругацким он политически не доверяет, как не доверяют им и лица повыше, и что он даст согласие на подписание договора только в том случае, если будет представлен либо хотя бы черновой вариант рукописи, либо развернутый план-проспект. Иначе он задвигает нашу книгу в резерв 70-го года и дело с концом. На том и порешили. В понедельник или во вторник я встречаюсь с Белой и по ее указаниям буду писать этот самый вонючий план-проспект, что бы это ни значило.
Что касается перевертыша, то все благополучно. Спешно допечатывается, вернее брошюруется, остаток недоброшюрованных материалов, и в ближайшее время книга выйдет в продажу. А в верхи книгу вызвали потому, что ВНМ была в «Байкале» и ее спутали с УнС. Прочитали, криминала не нашли и вернули. Однако втык все равно издательству будет «за неправильное направление». Оказывается, вызвали туда еще несколько книг — опасных и несвоевременных. Представители издательства ходили к Мелентьеву, просили вступиться, но этот х... объявил им, что поделом, за отдельную книгу он еще вступился бы, а за направление вступаться не будет, так им и надо.
2. Ездил к Нине <Берковой>, взял у нее верстку, сейчас буду читать и сокращать в целом по книге тридцать строк. Хорошо и сделал, что приехал. Нина говорит, что нужно всё скорее делать, иначе может быть опасно. Книга получилась большая, 320 страниц, такой вещи у нас, действительно, еще не бывало. В СБТ — 290.
Вот пока все, что успелось узнать. Про слова Александры Мартьяновны <Турылевой> ты уже знаешь.
Да, прочитал в «Новом мире» статью об УнС. Могло быть и лучше, но все равно неплохо.
Поцелуй маму, Адку, Андрюшку.
Жму, целую, твой Арк.
Борис — брату, 29 января 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Получил твое письмо. Интересные новости! У меня таких, слава богу, нет.
1. Звонил в «Неву». Саша <Лурье> сказал, что пока ОК. Очередная порция отправлена в типографию без замечаний. Осталась еще одна порция — последняя. Саша настроен оптимистически.
2. Общался с Лешкой <Германом>. Он, оказывается, все это время проболел и в Москву не ездил. Так что насчет мультфильма ничего не ясно. Но он сказал, что Рохлин сейчас не против какой-нибудь нашей заявки. Я думаю дождаться начала публикации ОО в «Неве» и написать заявочку на сценарий.
3. Был в Литфонде, подал заявление в Комарово на вторую половину февраля, на 12 дней.
4. Ты, главное, там не нервничай. Нет так нет. Да так да. Перебьемся. Успеть бы только выпустить ОО, а там — хоть трава не расти.
5. В «Новом мире» рецензия выглядит очень солидно. Я, правда, ее наполовину не понял, но это несущественно. Говорят, что автор ее — знаменитый Лебедев, написавший сравнительно недавно очень хорошую книгу о Чаадаеве. Так ли?
6. Скажи Ленке <Воскресенской>, что Киплинг в Ленинграде уже был и больше не будет. Я его достать не сумел.
Ну вот пока и всё. Не теряй бумажку с планом действий и отписывай новости.
Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет!
Аркадий — брату, 31 января 1969, М. — Л.
Дорогой Борик.
У нас здесь опять новости и опять про перевертыш. Звонит мне три дня назад Сергей <Жемайтис> и срочно просит приехать. Приезжаю: они там с Белой сидят мрачные. В чем дело? Оказывается, Ганичеву (директор) позвонил его приятель, главный «Журналиста», и сказал: «Прости, старик, но приказ есть приказ, иду на вы. Обязали мне дать статью «Двуликая книга» про ваших Стругацких». Так вот, статью эту надо предотвратить, ибо направлена она в первую очередь не против нас, а против редакции. Кампания против «Мол<одой> гв<ардии>» вообще ощущается и по ряду других признаков, но атаки на перевертыш слишком уж у нас перед глазами. Ну, поговорили, наметили кое-что и разошлись. А что тут наметишь? Нет ни одного знакомого с именем, ничего, хоть шаром кати... Я полагаю, что статью не предотвратить ничем, ибо раз уж этого типа обязали, то никакие имена не помогут. Вся хохма-то в том, что книга еще в продажу не поступала, экземпляр в руках противника единственный — тот, который взяли еще в декабре, сигнальный. Торчат длинные уши Чхиквишвили!
Что я успел сделать? Практически — только отправил Володе Михайлову письмо. Кстати, ты спутал, это не Севка <Ревич> в Риге был, а Игорь Можейко, а потом рассказал Севе. Ну, письмо отправлено, жду ответа.
Звонил парнишка из кино — тот самый, насчет Саймака. Отправил его в начало будущей недели.
А нервничать мне сейчас некогда. У меня висит куча патентов, ими озабочиваюсь денно и нощно.
Пока всё. Жму, целую, твой Арк. Привет твоим.
Борис — брату, 5 февраля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Итак, новый удар. Я тебе вот что скажу: трудно представить себе умное нападение на ВНМ. Если же нападение будет глупым — ударим в ответ. Напишем в ту газету, где это будет опубликовано, и копии — в соответствующие инстанции. Напишем об идеологической борьбе, обострении оной и о том, как безответственные личности мешают эту борьбу вести. Тут у меня побывал Файнбург — вот у кого надо учиться отражать удары. Он спуску никому не дает. Вот и мы займемся-ка склоками. Самое время.
Сегодня я звонил в «Неву». Там вроде бы всё в порядке. Я предупредил Сашу насчет возможной статьи. Он сказал, что это вряд ли может помешать ОО в «Неве». Будем надеяться.
Прочел статью Файнбурга об УнС. Что-то очень интересное и весьма заумное. Мар‑р-р-ргинальность интеллигенции! По́л?
«Ангара» № 5 наконец появился в поле зрения. Из совершенно достоверных источников известно, что он вышел и содержит СоТ. Впрочем, деньги получены, а на остальное плевать.
Кстати, денег за перевертыш нет и нет. К чему бы это?
Ответь-ка ты мне, братец, на следующие вопросы:
1). Известно ли, в какой орган идет статья «Двуликая книга»?
2). В каком положении находится наш гонорар за перевертыш?
3). Означает ли появление статьи, что перевертыш не выпустят на прилавок?
4). В каком положении находится наш договор с МолГв на ВНИВ? Чем кончилась история с написанием план-проспекта (или как он там)?
5). Говорил ли ты с Девисом насчет Клемента?
6). В каком положении наш перевод Нортон? По-моему, ты о нем вообще забыл.
7). Нельзя ли получить что-нибудь с Детгиза? За ОО или за СБТ?
8). Кстати, как ты понял: кто именно ведет кампанию против МолГв и с какой, собственно, целью?
Вот пока и всё. Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет. И всем друзьям.
Аркадий — брату, 8 февраля 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Отвечаю на вопросы:
1. Статья «Двуликая книга» идет в № 3 журнала «Журналист». Подписана она очень забавно: Иван Краснобрызжий. Содержание ее: пропаганда порнографии, а также, несмотря на иностранные имена, как сам понимаешь, клевета на совдействительность. Истоки ее: видимо, чье-то указание сверху, но не в порядке пропагандной политики, а личная инициатива. Знатоки ведут такую генеалогию: Кириченко-Михайлов-Немцов-этот самый Краснобрызжий. Я тоже не думаю, что это повлияет на «Неву» — слишком поздно.
2. О гонораре за перевертыш мне ничего не известно. Полагаю, что платить все-таки будут.
3. Перевертыш пойдет на прилавки, но теперь уже называют март (а раньше называли февраль, а еще раньше — январь и т. д.).
4. Нашу книгу (новую) включили в план 70-го года, но до договора, как я понимаю, еще далеко. План-проспект я еще не написал, не до того было. На этой неделе напишу.
5. С Девисом насчет Клемента не говорил (см<отри> ниже).
6. О Нортон я бы и рад забыть, да не пришлось. Третий день сижу, как проклятый. У меня такое впечатление, что мы с тобой сильно подгадили себе этим переводом. Я имею в виду, в глазах издательства. Все поля каждой страницы черны от замечаний типа: опять пропуск, опять пересказ, опять сокращение, а это откуда, этого в тексте нет и пр<очее>. Все это я сейчас восстанавливаю — не всё, конечно, иногда бунтуюсь. Обрыдла мне эта Нортон, сил нет. Я должен сдать в понедельник, а еще половина рукописи.
7. С Детгиза сейчас ничего не получишь. До подписания в печать ОО еще далеко, а когда выйдет СБТ — неизвестно.
«Ангары» еще нет. Зато Громова с Нуделем написали колоссальный фантастический детектив «В Институте Времени идет расследование», где героями Аркадий и Борис. В Детгизе прочли, ничего не поняли и послали на рецензию Парнову и мне. Смотрю я на эту махину и дрожу. А мне еще рефераты японские делать.
Напиши примерно хоть, когда встречаемся.
Вот всё. Крепко жму, целую. Твой Арк. Всем привет.
Борис — брату, 12 февраля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Получивши твое письмо и, прежде чем сесть ответить на него, я принялся звонить. Имею сообщить следующее:
1) Первая часть ОО в «Неве» прошла цензуру. Без единой помарки. Теперь 10 марта должно ожидать сигнал, а 17-го номер поступит в продажу. Я рассказал Саше про Ивана Краснобрызжего, и он обещал, во-первых, выяснить у знакомых из «Журналиста», чья это рука и нельзя ли это смягчить, а во-вторых, поговорить со знакомыми из «ЛитГаз» о напечатании контрстатьи. Контрстатью он не прочь написать сам.
2). В Литфонде еще не все ясно. Мне предложили двухкомнатный номер на 19-е (по-моему, тот самый, где жил Саша Демьяненко, помнишь?). Я уклонился от согласия и попросил поискать иных возможностей. Обещали поискать. В общем, тебе надо ориентироваться что-нибудь на 17-е — 20-е. Уточнив ситуацию, я тебе телеграфирую или позвоню.
3). Перечитал то, что мы написали по «ВНИВ». Знаешь, вполне ничего. Сыровато, естественно. Но загнутено затейно. Каково-то разгибать будет! Надо скорее заканчивать для получения полной картины. По-моему, из этого получится неплохая вещь, когда подпустим туда бытописания и философии. Герой там у нас подкачал. Надо бы его сделать г<осподи>ном Аполлоном II. А у нас — не то. У нас — что-то вроде Банева II.
4). Не нравится мне, что у «Двух Хемингуёв» тоже фантастический детектив. Не похоже ли? Не будет ли ненужного параллелизма?
5). В ленинградской газетке «Смена» имеет место интервью с «обыкновенным вундеркиндом». Это студент матмеха не то 14-ти, не то 15-ти лет со странной фамилией Блюдце. Так вот это Блюдце заявило-таки во всеуслышание, что любимые его авторы-фантасты, сам понимаешь, Стругацкие.
Вот пока и всё. Жму ногу,
твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 12 марта 1969, М. — Л.
Дорогой Боб!
Сообщаю новости.
1. Старуха <т. е. Калакуцкая> отказалась подписать сверку в печать. Требовала: замены термина «Неизвестные Отцы»; замены энтузиазма на агрессивность; умягчения военного эпизода; упрощения состава подполья. Нина дала мне сверку с тем, чтобы я все это сделал к четвергу. Утром в четверг мы с Ниной поедем к старухе в санаторий со сверкой и покажем ей. Я только что всё закончил. Тошнит от усталости и отвращения. Заменил «Неизвестных Отцов» на «Огненосных Творцов». Энтузиазм вычеркнул, сделал небольшие замены. Военные эпизоды будем с Ниной отстаивать. Подполье буду отстаивать я.
2. Михайлов оставил «Мир» в покое. Фантастика там реабилитирована. «Саргассы» перепечатываются на машинке и вот-вот пойдут в производство.
3. В «Мол<одой> гв<ардии>» еще не был. Книга продается и, кажется, уже раскуплена. Ленка закупила 50 экзов.
4. Пришла «Ангара». Я забрал у Ариадны 12 экзов, могу еще 3–4 штуки. Напиши, прислать тебе (и сколько) или потерпишь до моего приезда.
5. Черновик «ВНИВ» прочитали Ленка и теща. Обе в совершенном восторге. Сейчас читаю Машке <Стругацкой>. Эта прямо писает от радости.
6. Встретил случайно Марка Поповского. Он едет в Ленинград, вероятно, будет звонить тебе. Встреться с ним обязательно. Он много интересного знает.
Вот пока всё.
Обнимаю, жму. Поцелуй маму и своих.
Твой Арк.
Борис — брату, 17 марта 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Имею сообщить тебе следующее:
1). Третий номер «Невы» вышел. Я только что звонил в редакцию, Саша сказал, что книжка лежит и что я сегодня могу поехать и забрать себе нужное число экземпляров. Сегодня же и поеду.
2). Отпиши, как кончилось дело с мадам. Твои действия я, естественно, одобряю и имею только два соображения: а) Нельзя ли оставить хотя бы «Неизвестных Творцов»? b) Если нельзя, то надо не «ОГНЕНОНОСНЫХ» вписывать, а «ОГНЕНОСНЫХ» — не то не влезет в ритм гимна. Надеюсь, ты это и сам заметил.
3). Перевертыш был уже и в Ленинграде. Р-р-раскупили мгновенно. В Лавку пока еще не приходил.
4). Третий номер «Журналиста» тоже вышел. Статья есть, и по словам читавших — статья мерзкая и глупая. Никак не найду этого номера. Как только раздобуду, сразу отдам Саше Лурье на предмет сочинения контрстатьи.
5). Был у Лешки. Мульт наш не приняли, но Лешка вроде бы почти заключил там договор на серию мультяшек «От Ромула до наших дней» (название условное) — об изменении человеческих представлений о красоте, о любви, о войне и т. д. С передачей ТББ другому лицу Лешка смирился, но сказал, что этим сценарием сейчас очень заинтересовался один ленфильмовский режиссер. Фамилию я его забыл (какой-то Файнбург-Рабинович), известно, что он молодой, талантливый и только что отснял фильм по Амосову — хороший фильм. Ему предложили работать на студии им. Горького, и он возжелал взяться за ТББ. По-моему, нам, впрочем, надобно держаться Шерстобитова, это вернее, хотя и халтура. Но и Файнбургу-Рабиновичу не надо отказывать, пока Шерстобитов полностью не определит свои намерения.
6). Я рассказал Лешке наш ВНИВ. Ему понравилось, и он посоветовал мне написать заявку на оригинальный сценарий. На Ленфильме это вряд ли пойдет, но Лешка берется отвезти это Марлену Хуциеву, на Центр<альную> Студию телевизионных фильмов. Там можно попытаться пробить. Денег меньше, но в то же время не мало — 6000 руб! Сейчас я сижу и пишу заявку, в среду отвезу ее Лешке. Как ты полагаешь?
Кстати, предлагаю другое название для повести и для фильма: «Дело об убийстве». А? По-моему, это лучше. Есть двусмысленность, и вообще...
7). Впрочем, поглядишь, что делается на Уссури, и руки опускаются. Ох, нехорошо это пахнет! Нехорошо!
Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Сегодня же еду заказывать путевку.
P. P. S. Да! Денег-то из МолГв все нет! Позвони им туда, христа ради, напомни, а то ведь путевку будет не на что выкупить.
Аркадий — брату, 21 марта 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Только что звонил в бухгалтерию «Мол<одой> гв<ардии>». Заверяют, что перевели тебе деньги на сберкассу, перевод состоялся 15 марта. Проверь, если нет — срочно сообщи. Если есть — тоже сообщи.
2. С мадам все хорошо. Откуда ты взял «огненоносные»? Неужто я так тебе написал? Конечно же, «огненосные». «Неизвестные» отстоять не удалось, это, видишь ли, ассоциируется с «могилой Неизвестного солдата». Одним словом, сверка подписана, все идет хорошо, тьфу-тьфу.
3. Статью Краснобрыжего читал и имею. В глаз. Ну и похабщина. Уже здесь пишут негодующие письма, статьи и заметки.
4. С кино так. От Шерстобитова ни слуху ни духу. А вот тот аспирантик, который хотел ставить Саймака, предложил интересную вещь. У него есть друг, некто Котов, в Госкомитете по кино, он профессиональный сценарист. Предлагает нам втроем писать сценарий по «ОО». Аспирантик тогда будет режиссером. Я дал им рукопись, когда они прочитают — состоится встреча, поговорим, я отпишу.
5. ВНИВ на заявку — хорошо. Валяй. Заглавие, пожалуй, ничеГё, но боюсь, наши напуганные испугаются «Дела об убийстве». Впрочем, можно, конечно, попробовать.
6. В «Мол<одой> гв<ардии>» остановили 17-й том БСФ (Шаров и Гранин). Из-за Гранина. Гл<авный> редактор якобы заявил, что Гранин вышел в нон-грата из-за какой-то новой повести, опубликованной в журнале «Север».
7. «ГЛ» из Магадана вернулись на щите. Похороны по 1-му классу: нет места, юбилейный год и т. д.
Вот всё пока. Сообщи для ориентировки, когда путевки.
Целую, жму. Привет Адке.
Твой [подпись].
Борис — брату, 24 марта 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Как видишь, я совсем обезбумажел, пишу черт знает на чем.
1. Надеюсь, журналы ты уже получил. Двадцать первого я ходил в бухгалтерию, получил наличными 230 руб, а тебе тогда же перевели. В сберкассе еще не был — рано.
2. На Краснобрыжего здесь Саша Лурье написал блестящий фельетон. Я читал и ржал как дурак. Но куда его пристроить — неизвестно. В «Неве» главный сказал: неудобно, ведь мы же печатаем Стругацких. В «Звезде»: неудобно, к нам приехал корреспондент «Журналиста», будет о нас писать. Саша связался со знакомым из ЛитГаз, тот сказал: присылай, я покажу главному, но — вряд ли; не то сейчас время, чтобы спорить с «Журналистом». В общем, вскорости я тебе этот фельетон перешлю, а ты попробуй еще использовать Димкины <Биленкина> связи в Комсомолке (чем черт не шутит! Все-таки МолГв — их издательство) и И. Соловьеву в «Лит<ературной> России».
3. Заявку на ВНИВ мы с Лешкой написали. Он будет пытаться пропихнуть. И ОО он тоже будет пытаться пропихнуть. Все это, конечно, отнюдь не исключает твоих усилий.
4. Теперь о путевках. Дело, брат, осложнилось. Во-первых, плохо с путевками, но это еще полбеды. Хуже, что от нас ушла наша тетка, и теперь не с кем оставлять Андрюху. Положение неясное. Давай-ка подождем ориентировочно до 1 апреля, мы тут повесили объявление, может, кто-нибудь придет. В крайнем случае придется писать у меня. Неуютно, но что делать? На этот случай хорошо бы иметь две машинки. В общем, давай пока подождем. Время в общем терпит, договора, как я понимаю, пока все равно нет.
5. Ты слыхал, что учинил Якир сын Якира? Он послал в «Коммунист» статью с 18-ю формальными уголовными обвинениями против Сталина, снабженными соответствующими ссылками на УК. Потребовал опубликовать и опровергнуть. В противном случае, заявил он, я подаю на Сталина в суд, посмертно.
Вот и всё пока. Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет!
Аркадий — брату, 27 марта 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Журналы я получил, большое спасибо. Деньги, вероятно, на с<берегательной> к<нижке>.
2. В редакцию «Мол<одой> гв<ардии>» поступило несколько писем и статей на Краснобрыжего. Есть интересные. Буду ждать фельетон Лурье, попробуем что-либо сделать. Кстати, отрицательный результат тоже будет кое-чего значить.
3. ЦК ВЛКСМ принял решение провести в октябре всесоюзную конференцию писателей-фантастов. Есть уже указание Секретариата КСМола и разрешение Большого ЦК. Мнится мне, что цель этого совещания будет та же, что у совещания в Комитете по печати в 66-м. Но там цель не достигнута, а здесь ее так или иначе достигнут.
4. Пришла неприятная информация. Томана вызывали в Комитет по печати и предложили написать разгромную статью на повесть Стругацких, «опубликованную не в Москве» — видимо, имеется в виду СоТ. Томан наотрез отказался, заявив, что считает Стругацких талантливыми писателями с небольшими вывихами и в дело это влезать он не будет. Тогда это поручили Болдыреву, нынешнему секретарю партгруппы М<осковской> О<рганизации> С<оюза> П<исателей>. Посмотрим. Мне это все до лампочки, если не заденет дело с ОО. Тебе, наверное, тоже.
5. Девис предложил срочно переводить Хола Клемента — эта повесть будет центральной в сборнике «Братья по разуму». Срочно напиши на нее аннотацию и вышли мне (укажи листаж).
6. Насчет встречи — что же, будем ждать. Надо перебелить повесть в один прием. Там 166 стр., 17-ти дней будет за глаза достаточно. В крайнем случае будем работать у тебя и у мамы, а машинку будем возить. Не инвалиды, не сломаемся. Одним словом, буду здесь заниматься своими делами, а ты, когда найдешь нужным, дай сигнал. Я сразу приеду.
Адке привет. Жму ногу, твой [подпись].
Борис — брату, 29 марта 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Посылаю тебе аннотацию и контрфельетон Саши Лурье.
2. По поводу Клемента: я перевел что-то около половины повести. Это дало 93 страницы на машинке. Вероятно, листаж надо указывать — 10 листов. Меня несколько беспокоит, что самой книги у меня нет. Она у тебя?
3. С контрфельетоном поступай по усмотрению. Прежде всего его надо бы размножить, а моя машинистка занята. Попробовать надо в «Комсомолке» через Димку и — идея Мишки Хейфеца — в «ЗС» через Романа <Подольного>. И в любом случае распространить как можно шире. Я точно знаю, что из Ленинграда пошло два протеста в «Журналист» и в ЛитГаз. Возможно, пойдет и третий — из Пулкова. Мишка потребовал на секции, чтобы секция тоже отреагировала. Меня не было, не знаю, чем кончилось.
4. Да! Я тут был в «Неве». Кривцов, завотделом прозы, очень просил повлиять на мадам, чтобы оставить Неизвестных Отцов. Я пожимал плечами, но он, конечно, прав — Детгиз ставит себя в идиотское положение: ведь «Нева» имеет тираж в два раза больший. Попытайся все-таки что-нибудь предпринять через Нину.
5. Кстати, насчет сборника «Братья по разуму» — ты не забыл, что у нас есть перевод «Сократа»? Зарабатывать так зарабатывать.
6. Заявку на сценарий ДоУ мы с Лешкой написали и носили к Рохлину. Противу ожидания заявка ему понравилась. Он попросил сделать несколько вставочек и нести официально. Завтра еду к Лешке, в понедельник сдадим исправленную заявку. Чем черт не шутит! Глядишь, и получим 25%.
7. Что касается новой атаки Чхиквишвили, то мне почему-то кажется, что это все-таки не СоТ, а УнС имеется в виду. Впрочем, это несущественно.
8. Сейчас бешено ищу домработницу. В крайнем случае, будем работать как договорились. Думаю, что в течение ближайшей недели все будет ясно. Сообщу немедленно.
Вот пока и всё. Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське — привет!
P. P. S. Имей в виду на всякий случай: Саша Лурье согласен для пользы дела на любые сокращения и смягчения. Надо будет только его предупредить.
Аркадий — брату, 26 апреля 1969, М. — Л.
Дорогой Боб!
1. В «Мол<одой> гв<ардии>» нас (равно как и Шефнера, и Подольного) перевели из основного плана в резерв. Как говорит Бела, Ганичев и Ко требуют от авторов «концепции», а без концепции этой издавать впредь никого не будут. Что за «концепция» — Бела объяснить не может, ну а я подозреваю, что речь идет о прямых и недвусмысленных подлостях.
2. В Детгизе всё благополучно. СБТ ожидают либо вот-вот, либо в начале следующего месяца.
3. Наши люди были наверху. Впечатление отрадное, то есть до такой даже степени, что, возможно, появится шанс дать в рожу дураку Ганичеву. Честно говоря, я теперь уже не верю, что может появиться пашквильная на нас статья, а вот возможность появиться статье за нас — увеличивается.
4. В понедельник встречаюсь с Борецким по поводу сценария ОО.
5. Ждало тут меня письмо от Василия Журавлева — помнишь, режиссер? Мосфильм дал ему санкцию на переговоры с нами по поводу какого-нибудь фильма. Я вызван на переговоры с ним и с дирекцией на вторник.
6. Во вторник же, но вечером, состоятся переговоры в ЦДЛ по поводу конкурса на лучший космический фантастический фильм, затеянного какими-то очень высокими инстанциями. Организатором конкурса назначен представитель этих инстанций, Володя Григорьев. Переговоры будут идти совместно с секцией критики.
7. ДоУ пока на машинке.
8. Средне-Уральское книжное издательство (Свердловск) издает в 70-м году сборник фантастики. Нас приглашают участвовать, но объем — всего 1–1.5 печатных листа, да еще чтобы нигде не публиковалось. Что делать?
9. Как ты знаешь, СовПис вернул нам УнС. Сопроводительное письмо — образец самого махрового хамства. Они, видишь ли, с сожалением констатируют, «что попытки найти общий язык между авторами и издательством завершились неудачей». Подписано Вилковой (зав<едующей> ред<акцией>) и Левиным. Увидишь Лешку Германа — передай, что его Левин — самая обыкновенная грязная продавшаяся сволочь.
Вот, кажется, всё. В «Мире» еще не был. Завтра буду у Нины, она сообщит новости. Завтра же зайдет ко мне Исай Лукодьянов. Все шлют тебе приветы.
Аз же целую тебя и жму, а равно передаю все существенное маме и Адке.
Твой Арк.
Борис — брату, 28 апреля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Отвечаю сразу же по получении.
1. Был в Ленфильме, подписал договор на сценарий ДоУ. Теперь дело за Голованью. Мне сказали, что она в принципе не возражала (что и позволило подготовить договор), но оставила за собою право до визирования договора задать несколько вопросов авторам. Все считают, что дело ОК, но — посмотрим. Сейчас Головань заболела, и все отложится, по-видимому, до после праздников.
2. ДоУ и у меня в перепечатке. В ближайшее время встретимся с Сашей и обсудим план действий. Очень мне хочется, чтобы Попов заключил договор, не читая рукописи.
3. Радости наши по поводу хорошей рецензии в ЛенПравде оказались несколько преждевременными. Я беседовал с Брандисом, и оказалось, что к нему из ЛенПравды не обращались. Но на перевыборном собрании к нему подходил Попов и спросил: «Не обращались ли к вам?» «Нет», — сказал Брандис. «Странно, — сказал Попов. — Мы неделю назад с ними договорились. Сначала хотели попросить Гора, но тот отказался, сославшись на то, что он член редколлегии и ему неудобно. Тогда решили обратиться к вам». Но с тех пор, сказал Брандис, ничего не произошло. Надо понимать, решили не связываться.
4. Дмитревский, как выяснилось, на собрании говорил хорошо: обматерил Краснобрыжего. Дабы поощрить сей порыв, я ему позвонил, и мы побеседовали. Очень мило все было. Выяснилось, что по заказу «Коммуниста» он с Брандисом пишет сейчас сугубо теоретическую статью о фантастике — «без имен и без названий». Намерен и там лягнуть «фельетонную критику».
5. В Лавке встретился с колченогим Граниным. Побеседовали о том о сем. Он попросил почитать УнС, дал телефон. Хочу теперь встретиться с ним и попытаться понять, что он за человек.
6. Жалко, что ты поподробнее не отписал, кто был наверху и из чего складывается отрадное впечатление. Обязательно напиши и с подробностями. Такие новости надо широко распространять!
7. Да! Срочно вышли мне свои паспортные данные и адрес сберкнижки. Это надо для договора в Ленфильме. У меня, оказывается, все это есть, но со старых времен. Не поменялось ли?
8. Письмо из Свердловска я получил тож. Есть предложение: послать им «Бедные злые люди» и «Первые люди на первом плоту» (последние, правда, опубликованы в «Костре», но из письма ясно, что они, возможно, и не откажутся — все-таки публикация чисто ленинградская).
9. Киношные договора заключай направо и налево без разбора. А там что будет, то и будет.
10. По поводу СовПиса и УнС. Ох, хорошо было бы закатить скандальчик! Я надеюсь, переписка наша с ними у тебя сохранилась? Вот собрать бы все это и пожаловаться в Секретариат. Как это так — «попытки найти общий язык завершились неудачей»? Где они, эти попытки? Судя по письмам авторов, авторы были готовы на все, но их даже не вызвали на переговоры! Толку от этого, скорее всего, не будет, но задницу Вилковой наперчить можно было бы неплохо.
Ну вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет!
P. P. S. Слушай, а не написать ли нам что-нибудь антимаоистское? Бедная разрушенная страна, дикие обычаи, заплывы великого фараона и т. д. Есть где развернуться и, по-моему, есть шансы сейчас это пробить. Вот подумай-ка. Имей в виду: Ромму разрешили ставить антикитайский фильм. Ефремова тоже приветствуют, надо думать, из-за этого. Кстати, позвонил бы ты ему. Он, по словам Дмитревского, считает, что вы в ссоре. Но ведь вы не в ссоре? «Об-б-бижается н-н-на меня з-за что-то А. Н.! Н-не понимаю, з-з-з-за что?»
Аркадий — брату, 4 мая 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
С праздниками этими, да еще с переводами по катализаторам графитизации... сам понимаешь, зашился малость. Но — отшился, отвечаю.
1. ДоУ у меня так и не успели перепечатать. Сильно надеюсь, что на неделе все уже будет, тогда отнесу Ревичу, а тот — в «Дружбу народов», а первый экземпляр — в «Мол<одую> гв<ардию>», хоть нас и вынули там из плана.
2. Паспортные данные: XXX-СА № 627152, выдан 123 отд<елением> гор<ода> Москвы, дата выдачи 28 мая 1968 г. Сберкнижка: Гострудсберкасса № 5278/01124 Киевского р<айо>на гор<ода> Москвы, счет № 979.
3. Приходил Борецкий, заявка на ОО ему понравилась, понес ее своим в Комитет. Позавчера звонил, сказал, что двум заявка тоже очень понравилась (Котову, о котором я тебе говорил, и еще Тарасову, это редактор объединения так наз<ываемых> совместных фильмов в Госкомитете). Оба нас ценят.
4. Ходил на свидание с Журавлевым, а свидание состоялось у его друга, главного редактора Мосфильма (курьеры, курьеры, чай в кабинет и пр<очее>). Зовут Соловьев Василий Иванович, это наш мосфильмовский Головань, так я понял. Он там ненадолго, всего на годик, но хочет за этот год выпустить Стругацких, просит сценарий на что угодно фантастическое. Я что подумал? Дам-ка я им ТББ, а? Пусть пока читают, а ты тем временем подкинь идейку мне, а я напишу заявку на самостоятельный сценарий. У меня есть одна идейка, но на полнометражный фильм не тянет.
5. Имело место совещание в составе зам<естителя> пред<седателя> Комиссии пропаганды космических исследований, Володьки Григорьева — его зама по худ<ожественной> части, Севера, Мишки Емцева и меня. Говоря коротко, решили вот что: 1. Пробный объединенный сценарий с авторством Гансовского, Григорьева, Емцева-Парнова и Стругацких, в котором будет играть Герман Титов — это в ближайшее время. 2. Семинар писателей и сценаристов где-нибудь в Репине, дней 20, с показом фильмов и инструктажем специалистов (все участники по допускам), а затем закрытый конкурс на лучший сценарий. Пока я начну с ними работать, а ты тоже подумай.
6. СБТ вышла, деньги, говорят, перевели. Посмотри.
7. Звонили из «Детской литературы» со слезницей: просят написать на пол-листа бодягу «Как мы пишем». Я дам согласие, как ты полагаешь? Неужто не напишем что-нибудь смешное?
8. СовПис и УнС — к дьяволу, не надо никаких скандальчиков. Толку никакого, а времени потеряем много.
9. Вчера с Ленкой гостили у Ариадны. Был там Марк Сергеев — отв<етственный> секр<етарь> «Ангары» (бывший). Рассказал, как это было. Формулировка: за опубликование политически вредной книги «Сказка о Тройке». Как ни странно, основные обвинения шли по монологу Клопа. Ты что-нибудь понимаешь?
10. Наверху был Шилейко, имел обширную беседу с неким Овчаренко, это один из заместителей Кириченко, и куратором Мол<одой> гв<ардии> из ЦК ВЛКСМ. Все читали, все знают. Восхищаются «Стажерами», ТББ хотели было объявить чуть ли не государственной классикой, но потом, оказывается, им указали на фразу «это нарушит чистоту эксперимента» (ума не приложу, откуда эта фраза?), и все рухнуло. Неодобрительно относятся к УнС и враждебно к СоТ. Договорились писать статью против Краснобрыжего, это уже после праздников. Вернее, про суть фантастики, а там лягнуть и этого подонка. Писать будет, видимо, Шилейко, а они пройдутся кистью мастера и, возможно, подпишут.
11. Звонил Ефремову, буду у него после праздников.
12. Насчет антимаоистского — надо подумать. Может быть. Ужо.
13. Смотрел я «Рублева». Шел с предубеждением, даже с неохотой. А посмотрел — по сей день дитя окровавленное в глазах. Это, понимаешь, даже уже и не кинематограф. Что-то совсем новое или забытое древнее, и ужасной мощи. Постарайся добиться посмотреть.
14. Вчера весь день до вечера сидел и вычитывал верстку «Саргассов». Быстро обернулись, а?
Вот, кажется, всё. Много, не так ли? Поворачиваться не успеваю.
Обнимаю, жму. Твой Арк.
Привет Адке и пацану.
Борис — брату, 6 мая 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Как раз сегодня вызвала меня Головань. Имела место беседа, длившаяся в общей сложности полтора часа. Полчаса мы говорили о деле, остальное время — беседовали за жизнь. Коротко говоря, все свелось к двум конкретным требованиям главной редакции: а) Пришельцы должны быть симпатичны советскому зрителю, и б) Инспектор не должен быть одинок, не должен противостоять всем прочим людям (ибо иначе возникает ситуация, чреватая аллюзиями и ассоциациями, т. е. критика своевольного и злого начальничка). Я со всем соглашался, и все кончилось хорошо. Договор будет подписан, и аванс будет выдан. Правда, возникли тут трудности в связи с тем, что у тебя переменились и паспорт, и сб<ерегательная>/книжка, но это все преодолимо, я уже принял меры. А пропо, сообщаю, что мадам была очень мила, очень лева и очень возмущалась как новой линией «Журналиста» вообще, так и выпадом Краснобрыжего в частности.
2. «Неву» с ОО я тебе достал, так что можешь свой номер спокойно дарить Ниночке-благодетельнице.
3. С Сашей Лурье я пока не общался. Во-первых, еще не готова перепечатка, а во-вторых, он заболел гриппом.
4. Всю твою деятельность, связанную с кино, одобряю оптом. Дать ТББ Журавлеву — идея хорошая. Мыслей насчет оригинального сценария у меня нет, но можно пойти на любую инсценировку, например, ДР, или ПкБ, или «Извне» (очень завлекательный мог бы быть фильм!). Об оригинальном сценарии я, конечно, буду думать, но более всего меня сейчас заботит ускорение оборачиваемости оборотных средств (УСКООБОБОСР). Деньги же лежат под ногами — наши повести, наши рассказы, все это годится в дело!
5. «Как мы пишем вдвоем» конечно же напишем! Соглашайся. Я приеду же к тебе в июне-июле, вот и напишем.
6. В общем, это пока и всё. Тем более что только что позвонили с Ленфильма, просят приехать, переписать договор в связи с изменением твоих данных. Еду.
Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет!
P. P. S. Послал ли что-нибудь в «Уральский следопыт»? Или куда там?..
P. P. P. S. Да! Обязательно раздобудь для меня экз. СБТ. А то где я его достану?
Борис — брату, 8 мая 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Шлю письмо вдогонку.
1. Вышли поскорее справку о детях. Заодно напиши полный адрес своей сберкнижки (улица, дом) — я опасаюсь недоразумений.
2. ДоУ наконец перепечатали. После праздников пущу в дело.
3. Когда (примерно) выйдут «Саргассы»? И какой мне псевдоним соизволил выбрать Девис? И как дела с Клементом?
4. Какие у вас планы? Когда можно будет приехать так, чтобы никому не мешать?
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет и любовь.
Аркадий — брату, 12 мая 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Пока собирался тебе отвечать (всё праздники да праздники, новостей никаких), пришло второе письмо. Ну, сейчас, слава богу, праздникам конец, кое-что стало известно.
1. Верстка ОО находится в Главлите, наступил великий час. Нина предупредила уполномоченного, что, за исключением одной части, вещь печатается в «Неве». Он еще не начал читать — на сегодняшний день — но не сегодня-завтра начнет. Да будет над нами милость Господня!
2. Киношники пока еще не давали о себе знать.
3. В «Уральский следопыт», а точнее — в Свердловское издательство, еще ничего не посылал. Ужо найду материалы, тогда пошлю.
4. Справку о детях высылаю. Адрес сберкассы — Москва Г–59, Бережковская наб<ережная> дом 8. Не знаю, зачем это, но пусть.
5. Сегодня отнес ДоУ — один экз. Жемайтису (Бела больна), один — Ревичу (он будет посредником между нами и «Дружбой народов»), один — Нине Матвеевне (потом она даст Ариадне).
6. «Саргассы» выйдут, вероятно, в июле. Псевдонимы, присланные тобой, Девис одобрил все. Я поставил «С. Витин». Договор на Клемента (а равно и на наше предисловие к «Саргассам») был при мне отпечатан, я уже подписал.
7. Относительно твоего приезда. Скоро тесть возвращается из санатория, а поскольку его заместитель уходит в отпуск, тесть будет в Москве до его возвращения, то есть до середины июня. Приезжать ты можешь, конечно, когда хочешь, однако, зная твои привычки, полагаю, что тебе больше всего будет личить приехать в свободную комнату. Значит, во второй половине июня.
8. Жемайтис предлагает совершить поход к Камшалову в ЦК ВЛКСМ. Иначе этот болван Ганичев их заклюет. Выбрасывают из 17-го тома Шефнера (его, кстати, Жемайтис вызвал, он приедет завтра), не пропускают сборник «Фантастика-68», да мало ли что! Решили пойти в таком составе: Жемайтис, Бестужев-Лада, Рим <Парнов>, Ариадна, я и еще кто-нибудь. Это, кстати, и в предвидении готовящегося якобы в ЦК ВЛКСМ совещания по фантастике.
Вот пока всё.
Жму, целую. Твой Арк. Привет Адке.
Борис — брату, 14 мая 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
У меня, как и у тебя, никаких окончательных новостей нет.
1. Давал Лешке читать ДоУ. Он читал с удовольствием, готов работать, но, впрочем, считает, что фильм из этого будет сделать трудно. Сценарий же сделать, по его мнению, можно, а для начала и это не плохо. Начнем с ним работать, вероятно, через неделю, когда он разделается с прочими своими обязательствами. Не помню, говорил ли я тебе, что мы с ним условились: он будет работать за четвертую часть всех гонораров, сколько бы мы их ни получали по данному сценарию. Выплачивать, естественно, буду ему я, а потом мы с тобою разберемся. Я еще не теряю надежды, что и ты включишься в аналогичные труды у себя в Москве.
2. Вчера отнес ДоУ в «Неву». Будем посмотреть. Агентура доносит, что ситуация не слишком благоприятная. ОО, правда, пользуется большим успехом, но Гор <...> ходит по редакции и всем ноет, что к Стругацким надо присматриваться повнимательнее, что атака на них — он имеет самые достоверные сведения! — ведется с большого верху и поэтому печатать можно только что-нибудь выдающееся, особенное, а иначе лучше не связываться. Пока он ноет это на уровне Саши и Кривцова, не думаю, чтобы он говорил так с Поповым, но, по-видимому, если Попов станет говорить по поводу ДоУ, что это малозначительная вещь, что это аполитично и т. д., Гор кивнет и всё <...> загубит. Вот в четверг будет сборище, и я ему <...> вставлю фитиль — вежливенько, конечно, вручая перевертыш с трогательной надписью, но обязательно проедусь по его поводу. <...> В «Неве» я, естественно, развожу панику, что «Дружба народов» рвет у нас ДоУ из рук и что надо срочно заключать договор, что Аркадий имеет обязательства перед Баруздиным и рассчитывать можно только на то, что «Нева» заключит договор раньше — я ведь, конечно, патриот родного города и ленинградского журнала, а потому... Не знаю, насколько это подействует (думаю, что мало), и если у тебя представится возможность заключить договор с Др<ужбой> нар<одов> хоть на конец 70-го, заключай, не колеблясь ни секунды.
3. Денег за СБТ пока не получил.
4. Как тебе нравится «Огонек»? Мне тут умные люди рассказали, что Иван Дроздов — член группы Солоухина — славянофилы, мать их за ногу, борцы за свободу слова справа. Сейчас они написали и выдают понемногу целую серию статей в целях идейного оформления своего течения. Говорят, в «Коммунисте» лежит статья, где они доказывают, что так называемая «одесская литература» (Бабель, Катаев, Мандельштам и пр<очие>) не есть литература русская. Так что мы тут, по-видимому, попали просто по национальному признаку. Между прочим, ЛитГаз ответила и Саше Лурье, и Мише Лемхину на их возмущенные письма по поводу Краснобрыжего. Вежливые ответы. Суть: ЛитГаз не может сейчас вступать в новую (!) полемику, но понимает, сочувствует, уже откликнулась (см<отри> отчет о заседании Совета по критике) и, может быть, откликнется и еще.
5. Горячо молюсь Главлиту за ОО.
6. Пойти к Камшалову — хорошее дело. Прощупать почву и объяснить преданность. Ведь ни хера же не понять. Вот и Шилейко говорит, что, вроде, не так уж и плохо к нам относятся в Отделе пропаганды. Кто же гадит?
7. Прочитал вчера Абэ «Совсем как человек». Это, конечно, не то. Все-таки эти японцы какие-то не такие. Не пойму даже, в чем тут дело. Во всяком случае, Абэ снова натолкнул меня на ту нашу мысль — помнишь? — о человеке, агенте Интеркосма. Ей-богу, здесь есть какие-то просторы. Смутно ощущаются возможности поговорить и о совести, и о желаниях человеческих, и об эгоизме, и об отчужденности, и все это — на добротном сумрачном фоне. Может быть, просто все дело в том, что опять хочется писать. Вот нагряну я к тебе в час назначенный, будем ковырять Клемента и поговорим.
Ну вот пока и всё. Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 16 мая 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Поздравляю, Главлит пропустил ОО благополучно, без единого замечания. Книга ушла в типографию. По словам Нины, производственный отдел сообщает, что хотя книга запланирована на третий квартал, возможно, найдется щель для выпуска ее во втором, т. е. в июне-июле.
2. Относительно ДоУ. В «Мол<одой> гв<ардии>», как всегда, читать не торопятся. Жемайтис еще не читал. Во всяком случае, мне не звонил. Читали Ревичи, Нина Беркова и Ариадна. Возможно, Биленкины тоже читали. Должен сказать тебе, что отношение к этой вещи холодноватое. Да. Интересно. Всё. Ревич, позвонив, вообще ничего не сказал о своем впечатлении, а только осведомился, не изменил ли я своего намерения дать ее в «Дружбу». Я сказал, что не изменил. Он сказал, что тогда будет с ними говорить, а поговоривши, позвонит мне. Три дня уже звонит — не дозвонится. Зато звонил Подольный. Он прочитал ДоУ в «МолГв» и загорелся дать эту вещь у себя в «З-С». Но он может только шесть листов. Я не стал прямо отказываться, а попросил отсрочки на полтора месяца.
3. С кино пока никак не продвигается. Журавлев не звонит, Борецкий тоже. Сегодня встречаемся коллективом сценаристов-любителей для совещания по делам конторы Володи Григорьева. Вообще, надо всё не так. Надо нам обзавестись в Москве хорошим приятелем-режиссером, которому все известно, вроде твоего Лешки. Только тогда имеет смысл что-то предпринимать всерьез. Тогда можно будет писать самостоятельный сценарий и прочее.
4. Звонили из «Детской лит<ерату>ры», напомнили. Я сказал, что жду твоего приезда, что статью сдадим в конце июня. Там, по-моему, обрадовались.
5. Деньги за СБТ перевели тебе и мне 6-го мая. Ты потерял 38 руб. на переводе. Какова сумма!
6. Дроздова-Краснодрищего с Солоухиным видал в гробу ... тапочках. А Гор — сволочь. Можешь ему от меня это передать. Это и есть настоящие — объективные — враги. Я теперь, когда встречаю таких доброжелателей, матюгом их пугаю.
Вот пока всё.
Жму и целую, твой Арк. Привет Адке.

Борис — брату, 22 мая 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. В «Неве» читали ДоУ Саша и Семенов (главный художник). Отношение тоже холодноватое. Саша считает, что мы перехватили с аполитичностью. Под предлогом полной аполитичности могут отклонить. Неясно, каким образом пришельцы, создавшие столь неотличимых от людей роботов, оказались обмануты гангстерами. Неясны еще некоторые детали, помельче. Основная идея Саши такова: признавая все недоделки и обещая их устранить (напирая на то, что устранить их несложно), заключить договор и вырвать 25%. А там — как бог даст. Аванс не отберут. Я не возражал, тем более что и эту программу-минимум выполнить будет не просто. Что требуется от тебя? Во-первых, Саша предлагает для придания повести политического оттенка ввести вместо гангстеров какую-нибудь крайне правую террористическую организацию. Это, кроме прочего, будет лучше объяснять, как обманулся Мозес. Я возражаю, но не очень. А ты? Во-вторых, ты когда-то дал хорошую легенду, как обманулся Мозес. Я эту легенду забыл. Вспомни (или придумай заново) и отпиши. Мне это может пригодиться при разговоре с начальством.
2. Явная неудача с ДоУ должна нас кое-чему научить. Именно: мы находимся с тобою в таком положении, что всякое наше отступление вызывает неприязнь и правых, и левых. Отступать нам нельзя. Нельзя писать того, о чем писать не слишком хочется. Мы (собственными стараниями и стараниями общественности) возведены в ранг политиков и идеологов, а ноблес, сами понимаете, оближ. Мы, конечно, все это еще обсудим, но уже сейчас нам надлежит начинать медленно звереть и готовиться к следующему настоящему прыжку. Апокалипсис! Апокалипсис! Все ждут от нас Апокалипсис! Халтурщиков из нас не вышло, надо переквалифицироваться в Солженицыны.
3. Между прочим, ОО включен в список десяти лучших ленинградских произведений последних лет. Это решение секции критики. На следующей неделе Саша будет делать на этой секции доклад об отборной десятке.
4. Насчет ДоУ в З-С могу сказать только, что завотделом прозы нового журнала «Аврора» просил ДоУ почитать и обещал (если подойдет) напечатать 8 листов. Я думаю отнести. Посмотрим.
5. Очень рад за ОО. Скорей бы!
6. С Лешкой работать еще не начали. Скоро начинаем.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
P. P. S. «Нева» устами Кривцова обещала разродиться с решением в течение 10–15 дней. Хорошо бы получить за это время отклик из «Дружбы народов». Нажимай на Ревича, не стесняйся.
Аркадий — брату, 25 мая 1969, М. — Л.
Дорогой Боб!
1. ДоУ. Да, отношение холодноватое. Я вплотную беседовал с Ревичами и Биленкиными, все сходятся, что очень мило, но вообще-то Стругацкие зря потратили время и талант. Ожидается большее. Дал Манину, ответа еще не получил. Один Шилейко читает, перечитывает и цитирует, и требует, чтобы мы на всех наср... и делали так, как нам кажется лучше, и впредь. Обещания своего поговорить с «Дружбой» Ревич до сих пор не сдержал. Экзы бездельно лежат у меня по-прежнему. От Жемайтиса ответа нет, но я чаю, что он тоже будет против, во всяком случае — пассивно. Бела обещала прочитать ко вторнику. Кстати, во вторник я встречаюсь с Бестужевым и будем совещаться насчет книги о коммунизме.
Теперь о том, почему Мозес мог так обмануться. Вот что, примерно, отвечает на этот вопрос инспектора наш Симон Симонэ: «Строго говоря, мы не можем сказать, что Мозес обманулся. Мы не знаем, какой он на самом деле. Что там скрывается в его скафандре-оболочке. Может быть, бесформенная груда плесени. Может быть, непредставимая конструкция из фтора и других материалов, боящихся кислорода. Представим себе, что они долго наблюдали нас извне, старательно измерили наши физиологические и психические потенциалы. Этого вполне достаточно, чтобы соорудить роботов и самоходные скафандры, хорошо имитирующие асоциальное поведение. Попытки разобраться в политической и социальной жизни оказались достаточно безнадежными. И это не удивительно: 70% аборигенов Земли неспособны разобраться в этих вещах, так что уж говорить о мыслящей плесени. Из радиоперехватов и перехватов телепередач, сами понимаете, толку добиться можно лишь немного. Для начала проще всего им могло показаться включиться в самые примитивные организации подпольного типа с самыми ясными эгоистическими (т. е. почти биологическими) целями — напр<имер,> гангстеры. Их, кстати, всячески прославляют телепередачи, а их рефлексы в высшей степени несложны. С самой общей точки зрения это не было ошибкой. Представим себе, что для более близкого ознакомления с жизнью акул некий естествоиспытатель соорудил подводную лодку, хорошо имитирующую все повадки и физиологические свойства акул, забрался внутрь и затесался в акулье стадо. Естественно, чтобы не выделяться, он будет рвать кишки у несчастных китов, глотать бутылки и разграблять рыбачьи сети. И только если его вытащат на палубу корабля разозленные моряки, он, как бы этого ни хотелось ему избежать, заорет изнутри: «Братцы, отпустите душу на покаяние». Если среди акул есть политические организации, враждующие группировки на моральной основе, ему долго не удастся в этом разобраться. Примкнет же он к той группировке, которая не потребует от него сложных решений, к той, которая считает, что нужно рвать, глотать и грабить... Вот в таком духе. С другой стороны, если даже пришельцы и знали о землянах чуть больше, что бы им бросилось в глаза? Что одна часть землян, видимо, наиболее дееспособная, судя по ее активности, всячески ограбляет другую часть, явно менее дееспособную. Сделать простой вывод о том, что это есть форма существования человечества, — ничего не стоит. Так почему бы не избрать в качестве отправного пункта ту группу землян, которая практикует эту форму существования в наиболее чистом и явном варианте? Лишь бы не убивать — и этот лозунг они провели в жизнь, ибо не стали влезать в нашу жизнь в ее кризисное время, когда были мировые войны».
Вчера я был у Ариадны, поговорил с нею. Она обещала переговорить с «Юностью» и с «Дружбой» сама. Но, видимо, раньше среды я результатов не узнаю. Вот и всё про ДоУ.
2. Дела киношные. Поскольку Журавлев так и не дал о себе знать, я плюнул на этику и отдал ТББ Юре Борецкому, чему он страшно обрадовался. А когда он зашел за сценарием, я по его просьбе быстро набросал ему киносюжет для киноновеллы, который тоже ему очень понравился. Коротко говоря, вот что он мне сообщил через два дня: либретто киноновеллы (банальщина, здесь не стоит рассказывать, приедешь — ужо) благосклонно приняли в телеобъединении «Экран»; ТББ подан в Студию киноактера как заявочный столб, сперва его будут ставить в Театре киноактера — на сцене (тоже деньги!), а затем и в Студии, как кино. Уточнения последуют сегодня, я буду у него ужинать в компании с молодцами из Госкомитета по кино. Что же до сценария ОО, то это своим чередом, Борецкий предлагает управиться сначала с ТББ, а затем приступить к ОО.
Разработка сюжета коллективного фильма о космонавтах идет довольно успешно. Соответствующее министерство спит и видит развернутую пропаганду в кино, по словам В. Григорьева, уже установлены связи с Госкомитетом по кино. Но тут все еще очень неопределенно. Как и везде, впрочем.
3. Получил ли ты деньги за СБТ?
4. Перевожу «Огненный цикл» с великим кряхтеньем. Неохота — страсть. Но — перевожу. К твоему приезду все-таки, вероятно, не кончу. Плевать. Там все легко.
Ну, вот так-то. А где экзы № 5 «Невы»? Теперь мне четыре штуки, да еще один экз № 3, 4.
Целую, обнимаю, твой Арк.
Привет Адке.
Холодина у нас — сил нет. Сегодня ночью все замерзло, а у нас гады горячую воду отключили.
Борис — брату, 28 мая 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Письмо твое получил еще вчера, но отвечаю сегодня — после поездки в «Неву».
1. В «Неве» еще ничего не ясно. Прочитал Кривцов. Суждений никаких не высказывал (а допрашивать я его не стал), сообщил только, что согласен с мнением Саши переделать гангстеров на каких-нибудь фашистов-террористов-реваншистов (для придания политической окраски) и что в ближайшее время передаст рукопись Попову, который всё и решит. В связи с изложенным нам надлежит иметь в виду, во-первых, то, что Попов читает долго и нудно (ОО он читал, как известно, 100 дней), а во-вторых, как доносит агентура, вчера в Смольном состоялось совещание, посвященное военно-патриотическому воспитанию, и там несли Гранина и ВНМ. Наконец-то я понял, чем им не нравится эта невинная повестушка: мы подняли руку на слово «патриотизм»! Докладчик (некто Глинкин, литкритик, бывший левый, ныне правый) заявил, что хотя авторы и не называют страны, «но, во-первых, все герои говорят по-русски...» Сам понимаешь. Ну ладно. Посмотрим, что из этого выйдет. А ты нажимай на Севку без пощады! Мне очень трудно — не иметь возможности небрежно обронить: «Да... В «Дружбу народов» мы уже отдали... Такому-то и такому-то нравится...»
2. С Лешкой мы всё еще не работаем, но аванс уже получили. Ты, надеюсь, тоже. Лешке я передал согласно уговору четверть (350), в том числе 175 с тебя, так что я теперь должен тебе какую-то чепуху — рублей 120.
3. Деньги за СБТ получил. С большим наслаждением. А также получил с «Невы» остатки. И еще кооператив вернул нам 17 рублей 47 копеек, так что я теперь в значительной степени успокоился и воспрянул.
4. И как только я воспрянул, мне пришла в голову идея, и мне пришел в голову сюжет. Писать не буду, поговорим лучше тет-на-тет, но я тут в одиночестве поворачиваю в голове эту идею так и эдак, и мне пока нравится. Это некая смесь из идеи «Скучных пустяков», идеи завербованного пришельцами человека и, если угодно, «Кракена». Никакие идеи не пропадают даром. Всё в ход идет. Мечтаю только о том, чтобы тебе это понравилось так же, как и мне.
5. Номера «Невы» намерен передать с Наташкой <Воскресенской>. А вот почему ты с ней не передал ни нового издания СБТ, ни обещанного второго издания СБТ — это мне непонятно. Я очень ждал.
6. Слушай, да брось ты переводить Клемента! На кой хрен тебе время на это тратить? Тем более что — неохота. Соберемся, сядем, и будешь переводить с листа. Подумаешь, проблема...
7. Кстати. Во второй половине июня я, как договорились, приеду. (Может быть, и Адочка со мной — на субботу и воскресенье.) Вопрос: когда у нас срок сдачи Клемента? Должны ли мы за него садиться немедленно или можно подождать, скажем, до осени? Отпиши, а то я не знаю или забыл. Я-то мыслил приехать к тебе на недельку-десять дней. Задачи: обсудить новую идею; попробовать перевести 20–30 страничек Клемента для прикидки; познакомиться с Борецким и прочими киношными делами; обсудить ситуацию и наметить план действий; сходить в «Пекин». А твое мнение?
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет!
А Наталья-то — красавица стала! И умненькая, и милая — прелесть девка!
Аркадий — брату, 31 мая 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Получил твое письмо, сразу же отвечаю.
1. Вчера Нина мне сообщила, что Жемайтис нашу повесть печатать не будет. Ей он признался, а нам боится. Причины мне в общем ясны: ему сейчас весьма трудно, давление на редакцию продолжается неослабно и даже с наращением, ему, чтобы реабилитироваться за Стругацких, надобно что-нибудь отчетливо-военно-патриотическое (он еще плакался Нине, что мы вот для Детгиза написали ОО, такую превосходную вещь, а им подсовываем безыдейщину — кстати, это тоже надобно иметь в виду на предмет возможности втиснуть ОО в Б<иблиоте>ку мировой фантастики).
2. Из «Дружбы народов» — ничего, Севка всё никак не мог дозвониться и договориться. Зато Ариадна взяла и позвонила Озеровой в «Юность», и та захотела ознакомиться. Позавчера я отнес ей, посмотрим, что будет. Хотя я уже ни на что не надеюсь. Есть у меня предчувствие, что бедное ДоУ если и пойдет когда-нибудь, то только в сопровождении «настоящей» с точки зрения редакций повести, вроде ОО. А что? Напр<имер> сборник: «Извне», еще что-нибудь этакое и ДоУ. Дерьмо.
3. О твоем приезде. Понимаешь, какое дело, старики наши уезжают на дачу завтра. Я еще несколько дней здесь пробуду, а потом меня тоже утянут. Я всеми силами стараюсь это дело оттянуть. Как было бы славно, если бы ты с Адкой пригремел бы к нам числа, скажем, с десятого, а? С десятого и до конца месяца. Тут бы мы всё и заобсуждали бы. А срок сдачи Клемента у нас очень близкий, ох какой близкий! Кажется, в начале сентября (договор я еще не получил). Немедленно ответь, сможешь ли. Я тогда подниму активное сопротивление.
4. На сберкнижку загляну нынче же, посмотрю, как там с авансом и с остатками из «Невы».
5. Что сюжет тебе пришел в голову — это хорошо, это з-зд-дорово, бах! и продвинулся. Но это, как я понял, литература. А как с сюжетами кино? Я здесь запутался уже с режиссерами по уши, правда, без практических, в виде авансов, последствий, но, надо думать, это еще будет. И я подразработал сейчас «Детектив в Стране Дураков» по мотивам ХВВ, как сам понимаешь, это можно сейчас сделать прекрасно: последние капиталистические города, борьба с разложением и т. д. Думаю, такой сюжетец ИМ подойдет. А говорить, что это по ХВВ, совсем не обязательно. Одним словом, твое скорейшее присутствие прямо-таки необходимо. Слишком многое я беру на себя, совсем загадил выданный тобой карт-бланш.
6. Почему я не передал с Наташкой экзы? Во-первых, экзы нового издания получились только вчера. Лежат, тебя ждут. Во-вторых, заглянул я сейчас в свои анналы и перетряс своих шкафов — нету второго издания. Есть у меня только два первых — один на полке, другой в загашнике. Так что мы с тобой второго издания лишены. Видно, я ошибся.
7. Приказ начальника — закон для подчиненного. Особенно приятный приказ. Переводить Клемента бросил. И то верно: только время трачу. Все идет хорошо с листа.
8. Вчера выступал в институте химфизики — с Севкой и Димкой. Скука. Смотрят в рот, ждут откровений. Всё — по улице слона.
Всё. Вези или пришли «Неву». Лучше пришли, а то меня Нина одолевает.
Да! Девятого состоится обсуждение «Второго нашествия» в ЦДЛ. Трудно разобраться, чья это инициатива. Подозреваю, что Ариаднина, но она уверяет, что это т<ворческое> о<бъединение> прозы само. Я бы с удовольствием не пошел. Но на меня сильно все давят.
Привет Адке. Целую, твой Арк.
Борис — брату, 3 июня 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Очень хорошо тебя понимаю. Сочувствую. Глубоко сочувствую. Но! Мне надо отправить маму в Буду. Это будет в середине июня. Мне надо уяснить окончательную судьбу ДоУ в Ленинграде. Мне, наконец, надо все-таки поработать с Лешкой над сценарием. Мы ведь до сих пор так и не начинали. Из-за Лешки. То он кончал свои дела с другим сценарием, то переезжал на дачу, то принимал родственников из-за границы. И вот, наконец, завтра мы, кажется, начинаем. Понимаешь, есть у меня идея дать первый вариант еще в июне, то есть до отъезда к тебе. И хотя срок я сделал максимально удаленный (по договору первый вариант должен быть представлен аж в октябре), есть необходимость спешить, пока еще не расползлись слухи о существовании ПОВЕСТИ ДоУ. Поэтому чем скорее мы представим вариант сценария, тем будет лучше. Вот по этим-то причинам мне и кажется, что надо отложить нашу встречу до второй половины июня. Скажем, так: я (с Адкой) прибуду к вам где-то между 13 и 20 июня. Срок пребывания у тебя будет зависеть от срочности изготовления Клемента. Ты уж уточни эту срочность.
2. «Нева» дала ДоУ на рецензию Дмитревскому. Тот звонил — в полном восторге. По-видимому, наш Колченог так напуган, что напиши мы любое похабство, лишь бы аполитичное, и он будет в восторге. В общем, он дает самую положительную рецензию. Предлагает только одно изменение — все то же — ввести вместо гангстеров неофашистскую организацию. Я думаю, на это надо будет пойти. Причем попытаться — для простоты — оставить Хинкуса (а может быть, и Чемпиона) гангстерами, наемными убийцами на службе реваншистов. Тогда изменения будут минимальными.
3. Тот же Колченог настаивает на том, чтобы мы заключили договор с «Авророй» на какую-нибудь фантповестушку среднего объема (6–8 а<вторских> л<истов>). Берется быть посредником. Я сказал, что в принципе не возражаю, но должен посоветоваться с тобой. У нас есть замысел одной повестушки, но я не знаю — вдруг Аркадий ее уже куда-нибудь прочит... Надо посоветоваться, обсудить... В общем, вернувшись от тебя, я пойду в «Аврору» и — даст бог — заключу договорчик.
4. Насчет ДоУ в МолГв я тебе вот что скажу. Если отказ Жемайтиса от ДоУ каким-то образом приведет к заключению договора на ОО в Биб<лиоте>ку эдак на конец 70-го, начало 71-го, то у меня лично не будет к МолГв никаких претензий. Попытайся-ка провести эту операцию — и ты гений! А потом, когда-нибудь, мы напишем еще что-нибудь, на этот раз военно-патриотическое, и дадим вместе с ДоУ.
5. Что ты загадил карт-бланш — это не страшно. Плохо, что договоров нет. Идея сценария по ХВВ — хорошо. Но я в свое время предлагал это Лешке, он не взялся, сказав, что трудно снимать капзапад при нашей кинобедности. Может, в Москве кто и соблазнится. Это было бы здорово. А вообще-то я перестал уже понимать, что там у тебя творится в кино. Где Борецкий? Где Журавлев? Что с объединенным сценарием? Ничего не отписываешь, ни хрена не понимаю, в каком состоянии дела. Был ведь запрошен ТББ, была заявка на ОО, и еще ты писал заявку на что-то. Как со всем этим дела? И чем кончились разговоры насчет ТББ в театре? Их всех, гадов, подгонять надо! Бери у них телефоны и звони сволочам через день — пусть пошевеливаются!
6. Обсуждение ВНМ вполне могло затеять, действительно, и само т<ворческое> о<бъединение> прозы, если там среди начальства еще ходит Борщаговский. Светка <Кармалита> рассказывала, что он был в ярости, прочитавши «Журналист».
7. Отпиши, как держать с тобою связь, если тебя все-таки упекут на дачу. Куда писать?
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет.
Что там с ее ногой?
Аркадий — брату, 17 июня 1969, М. — Л.
Дорогой Борь!
Был на телевидении в Останкине. Приняла нас (с Борецким) зам<еститель> главного редактора так наз<ываемой> «студии заказов фильмов» Лидия Григорьевна Корешкова. Из-за этого, м<ежду> п<рочим>, не пошел сам встречать маму, но она собиралась за рубеж, и другого времени не было. Коротко: 1. Нам благоволят, только для начала просят что-нибудь бесспорное. Предложили ПкБ и ДР. 2. Еще лучше было бы создать серию т<еле>в<изионных> фильмов с одним переходящим героем, практически — это заказ нам на серию фильмов. 3. Предложено писать поскорее развернутую заявку, ее рассмотрят, и будет договор. ОО — своим чередом, заявка на него — у главного редактора, а тот в бегах.
Есть некоторые идеи, сейчас их не буду давать. Сейчас придет Борецкий, и мы станем разрабатывать заявку. Грубо говоря, три героя: Кондратьев (наш космонавт), Горбовский (человек будущего) и Камилл (символ трагедий коммунистического будущего) — вот троица, которая пройдет через длинную последовательность часовых фильмов, по мотивам самых разных наших вещей. Общее название — «Далекая Радуга», туда и ПкБ войдет, и ДР, и некоторые другие рассказы, и везде будет действовать эта тройка.
Ну, приедешь — поговорим.
Маму вчера отправил. Всё, кажется, благополучно.
Обнимаю, жму.
Ждем вас 20-го, дайте телеграмму.
Твой Арк.
Борис — брату, 2 июля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Пишу, как видишь, с запозданием, ибо писать было нечего: ни до кого не дозвониться, никого не поймать — лето. Сегодня уловил-таки Сашу и выяснил более или менее картину в «Неве». Картина существенно не изменилась и остается скорее благоприятной. Гор дал рецензию — по словам Саши, восторженную и глупую. Так что теперь за нас рецензия Дмитревского, рецензия Гора и рецензия отдела прозы. Правда, самого Попова (А. Ф. — торговля чаем) все еще нет. Он все еще в Англии и вернется завтра-послезавтра. Вернувшись, он, вероятно, попытается еще отсрочить миг, когда ему придется сесть за чтение ДоУ — потребует, чтобы рукопись дали на отзыв Гранину. Саша полагает, что статья в «Советской России» от 26.06 вряд ли что-либо изменит. Ибо статья глупая и бессодержательная. Ругают нас, как я понял с его слов, за то, что нуль-передатчики заслонили людей. Нет образов, нет корней действительности и корней народных. Очень смутная статья — Саша считает, что ее беспощадно резали и сокращали. Как-нибудь на днях съезжу в «Неву», почитаю. Опять же письма какие-то пришли туда на наше имя. В общем, Саша считает, что шансы наши неплохи, но ты там, брат, знай дави на «Юность». Подгоняй их, подгоняй. Кстати, выясни, правда ли, что из состава редколлегии там вывели Аксенова и Евтушенко. Ходит у нас тут такой слух.
С Лешкой начинаем работать, вероятно, в пятницу.
Пришло письмо от болгарских ребят — физиков и астрономов. Интересуются судьбой УнС и выражают восхищение нашим творчеством. Я им ответил ласково, но о болгарском варианте, естественно, ни гу-гу.
Пришли, пожалуйста, адрес мамы. И вообще отпиши, как и что.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленусе привет.
Аркадий — брату, 5 июля 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Письмо получил, отвечаю.
1. На телестудии дела застряли. Начальство смотрит косо на то, что это — серия, не хочет рисковать таким длинным рублем. Но это — внешнее, а на самом деле, на мой взгляд, все дело в том, что когда начальничку положили на стол заявку, он якобы с опаской спросил, взглянув на фамилии: «Это что же, те самые, левые?» Правда, Юра Борецкий не считает, что все пропало. Он продолжает активно бороться. Кстати, выяснил он, что на Довженковской студии не разрешили ставить ТББ не потому, что ТББ, а потому, что Шерстобитов — после «Туманности» ему не разрешают ставить фантастику.
2. В «Юности» тоже толку не добился. Решительно никого нет, с кем можно говорить. Озерова не то в отпуске, не то в командировке, бог ее знает, <Теодор> Гладков тоже куда-то скрылся, до Полевого не доберешься, да я и не очень пытался.
3. Звонила Ариадна. Как ты помнишь, Сырокомский снял с полосы отчет об обсуждении. Однако буквально на днях там у него состоялось совещание, на котором он объявил, что фантастика будет отныне широко освещаться Литгазетой, что она нужна и пр<очее>, а снял он отчет якобы потому, что это было бы диссонансом, ибо ЛГ отчетов никогда раньше не помещала, и это могло бы быть рассмотрено (кем?) как выпад. Зав<едующий> отделом науки Михайлов пикнул было, что вот академик П. Александров (?) считает, что фантастику читают только полоумные, но был сухо обрезан и выговорен в том смысле, что фантастику читает весь советский народ. Что бы это значило? Ариадна, Рафка и еще кто-то начали готовить статьи.
4. «Комсомолец Татарии» сделал полосу, завтра их работник приедет показать перед опубликованием.
5. Больше новостей нет, если не считать, что мне предложили перейти на работу в Москву на оклад на 20 ру больше и с несколько иным профилем работы.
6. Адрес мамы: Сумская обл., Середина-Буда, Севская ул. д. 20, Мотлаховой (для мамы). Она прислала письмо. По-видимому, не очень довольна образом жизни своим, но в общем чувствует себя здоровее.
Вот всё. Жму, целую, твой Арк.
Привет Адке.
Борис — брату, 10 июля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Не отвечал, ибо новостей не было. Их и сейчас нет, но пишу, чтобы ты не заботился. Давай-ка договоримся: сейчас, в межсезонье, будем писать только с появлением новостей.
Звонил Саша, рассказывал, что в горком пришел на ОО донос. Кривцов ходил выяснять. Оказалось, что некий кандидат наук из оптического института находит ОО произведением скрыто антисоветским и т. д. У Кривцова, однако же, создалось впечатление, что это не кандидатова затея, а стоят за его спиной орлы из Пушкинского дома: известный тебе Ершов (автор статьи в СовРоссии) и Выходцев (тот, которого в одном из последних номеров с таким смаком раздолбал «Новый мир»). Обвинения настолько нелепы, что Кривцов с Сашей относятся к этой истории легко. Можно быть уверенным, что сам А. Ф. Попов горой здесь будет за нас (и за себя). Но вполне допустимо, что впредь ему расхочется иметь дело с этими хлопотливыми авторами, и ДоУ он под каким-нибудь предлогом отклонит. Что ж, посмотрим. Дело должно решиться, вероятно, в течение июля.
Получил забавное письмо от какого-то паренька из Новосибирска. Восхищается он ОО и пишет весьма забавную фразу, почти афоризм: «Я оптимист, а это создает большие трудности».
Был я у Руфи <Зерновой>, дал ей ГЛ, взял «Смерть Вазир-Мухтара», какая вещь! Руфь весела и плюет на все. У нее сын женился — вот и все заботы.
С Лешкой работаем. Медленно. Со скрипом. Утомительно, да и жары стоят.
А теперь даю тебе план ответного письма:
1. Как дела с ОО? Нельзя ли вырвать между делом 40%? Позвонил бы Нине.
2. Звонил ли ты Жемайтису насчет книги о коммунизме? Позвони.
3. Как с договором на перевод? Когда начнем работать?
4. Если будет звонить Марк <Поповский>, скажи ему, что у Германа материалов по Войно-Ясенецкому нет и что я его, Марка, жду, как обещал.
5. Что слышно о Шилейкинской статье?
Вот и всё пока. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет. Не хотите ли вы все-таки приехать побездельничать?
Аркадий — брату, 14 июля 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Есть новость — и пренеприятнейшая. Вчера позвонил я Нине. ОО изъяли из типографии. Почему, за что — никто не знает. Приказ из шараги Михайлова, но им, в свою очередь, дали приказ еще из выше. Директор Детгиза настроен благодушно и безмятежно, но он тоже ничего не знает. Нина неделю занималась сверкой разночтений «Невы» и детгизовского варианта. Она персонально убеждена, что всему причина — «невский» вариант, где Отцы, энтузиазм и прочее. Во всяком случае, по ее словам, запрет на ОО вышел на основании «невского» варианта. Возможно, рука тех же сволочей, что в «Совроссии», а может быть, и местные наши друзья. В следующую пятницу должен опять говорить с Ниной, она постарается что-нибудь выяснить. Будь оно все проклято. Не исключено, конечно, что все обойдется, но сам факт, что угрюмые идиоты положили глаз на книгу — уже скверно.
Только что звонил в «Юность» Озеровой. У них у всех впечатление очень хорошее, хотя они утверждают, что для «Юности» это многовато по объему. Будут просить сократить. Сейчас задержка за Полевым. Он еще не читал. А рукопись дали на консультацию Теду Гладкову — это наш почитатель и мой приятель, хотя этого в «Юности» никто, по-моему, не знает.
Вот такие дела, брат мой. Грустные. Ну, будем посмотреть.
Хвост, тем не менее, надлежит держать трубой в предвидении того, что мы еще увидим небо в звездах.
Обнимаю и жму, твой Арк.
Привет Адке. Приехать, вероятно, не сможем.
Срок перевода — 1 сентября. Но я полагаю, удастся вымолить еще месячишко-два. Я начну работать числа с двадцатого.

Борис — брату, 17 июля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Итак, они-таки поймали нас за гипотезу. Что ж, скажем прямо, мы оба этого ждали. Не могло так случиться, чтобы в нынешней обстановочке ОО прошел у вас в Москве без сучка без задоринки. Ну, ладно.
Я кое-чего не понял.
1. Что значит: «рукопись изъяли из типографии»? Книга уже печаталась, и поступил приказ печатание прекратить? Или: книга дожидалась своей очереди, а ее приказали из очереди выбросить?
2. В любом случае — где она сейчас? В редакции? В дирекции? В Комитете? В ЦК? В цензуре?
3. Как насчет того, чтобы вырвать, пока не поздно, 40%? Кажется, мы имеем право на них, если книга подписана в печать. Книга подписана? Мне тут по прочтении газет пришла в голову мысль: а не есть ли все это следствие проходящего сейчас пленума ЦК ВЛКСМ? Может быть, там кто-то что-то нехорошее о нас сказал? Нельзя ли это выяснить?
Твое письмо пришло как раз в тот день, когда я своими руками отслюнил 320 р. за путевки в Гагры. Ох, как мне захотелось попросить эти деньги назад! Ну, ладно...
Сценарий помалу движется. Вчера, несмотря ни на что, мы с Лешкой выбили пять страниц, и теперь половина первого варианта заделана. Правда, это только черновик, но, в конце концов, срок представления — октябрь. Успеем. А ты уж, Аркашенька, жми тогда на Клемента пока сам.
Кстати, на днях Сашка Копылов передал тебе через меня предложение одного своего знакомого судебного медика готовить для ихнего института переводы и рефераты с японского. Они там локти кусают от досады: из Японии приходит интереснейшая литература, а читать ее некому. Если ты в принципе согласишься, можно будет обсудить конкретные условия. Я тогда просто дам тому врачу твой адрес, пусть сам всё тебе изложит.
В «Неве» пока ничего. Прибыл из Лондона Попов, выслушал отчет Кривцова о доносе в горком, никак особенно не отреагировал и исчез в недрах обкома (по своему обыкновению). Так его с тех пор (вот уже с неделю) в редакции не видели. Рукопись ДоУ лежит и ждет, когда А. Ф. ее прочитает. Кстати, ответ на кляузу горком поручил писать нашему дорогому тов<арищу> Бритикову. Посмотрим, посмотрим...
И вообще посмотрим. Перебьемся, я думаю, как-нибудь. Ты будешь переводить с японского, а я загоню марочки и, может быть, поступлю на работу. Не пропадем.
Если тебе удастся вымолить у «Мира» пролонгацию договора на пару месяцев, мы могли бы собраться где-нибудь во второй половине сентября или в начале октября и покончить с Клементом одним ударом.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 20 июля 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Был у Нины, говорили много и серьезно. Дело было так. Нина была в отпуске, когда директору позвонили из комитета РСФСР (это не Михайлов!) и спросили, в каком состоянии книга. Ответ был: книга в типографии, выпуск запланирован на июль-август. Приказ: задержать книгу. Без объяснений, без разговоров. Только сказано: книга задержана из-за варианта в «Неве». Кто? Почему? Неизвестно. Окольными путями удалось установить, что это личное распоряжение товарища, который в свое время топал по поводу «Байкала» ногами и кричал, зачем напечатали этих двух жидов. Мнение Нины: нам врезают по совокупности за УнС и СоТ. Предлагаемый план: идти к директору за получением официального извещения о задержке книги со ссылкой на комитет; далее, идти в комитет за объяснениями и получить ссылку на товарища; наконец, идти к самому товарищу. Всё строго субординационно и по восходящей инстанции. Окончательная мера — письмо Брежневу или Суслову. Со стороны издательства: пишется громадная телега с разночтениями между новым и невским вариантами в доказательство того, что книга безупречна. Кстати, книга действительно безупречна. Очень и очень придирчивый цензор пропустил ее без единого замечания, что бывает очень редко.
Далее: Нина рекомендует в последнюю инстанцию идти вдвоем с тобой. Не знаю, стоит ли, но ты будь на всякий случай готов выехать, если, конечно, не будешь к тому времени уже в Гагре.
Киношные дела пока на нуле. Никаких просветов. С завтрашнего дня приступаю к Клементу.
Адрес врачу по судмедицине дай. Пусть пишет, будем договариваться.
Мне здесь светит поступить в институт социальной информации, как японисту. Оклад — 250–300 руб., посещение — два раза в неделю, в три года защита диссертации. Посмотрим.
Неделю назад неудачно подвернул ногу, ударился рукой о стену и сильно рассадил костяшки пальцев. Кровь свернулась, едва выступив. Сейчас — только красные пятнышки. Во организм!
Насчет 40% говорил с Ниной. Юридические права у нас есть полностью. Но как обернется дело фактически — она не уверена. Обещала узнать.
Итак, послезавтра иду в Детгиз. Пожелай.
Крепко жму и целую, твой брат и соавтор Арк.
Не пищи. Все будет хорошо. На носу — Нортон. Весь гонорар пойдет тебе. У меня деньги есть и еще будут.
Привет Адке.
Борис — брату, 23 июля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. План борьбы за ОО выглядит убедительно. Некоторое сомнение вызывает только телега из издательства. Писать список разночтений для доказательства чистоты детгизовского варианта перед невским имеет смысл только в том случае, если известно, ЧЕМ ИМЕННО в невском варианте недовольно начальство. Тогда можно продемонстрировать: вот вы были недовольны, и мы это переделали. Если же конкретные точки неудовольствия неизвестны, то может получиться, что мы вложим им в руки оружие против себя же, акцентировав внимание на том, чего они и не думали замечать. Дело-то в том, что невский вариант ТОЖЕ абсолютно безупречен! И пока начальство не сформулировало своих замечаний, разбор разночтений может привести лишь к косвенному признанию, что в «Неве» напечатано нечто подозрительное. Не знаю, кому это надо и зачем. Может быть, все-таки известны какие-то замечания и указания сверху? Тогда всё ОК. А если неизвестны? Что же именно собирается Нина писать? Мол, вот были «Неизвестные Отцы», а стали «Огненосные Творцы»? Но, сразу, вопрос: а почему это плохо — «Неизвестные Отцы»? Ага, скажет начальство. Значит, что-то было! А тогда, может быть, и ЕСТЬ? В общем, вы там продумайте этот вопрос. По-моему, исходная позиция издательства не должна быть такова, что, мол, вот выпустили Стругацкие какую-то подозрительную книжку, мы ее подправили, и книжка стала неподозрительная. Позиция должна быть такой: Стругацкие написали прекрасную, поучительную, воспитательную, очень НАШУ книгу. Прекрасный, поучительный и очень НАШ вариант они опубликовали в «Неве» (вариант НАШ!). Однако детское издательство имеет свою специфику (военно-патриотическое воспитание и пр<очее>), и потому мы попросили наших авторов внести кое-какие изменения, что они С УДОВОЛЬСТВИЕМ и сделали. Нам совершенно непонятно, почему такая ценная, воспитательная, НАША книга задерживается в печати. Вот так я себе это представляю. Может быть, конечно, вам там виднее, но сам принцип отыграться за счет журнального варианта представляется мне опасным. Другое дело, если бы удалось найти концы и получить список начальственных указаний. Тогда — пожалуйста! Вам не нравится то-то? Ради бога! Будет сё-то!
2. Если дело дойдет до визита к стучавшему ногами товарищу, я бы очень хотел при сем присутствовать. Планы мои таковы: числа 4-го или 5-го августа я улетаю в Киев; оттуда 6-го — в Гагры; в Гаграх пробуду до 29-го. Сомнительно, конечно, чтобы тебе за это время удалось добраться до самого верху. Но во всяком случае держи меня в курсе. Из Гагр в произвольный момент времени выбраться будет вряд ли возможно, но вот, скажем, задержаться с отъездом туда, если визит будет назначен, скажем, на 6–10-е, это пожалуйста.
3. Позвонил сегодня в «Неву». Там, вроде бы, все тихо. Попов забрал рукопись ДоУ для прочтения. 30-го должна быть редколлегия, есть надежда, что он прочтет к этому сроку. Но не исключено, что не прочтет. Я со своей стороны намерен завтра-послезавтра наведаться к нему и попытаться его подтолкнуть.
4. Финансовые дела мои не настолько плохи, чтобы жадно хватать весь гонорар за Нортон. Пусть, как всегда, будет пополам, тем более что я и так пока хожу у тебя в должниках. А вот насчет 40% нажать надобно. Не потому что плохо с деньгами, а потому что дело темное, что там будет впереди.
5. Сейчас перечитываю ГЛ. Отличная повесть! Но ГО должна быть еще лучше.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
P. P. S. Да, хотел бы я понять, чем по форме будет телега из Детгиза? Что это — объяснительная записка? Или прошение (разрешите, мол, напечатать, чего там!)? Или еще что-нибудь? Отпиши.
Аркадий — брату, 27 июля 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Для чего детгизовцы сделали список разночтений, я сам хорошо не знаю. Полагаю, что это в порядке предосторожности на случай, если их припрут. По поводу невского варианта мне мадам и Компаниец при встрече выдали было упреки: зачем-де было нам не внести в тот вариант детгизовские исправления. Я их сразу оборвал. Я очень холодно сказал им, что в невском варианте всё в порядке, что ленинградские обкомовцы не глупее их, детгизовцев, и что там, в обкоме, все были удовлетворены, так что им, детгизовцам, и подавно надо радоваться. Больше этот вопрос не поднимался.
2. Дела же идут так. Из моей встречи с мадам и с Компанийцем я не узнал ничего нового по сравнению с тем, что рассказала Нина. Да и не ожидал ничего узнать. Я искал только повода официально обратиться к комитетчикам. Меня направили к главному редактору художественной и детской литературы Комитета по печати РСФСР тов<арищу> гр<ажданину> Карелину Петру Александровичу. Пошел прямо из Детгиза. Карелина не было, ждал его полтора часа, но время потратил не зря, ибо понял, что, может быть, кому-нибудь он и главный, а нам он просто поц (или потц?). Там ниже главного никаких должностей нет. Выше есть, кажется, должности «самый главный» и «до невозможности главный». Как у листригонов все капитаны. Я позвонил ему на следующее утро. И тут меня ожидал некоторый шок. Понимаешь, обращение к этому Карелину, как я представлял себе, было тоже пустой формальностью, чтобы иметь повод обратиться выше. Но разговор был такой (подаю дословно).
Я: Здравствуйте, Петр Александрович, с вами говорит писатель Стругацкий. Вы будете у себя? Разрешите, я зайду к вам минут через сорок?
К: Одну минуту, я посмотрю, нет ли у меня какого совещания на это время.
Я: Пожалуйста.
(Проходит минуты три.)
К: Вы знаете, я как раз буду занят. А что у вас такое? Вы, наверное, по вашей книге в «Детской литературе»?
Я: Да. Вчера мне сообщили, что по вашему распоряжению нашу книгу задержали, изъяли из типографии и изъяли из плана.
К: Ничего подобного. Мы никаких распоряжений не давали. Мы вообще не имеем обыкновения распоряжаться. Просто была в адрес вашей книги критика в прессе, в «Литературной газете»...
Я: В «Советской России»...
К: Вот я и говорю, в этой... как ее... Так вот мы обратили внимание товарищей на этот факт и предложили им еще раз просмотреть рукопись...
Я: У нас не рукопись, у нас уже почти готовая книга, ее изъяли из типографии!
К: Ну, не знаю, что там у вас... Одним словом, посмотреть, учтены ли все критические замечания прессы, а там поступать по своему усмотрению.
Я: Как же так, а мне в издательстве сказали, что вы приказали книгу изъять без всяких объяснений и на неопределенное время...
К: Это там что-то напутали. Мы таких указаний не даем. Мы не даем указаний изымать рукописи и выключать из плана. Идите и объясняйтесь с ними, мы тут ни при чем.
Я: Это вы точно говорите, что оставили всё на их усмотрение?
К: Точно. Пусть сами там посмотрят, как, что... Мы ничего им не указывали, только поскольку были замечания в прессе, наш долг — указать... Вот так, товарищ Стругацкий.
Я: Спасибо, товарищ Карелин. Я сейчас же еду туда и буду выяснять.
К: Вот-вот, идите и выясняйте.
Вот такой разговор.
Я, естественно, встретился снова с Ниной, мадам и Компанийцем и передал им все это. Все взвыли. Но тут выяснилось одно интересное обстоятельство. Никто не мог вспомнить, откуда взялась фраза «из-за невского варианта». Насчет высшего товарища выяснилось окольно, это мне Нина говорила, однако окольные выяснения страдают неопределенностью, сам знаешь. Короче говоря, очевидно, фразу эту произнес директор Пискунов, который ушел в отпуск и будет через три недели. Решено всё оставить до него. Мне было твердо сказано, что издательство будет драться за книгу, а Пискунов по возвращении дойдет до ЦК, если потребуется. Возможно, фраза «из-за невского варианта» в первоначальной редакции выглядела так: из-за критики невского варианта в прессе. Это тем более правдоподобно, что одновременно из-за дурацкой статейки в «Лит<ературной> газете» сняли поспешно с плана несколько отличных книжек для детей младшего дошкольного возраста. Это означало бы, что Карелин не врал, а Пискунов действительно напугался этой статейки, а высший товарищ понятия не имеет об ОО, а только выражал где-то нам «фе» по поводу УнС и СОТ. И это «фе» при выяснении окольными путями распространилось и на ОО в процессе передачи.
У нас с тобой достаточно богатый опыт, и мы можем вспомнить, как задержали «Возвращение» из-за вонючей статейки М. Лобанова (совпадение: то была тоже обзорная статья — только не по «Неве», а по «Уралу») и как держали «Стажеров» из-за «Запорожцев в космосе». Тогда схема происшествия необычайно упрощается. Карелин звонит Пискунову и сообщает о статье в Сов<етской> Рос<сии>. Пискунов пугается и извлекает книгу из типографии до выяснения, а мадаме и Нине просто говорит, что ему предложили это сделать «из-за невского варианта». Нина бросается выяснять и легко обнаруживает, что где-то нами недовольны (это мы и сами знаем, однако в панике она распространяет это недовольство и на ОО). Тем временем Пискунов предлагает Нине составить список исправлений и укатывает в отпуск. Вот и всё. Исправления нужны не в комитете, а ему самому как документ на случай грядущих нападок. Одним словом, я настроен оптимистично.
3. Поезжай в Гагру и ни о чем не думай. Все это моча, как-нибудь оботрется.
4. Нажим по поводу 40% ничего не дал. Ответы уклончивые, типа «там видно будет».
5. Между прочим, дал я рукопись ДоУ Баталову (не лично, а через одну свою знакомую). Вчера выяснилось, что Баталов в восторге и хочет киносоприкоснуться с этим делом. Буду с ним, вероятно, на днях встречаться.
Вот всё пока. Целую, обнимаю.
Твой Арк.
Привет Адке.
Борис — брату, 31 июля 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Прости, что задержался с ответом — совсем замотался последнее время.
1. Очень рад, что возникла новая, более оптимистическая гипотеза, непротиворечиво объясняющая сложное и непонятное поведение начальства. Что ж, ждать так ждать. Будем ждать, ничего не поделаешь. Как я понял, к концу августа все должно выясниться.
2. Тут произошли некие события в «Неве». Был я у Попова, но всё подряд долго рассказывать. Короче говоря, сегодня заскочил туда на минутку, просто позвать Сашу пообедать вместе, и вдруг выяснилось, что вчера была редколлегия, Кривцов представил список произведений, намеченных к публикации в 70-м году (в том числе и ДоУ), и список этот был утвержден редколлегией и Поповым. Сегодня утром Кривцов отправил этот список в типографию, и в восьмом нумере «Невы» на последней странице все это будет опубликовано в порядке рекламы. Правда, Попов рукопись еще не читал, но известно, что имели место его беседы с Дмитревским, и есть две положительные рецензии, и мне в личной беседе он высказался в том смысле, что «чего, мол, читать — и так по рецензиям ясно, что повесть хорошая», — одним словом, он, по-видимому, решил одобрить не читая. Сам понимаешь, я немедленно осведомился насчет договора. Кривцов тут замялся и сказал, что, к сожалению, сейчас в редакции нет денег, но что деньги будут в октябре, в начале последнего квартала, и тогда договор и будет заключен. Можно особенно не беспокоиться, сказал он. Раз ДоУ рекламируется, значит редакция уже берет на себя определенные обязательства. Ну я не стал настаивать, тем более что он тут же принялся жаловаться на то, что, мол, пораздавали вот авансов, денег нет, а авторы увиливают: Шолохов заключил договор на 25 а<вторских> л<истов> два года назад, и с тех пор даже на письма не отвечает; Михаил Алексеев — тож, но этот хоть отвечает — клянется, что вот-вот... Ну ладно. Потом Кривцов стал просить, чтобы мы дали другое название — оказывается, у них в том же 70-м идет переводная какая-то повесть, которая тоже называется «Дело о...». Я пообещал сделать все возможное, но что-то сомневаюсь, хотя уже и объявил среди знакомых конкурс на лучшее название (первая премия — 10 рублей; она же и последняя). Думаю, что обойдется. В крайнем случае, пусть меняют название перевода.
3. С Лешкой работаем. Сегодня вот уже добрались до решающего допроса Хинкуса. Очень нам хочется закончить хоть черновик до отъезда. Я Лешке рассказал про Баталова. Лешка несколько перекосился, но спокойно объявил, что Баталов может пробить любой сценарий. При желании. В общем, ты там никаких определенных обещаний пока не давай, но выражай восторг, пропорциональный желанию Баталова заниматься сценарием.
4. Я вылетаю рано утром 6-го. Христа ради, держи меня в курсе, отписывай как и раньше — сразу по появлении хоть каких-то новостей.
Ну вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет!
Борис — брату, 4 августа 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Только сегодня мне удалось встретиться с Сашей и посоветоваться с ним насчет нашей политики в «Юности». Саша считает, что вероятность опубликования повести заметно больше половины, а вероятность заключения аванса и того больше («если ваши акции останутся на нынешнем уровне, то в октябре договор заключат без сомнения»). Он рекомендует попытаться несколько форсировать события, причем таким образом, чтобы получить в руки какой-нибудь документ. Например, если и когда события в «Юности» развернутся по-настоящему (т. е. вопрос о договоре реально встанет на повестку), ты пошлешь в «Неву» на имя Попова телеграмму примерно следующего содержания: «Полевой предлагает договор. Телеграфируйте ваше решение по адресу...» Я думаю, это правильно. И это надо будет сделать, если действительно надо будет срочно принять какое-то решение с «Юностью». Если в «Юности» захотят заключать договор, но потребуют сокращений, попытайся под каким-нибудь предлогом (невозможность связаться со мной, необходимость срочно уехать и т. д.) оттянуть время. А в общем надо исходить прежде всего из необходимости вырвать аванс. И, наверное, ТОЛЬКО из этой необходимости.
2. Новое название ДоУ ужасно: «Звездный час инспектора Глебски». Но ничего лучшего не сумели придумать ни я, ни друзья наши за трое суток размышлений. Впрочем, по-моему, все это — моча.
3. Сегодня прекратили работу с Лешкой. Послезавтра утром я уезжаю. Таки не сумели закончить черновик. Да, брат, это не с тобой работать, прямо скажем. Впрочем, время есть. Закончим всё в сентябре.
4. Было бы здорово, если бы ты даже в случае отсутствия новостей по ОО отписал бы мне письмишко в Гагру. Насчет твоих киношных дел; насчет статьи Шилейки; насчет Саргассов; насчет Клемента; насчет положения в МолГв.
Вот и всё пока. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет!
Борис — брату, 1 сентября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Был сегодня в «Неве». Там абсолютно ничего нового. Попов рукопись так, по-видимому, и не прочел. Реклама в № 8 не попала — говорят, по техническим причинам. В ближайшее время постараюсь поймать Попова и взять его за морду.
2. Кажется, я понял, почему задерживают ОО в Детгизе. Сашка в середине августа случайно наткнулся в эфире на передачу каких-то паразитов — то ли «Немецкая волна», то ли «Свободная Европа». Так вот, паразиты передавали главы из ОО. Сам понимаешь, как это могли воспринять наверху. И дай бог, чтобы там не было никаких комментариев.
3. Лешка еще не вернулся. Я жду его числа пятого. Будем кончать. Времени осталось не так уж много — октябрь на носу.
4. В Гаграх было ничеГё-себе. Познакомился там с приятными людьми. Подвергся нападению сочинского телевидения, каковое и отбил. А деньги от тебя так и не пришли, пришлось посылать СОС маме. Может быть, ты по рассеянности ахнул их в Коктебель?
5. Я полагаю, что при всех условиях нам надлежит встретиться. Предлагается октябрь, у мамы, на недельку, а? Кстати, я не представляю, в каком состоянии работа над Клементом. Может быть, и поработаем заодно?
6. Отпиши мне, кроме очевидного:
а. Что с «Саргассами»?
б. Что со статьей Шилейки?
в. Что с книгой о коммунизме?
г. Что с кино и телевидением?
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 4 сентября 1969, М. — Л.
Дорогой Боб!
С трудом собрался написать тебе. Ничего серьезного не происходит, а дел много, да и положение несколько неопределенное.
1. Насчет нашей встречи. Ленка настаивает, да я и сам чувствую, что надо бы мне перед встречей несколько отдохнуть, а то действительно, третий (четвертый?) год без отдыха — многовато, начал я по старости лет это ощущать. Подал заявку на Гагру, там сказали надвое, может быть, выйдет, а может, и нет. Заявка на октябрь. Если выйдет, все-таки поеду, тогда встретимся в начале ноября. Нет — тогда я дней десять в конце сентября сделаю себе передышку и приеду в начале октября.
2. Перевод идет к концу, делаю последнюю четверть. Вчера был у Девиса, выторговал у него срок 25 сентября. Может быть, закончу и раньше. Надоело до смерти. Кстати, узнал, что Нортон выйдет, скорее всего, в октябре.
3. Прислали из «Детской литературы» вопросы к нашему интервью — составлены вашим Урбаном. Посылаю их тебе, набросай там что-нибудь, пришли, а то мне вовсе некогда.
4. Видел вчерашнюю «Литературку»? Вот уж воистину, опаснее врага. Впрочем, не исключено, что статью слегка подправили в редакции, в частности, могли снять упоминание о том, что в «Неве» — сокращенный вариант. Но все равно, болван Бестужев явно стремился «подметить общее» и стал выворачиваться из кожи вон. Еще бы, социолог! С одной стороны, нельзя не заметить, а с другой — нельзя не признать. <...> А если сейчас Пискунов распорядится снять сцену расстрела? А статью в «Комсомолке» всё тянут, и теперь она, возможно, и вообще не выйдет. Дескать, об них уже и так писали.
5. Получил вчера же письмо от И. Грековой — просит усердно почитать «Обитаемый». Ужо отвезу ей рукопись. А забавно все-таки, что нашу приключенческую и коммерческую вещичку сравнивают с «высотой» ефремовского творчества.
6. Звонил неделю назад Ефремов — объясняться. Оказывается, его одолели претензии, что он в своем интервью в «Молодой гвардии» обгадил Стругацких. Так вот он хочет выяснить, обиделись ли мы? Ведь он только высказал свою точку зрения, мы тоже можем высказать нашу точку зрения, он не обидится. Я как вспомнил, что его интервью появилось сразу после Краснобрыжего и Дроздова, так у меня аж в глазах потемнело. Но я учтиво сказал, что нет, с какой стати, конечно, мы нисколько не обиделись, хотя не припоминаем, что когда-либо где-либо критиковали его.
7. На день рождения подарили мне одни незнакомые люди комплект иллюстраций к ТББ. Очень красиво.
Вот и все новости. Отпиши, как у тебя.
Жму, целую, твой. Привет Адке.
Борис — брату, 7 сентября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Высылаю тебе интервев. Меня там смущают вопросы № 4–5 и 8–9. Не слишком ли я разоткровенничался в 4–5 (бисер перед свиньями) и достаточно ли я политичен в 8–9? Подумай и прими решение. От прочего я, по-моему, отпихнулся как надо.
В Гагру или куда еще, конечно же, поезжай. Жалко, что не могу с тобой. Мы давно с тобой не бездельничали вдвоем. Хорошо было бы. А встретимся, когда тебе станет удобно, — время-то терпит.
Не совсем понятно, почему ты так яростно налетел на Ладу? Ведь статья, при всем ее несомненном ублюдочничестве, выполняет очень важную задачу: официально, со страниц уважаемой газеты, устами проверенного человека объявлено, что ОО — повесть наша, нужная, полезная, правильная по теме и цели. Что касается ее художественной слабости, то, товарищи! Кто же без греха? И опять же — тов<арищ> Лада, он, конечно, уважаемый человек, специалист, то, се, но ведь в вопросах чисто литературных он, сами понимаете, это... тово, ведь! Не его это область. Тут он и маху может дать. Вот, например, не разобрался он в сцене расстрела. Все ведь там ясно, а он, понимаете, не разобрался... И понятно — не его это область! В таком вот аксепте я представляю себе разговор с начальством, который может произойти у Нины. И думаю, что тут она справится будь здоров. Ведь дело обстоит как? Если на Пискунова давят сверху, тогда дело вообще дрянь и, уж конечно, выбрасыванием сцены расстрела не отделаешься. Если же на него не давят, а он просто принюхивается, тогда после статьи Лады он должен бы взбодриться и опять же не станет копаться в мелочах. Так что я лично полагаю, что статья Лады — явление положительное. Меня другое смущает: что эта подборка, по словам ЛитГаз, только начало. Что-то там дальше воспоследует! Ты бы позвонил Ариадне, может, она знает.
А я тут болею. С первого числа у меня свирепейший грипп, лежу, откинув копыта. Лешка еще не приехал. Во всяком случае, не звонил.
Вот пока и всё. Крепко жму руку, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 12 сентября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Нового практически ничего.
Клемента заканчиваю послезавтра: осталось четыре страницы.
Звонил вчера Нине, информация такая: все лежит без движения, Пискунов потребовал какой-то новый текст докладной записки, у Детгиза теперь новый куратор в ЦК, он пойдет туда.
Твой текст ответов меня вполне удовлетворил. Однако на вопрос о самой значительной вещи за последние год-два я намерен ответить: «Час Быка» И. А. Ефремова. Может получиться немало смеху.
Читал ли ты в «Журналисте» подоночную статью Свининникова? Это гораздо хуже Краснобрыжего, это уже политические обвинения. А рыло у него на фото — втроем не обдрищешь. Где они таких набирают? Кстати, обратил ли ты внимание на то, сколько в этом году шума вокруг Стругацких? Фельетон Краснобрыжего, рецензия Лебедева, статья в «Огоньке» Дроздова, статья в «Совроссии», статья в «Литературке», статья Свининникова в «Журналисте». Ого! Шесть статей за шесть месяцев. Теперь еще следует ожидать ругательной статьи в «Литературке». Что касается «Комсомолки», то, мне кажется, они побоятся.
Познакомился с Грековой, очень милый человек. Давал ей ОО, теперь дал ГЛ и подарил «Второе нашествие».
Реноме наше растет с появлением этих статей. Реклама, бля, реклама. «Знание — сила» на коленях умоляют нас дать им что-нибудь, написать что-нибудь этакое, о светлом будущем. Я только отмахиваюсь. Вот Клемента буду предлагать во все журналы.
Сегодня совещание в Литфонде, будут решать вопрос, давать нам путевку или нет.
Вот и все дела. Обнимаю, твой Арк. Привет Адке.
Борис — брату, 16 сентября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Получил твое письмо, отвечаю незамедлительно.
1. В «Неве» ничего нового. Саша в отпуске. Попов в бегах. Кривцов обещал мне позвонить, как только что-то произойдет. Пока не звонит, но, может быть, дело в том, что
2. Приехал Лешка, и мы теперь вкалываем со страшной силой. С огромным удивлением я убедился, что соскучился по работе, и даже над этим г... работаю с удовольствием. В общем, ухожу из дому в десять, возвращаюсь в восемь, и некогда даже смотаться в «Неву» — понюхать, как там и что, и забрать письмо из Горького, где нас благодарят за ОО. Теперь черновик первого варианта уже готов, мы пошли по второму разу, надо успеть к первому октября.
3. Г<осподи>на Свининникова не читал и первый раз о нем слышу. Хрен с ним. А вот почему не слышно Нуделя? Ариадны? Когда-то ты мне писал, что они готовят статьи в Литературку. Неужели рядом с плохой статьей в Литературку не пропихнут хорошую?
4. Что происходит в Детгизе, я не понимаю. Ты, по-видимому, выпустил какую-то информацию, имевшую место в августе — начале сентября. Ответь, пожалуйста, на следующие конкретные вопросы: а) Подтвердилось ли, что Пискунову никто указаний сверху не давал? б) Если нет, то кто давал? в) Если да, то что теперь говорит Пискунов и, вообще, за чем дело стало?
5. Что — конкретно — известно о статье Шилейки?
6. Насчет «Часа Быка» — что ж, давай. Только вопрос-то там формулируется: «выдающееся ЛИТЕРАТУРНОЕ явление»... Надо бы как-нибудь обтекаемо. Вроде «очень интересным нам представляется... и т. д.» А то уж больно нахальная лесть получится. Тоже мне — литературное явление.
Ну вот, пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленке привет.
Аркадий — брату, 19 сентября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Равномерно получил ТВОЕ письмо и НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО же отвечаю.
1. В прошлое воскресенье закончил наконец перевод Хола и в понедельник отнес в «Мир». На последней странице в машинке отскочила буква «о», сидел без машинки до вечера среды, потом пришел мастер и починил. ОООООооооОООО. Неплохо, да? Я, впрочем, подозреваю, что перевод опять вернут на доработку, хотя я на этот раз полностью сохранял весь словарь и стиль оригинала, не нарушая при этом русского словосложения. Ну, вот тогда можно будет с текстом порезвиться.
2. Г<осподи>н Свининников, как только что выяснилось, является чином в ЦК ВЛКСМ, который присутствовал при разговоре Шилейко в Большом ЦК. Шилейко узнал его по рылу (там фото).
3. Статья Шилейки набрана и лежит в «Комсомолке». Но начальство тянет и не решается, чинит всякие препоны. Почему — неясно. Отговаривается тем-де, что ВНМ не читали и должны сперва получить собственное представление.
4. Очень порадовала статья Файнбурга, первая умная статья за много лет существования фантастики. Надо сказать, что ЛГ даст еще две полосы на фантастику. В последней, вероятно, будет нам врезано. Это я не из информации, а по логике вещей.
5. Пискунов по-прежнему не мычит и равно не телится. Наверное, совершенно обалдел от разноречивых отзывов. Нина настаивает на следующем плане: ММ возвращается на той неделе, они вместе идут к Пискунову на приступ, если же ничего не выйдет, тогда пойду я и учиняю скандал. Кроме скандала нет средствий вытянуть из него, что к чему. А надо вытянуть у него, куда ведет цепочка.
6. Путевку дали с 20-го октября. Решили поехать. А в первых числах, видимо, приедем на недельку с Ленкой.
Вот пока всё. Привет Адке. Жму, твой Арк.
Борис — брату, 19 сентября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
До какой жизни я дошел: заглядываю с дрожью в почтовый ящик и радуюсь, что письма от тебя нет. Я понимаю это так, что тебе просто не о чем писать за неимением новостей, и дрожь моя проходит.
1. У меня дела обстоят хуже: у меня новости есть. Сегодня я звонил Попову. Не буду передавать тебе весь разговор, состоящий из похвал и лживых расшаркиваний. Даю выводы: повесть ДоУ асоциальна, а потому совершенно невозможно говорить сейчас о заключении договора. Давайте подождем до декабря, положение с портфелем редакции выяснится, и, если в портфеле не окажется некой СОЦИАЛЬНОЙ повести, тогда можно будет (и с удовольствием, конечно) взять вашу асоциальную (предварительно, естественно, введя туда фашистов вместо гангстеров для придания хоть минимума социальности).
2. Немедленно после этого разговора я позвонил Дмитревскому. Поговорили о том о сем, я изложил решение Попова. Дмитревский немедленно повторил свое предложение взять ДоУ в «Аврору» (он предлагал это еще весной). Я не отказался, но объяснил, что есть еще «Юность» и что мы хотели бы отдать вещь туда, где ее меньше сократят.
3. Я прекрасно понимаю, что первым твоим движением будет сесть за машинку и сообщить мне, что на «Юность» рассчитывать не следует, а потому... и т. д. Однако же «Юность» толще «Авроры» раза в полтора. Если в «Юности» взяли бы ДоУ, сократив ее листа на два, это было бы все-таки лучше, чем терять в «Авроре» листа четыре. А потому умоляю: свяжись с «Юностью», всё выясни и подробнейше отпиши. А если бы ты возобновил попытки пробиться в «Дружбу народов», было бы еще лучше. У меня от твоих писем осталось ощущение, что ты совсем отчаялся. А по-моему, отчаиваться нечего. Просто настало время, когда надо больше, значительно больше бегать, чтобы тебя напечатали. Вот и давай бегать. Между прочим, не стоит ли подумать о ДОУ и Детгизе?! В «Мир приключений» ее, а? Что ж, если родина потребует сделать вариант для детей и юношества. Как Толстой с «Аэлитой».
4. Мы с Лешкой догрызаем первый вариант. Рассчитываем закончить в воскресенье, а между делом строим фантасмагорические планы об экранизации как ХВВ (политического детектива), так и «Чингиз-хана» (антикитайского исторического фильма).
5. Вчера мне позвонили из СП и попросили встретиться с каким-то японским фантастом. Я спросил, не путают ли меня с моим братом-японистом. Мне ответили: нет, япошка, мол, разбирается, но поскольку он в Ленинграде, то хочет встретиться именно со мной. Я так и не понял, встречался ты с ним или нет, и, чтобы не вышло неловкости (а также потому, что очень просили), согласился. Вот ужо завтра встречусь. О чем с ним говорить, ума не приложу. И что ему дарить — тоже. Если ты с ним, к примеру, встречался, то перевертыш, уж наверное, подарил... Черт знает, что за ситуация.
6. А статья Файнбурга — прелесть! На Дмитревского она произвела большое впечатление. Статья же Лады — еще большее. Он теперь вообще считает, что дело в шляпе. Раз такой чуткий человек, как Чаковский, публикует все это, то... Я, естественно, с ним не спорил, но сильно боюсь, что самые жестокие чудеса еще впереди.
7. Все результаты исследований по «Юности» сообщай всескорейше, архибыстро. Жду твоего письма (подробного) не позже среды.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленуське привет.
P. P. S. Как, черт возьми, обстоит дело с книгой о коммунизме? В пятый раз тебе этот вопрос задаю! Совсем тебе на мои вопросы наплевать стало.
Борис — брату, 25 сентября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Имеют место кое-какие новостишки, хотя и мелкие.
1. Вчера, договорившись с Дмитревским, поехал в «Аврору», отвез ДоУ. Дмитревский там меня широко представил, заставил пожать всем руки, и с часок мы беседовали с главредом — Ниной Сергеевной Косаревой. Беседа прошла в теплой, дружеской обстановке. Нина Сергеевна, по-видимому, плохо представляла, с кем имеет дело, а потому была весьма разговорчива и выдала кучу редакционных тайн. Во всяком случае, у меня создалось впечатление, что с ее точки зрения, во всяком случае, фамилия Стругацкий не является одиозной. Надо отдать должное нашему Колченогу — он вел себя прекрасно, дай бог, чтобы так вели себя в аналогичной ситуации наши лучшие прогрессивные друзья. Обещал, что будет пробивать повесть всячески и даже постарается, чтобы пустили без сокращений — мелким шрифтом. Ладно, посмотрим.
2. Только что звонил я Брандису. Статью для ЛенПравды он написал и завтра понесет в редакцию. Честно говоря, я не думаю, чтобы сейчас ее опубликовали: Попов зря не отказывает авторам, какой-то шумок идет, надо полагать, и в нашем обкоме. Во всяком случае, Брандис очень возмущался «Журналистом», сообщил заодно, что в том же девятом номере статья о Войнич является плагиатом с какого-то Таратуты, а также заметил, что послал свою реплику в ЛитГаз (в рамках дискуссии о НФ, не по поводу Свининникова) и что давеча из ЛитГаз пришло сообщение, что материал используют. Будем надеяться, что Брандис будет достаточно смел и это будет еще голос ЗА. Да, они с Дмитревским, кажется, пробили-таки ежегодный сборник НФ в ленинградском Детгизе — 20–25 а<вторских> л<истов>. Брандис с ходу предложил дать туда ДоУ. Я, естественно, не возражал и выразил мнение, что и ты возражать не станешь. Но это будет, если будет, только в 71-м, и, что хуже всего, договор там, кажется, не заключают. Впрочем, посмотрим.
3. Сценарий мы отпечатали, и сегодня Лешка отдал его Рохлину. Договорились, что в понедельник-вторник встретимся и Рохлин изложит свои соображения. Молюсь, чтобы это приняли как первый вариант, тогда выдадут еще 10%.
4. Статья Файнбурга мне тоже очень понравилась, я даже послал ему восхищенно-благодарственное письмо. Значит, ты говоришь, еще две полосы? Я сильно подозреваю, что один из двух подвалов будет написан Бритиковым, и это будет сырой, заплесневелый, дурнопахнущий подвал. Впрочем, топтать ногами он тоже, вероятно, не станет, хотя наверняка лягнет пару раз в пах (главным образом, я думаю, за УнС). У меня тут возникла мысль: а не встрять ли и нам с тобой в эту дискуссию? Неявный ответ Свининникову. Под общим лозунгом: «Советская фантастика борется за коммунизм, а те, кто этого не понимает, — кретины или негодяи». Может, и напечатают? А?
5. Чем больше я думаю об истории с ОО в Детгизе, тем больше подозреваю, что здесь не обошлось без искусствоведов в штатском. Отсюда и таинственность, и недоговоренность, и путаница, и полная непробиваемость. Доконала нас «Свободная Европа» или что там за говнюки это дали в эфир. Если мои опасения оправдаются, то дело швах — тут уж мы концов не найдем. Но я считаю, что скандал мы должны будем учинить до самого верха. Хватит им бить в нас, как в бубен.
Вот пока и всё. Жму ногу, твой [подпись].
P. S. Когда возьмешь билет, обязательно телеграфируй.
Леночке привет.
Аркадий — брату, 29 сентября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Тоже имеются новостишки, и плохие, и хорошие.
1. В среду позвонила мне Нина и посоветовала немедленно сходить к Пискунову и самому поговорить с ним. Пошел. Впечатление отвратное. Старая сволочь даже сесть не предложил, говорил сухо и в глаза не глядел. Содержание разговора передать трудно. Я спрашивал, что вменяется в вину ОО, а он упорно бубнил, что «Сов<етская> Россия» — орган ЦК, что мы проштрафились, что ничего он сказать мне не может, а вот придет время, будет сам разбираться, и вообще шел бы я к этакой матери и не морочил ему голову. Что я и сделал, в растерянности и удивлении. Занятно, что впервые я услышал то, в чем были мы уверены по опыту: никакие положительные отзывы начальство не интересуют, внимание обращается только на отрицательные.
2. В пятницу позвонила мне вечером Нина и рассказала, что у нее был интересный разговор с Компанийцем (глав<ный> ред<актор>). Когда Нина передала ему мой разговор с Пискуновым, он был страшно удивлен. Не далее как в понедельник Пискунов сам говорил с ним и по своей инициативе заговорил о судьбе ОО: дескать, нельзя же так, деньги большие затрачены, висят на издательстве, ближайшая ревизия нам на шею их повесит, а оправдательных документов нет — только телефонный звонок, и как же тут-де быть. Одним словом, Вася (Компаниец) пришел в ярость после рассказа Нины и заявил: берется за дело сам, въестся Пискуну в печенки, сам пойдет на неделе в Комитет по печати, добьется, от кого идет распоряжение, а затем сам потащит Пискуна в ЦК.
3. Я осторожно спросил Нину, как она отнеслась бы к идее большого скандала вплоть до Брежнева. Она не менее осторожно ответила, что это, конечно, дело святое, но идти надо не к Брежневу, а к Демичеву, однако это дело терпит, надо посмотреть, что сможет сделать само издательство.
4. Звонил в «Юность», но Озерова приедет только первого октября. Это потом.
5. Разумеется, отдавай ДоУ в Ленинградский НФ, все равно нигде больше у нас ничего сейчас не возьмут.
6. Вчера звонил мне приятель из «Мира», сказал, что видел сигнал Нортон.
7. Полагаю, что нам влезать в газетную склоку не следует. Слишком много уже на нас накручено. Да и гордость не позволяет. Кстати, наше интервью я давно отнес в «Дет<скую> л<итерату>ру», там прочитали и восхитились, но озаботились, что скажет начальство, обещались позвонить. Не звонят.
8. Что касается «Свободной Европы», то видали мы ее в гробу. Если это приведут как аргумент, то дело яснее ясного. Мало ли какие провокации делают эти гады, не надо поддаваться, это же явно направлено на такую реакцию со стороны вашей, а вы поддаетесь. Они стремятся отшатнуть нас от вас, только это уж не выйдет, господа хорошие, и т. д.
9. Полагаю быть в Ленинграде числа 4–5, а может и раньше. Ленка, видимо, не приедет, поступает на работу.
Вот пока всё. При встрече обсудим. Больше до приезда не пиши. Привет Адке, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 14 октября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Звонил Нине. М. М. <Калакуцкая> ходила к Пискунову, были опять общие вопли и сопли, что-де надо что-то делать, но ничего конкретного не произошло. Рассказал я ей о нашем плане вторжения с жалобой, она сердечно одобрила. Сама она лежит с повышенным давлением, частию из-за злости по нашему делу. В общем, вернусь, пойду к Пискунову и буду действовать по нашему плану.
2. Получил путевку в Гагру, с 20 по 31-е. Купил билет, еду 18-го вечером. Испытываю большой соблазн заехать в Баку и там провести праздники, которые мне здесь, в Москве, ужасны. Но еще не знаю. Ответ на это письмо, во всяком случае, повременив дня два, давай в Гагру: Алхали Гагра, Курортная 52, дом творчества Союза писателей, мне.
3. Отнес рукопись Клемента в «Мир», сдал на машинку. Целиком будет готова к 20-му. Уже есть журнальный заказчик, «Сельская новь». Соответствующие распоряжения отдал. Может быть, что-нибудь и получится.
4. Был у Эренбург. Издательство среднее, называется «Seuil», что означает «Порог». Богатое, между прочим. Нас это никак не касается, мы совсем не участвуем. Издатель, друг Эренбург, в частном порядке попросил ее выслать экземпляр. Что она и сделает, как только добудет этот экземпляр. Я ей отдам свой, а ты, будь любезен, немедленно вышли мне и «Эллинский секрет», и номера «Байкала», иначе я сижу без.
5. Я. Голованова прощупать по понятным причинам сейчас не могу, а из других источников узнал, что затея с «Комс<омольской> Правдой» — дело тухлое. Начальство там не то, что нам нужно.
6. Позвонил в «Юность». Мэри Лазаревна Озерова сообщила, что опять все не решено, и обещалась, что уж к моему возвращению с юга обязательно все прояснится.
7. Связался с телевидением. Редактрисса извинялась, что начальство не мычит и не телится. Сообщила, что завтра — 15-го — едет в Ленинград, чтобы попытаться заинтересовать нашей серией Ленфильм. Если будет заинтересованная студия, сказала она, тогда пробить сценарий и договор будет совсем легко. Я ей, разумеется, ничего о ДоУ не говорил, а вот нельзя ли что-нибудь подготовить на Ленфильме, чтобы договор заключили?
8. Звонил в «Детскую л<итерату>ру». Зав<едующей> отделом критики интервью понравилось. Она планирует в 3-й номер. Но еще не читали высшее начальство. К моему приезду все обещает определиться.
9. Деньги только что перевели, думаю, дня через два уже будут у меня на книжке, тогда я их и переведу тебе.
Вот всё. Привет Адке. Целую, твой Арк.
Борис — брату, 23 октября 1969, Л. — Гагра
Дорогой Аркашенька!
Только сейчас набралось достаточно информации на письмо.
1. «Аврора». Я туда не звоню и не захожу. Мне кажется, что так будет правильнее: не они нас благодетельствуют, а мы их. Связь держу через Дмитревского. Он утверждает, что там всё в полном порядке, все прочли, всем нравится, единственное предложение — усилить социальный элемент, введя туда неонацистов вместо гангстеров. При всем при том они пока не звонят, не мычат и не телятся. Дмитревский (я только что говорил с ним по телефону) сказал, что они намерены встретиться со мной в ближайшее время — завтра-послезавтра. Ладно, посмотрим.
2. Ленфильм. Первый вариант официально принят и одобрен (на прошлой неделе пришло соответствующее письмо из редакции). Однако с деньгами заминка: на студии нет денег и будут они, якобы, только в январе. Впрочем, Лешка сказал, что он всё устроит через главбуха, который, с одной стороны, его, Лешки, большой приятель, а с другой — ярый поклонник братьев Стругацких. Редактрисса из телевидения пока на Ленфильме, по-видимому, не появлялась. Во всяком случае, Лешка ни о чем подобном не слыхал, а он уверен, что такое дело его никак не минует.
3. Литгазета. Неделю назад в Ленинград приезжал отв<етственный> секретарь Литературки, неплохой знакомый Саши Лурье. Я попросил Сашу выяснить, как там обстоят дела. Саша предлагал устроить мне встречу, но я отказался из общих соображений — и сглупил. Получилось так, что Саше не удалось ни разу оказаться с ним тет-а-тет и поговорить как следует. Саша сообщил мне только два высказывания этого ответственного: «Вы не представляете, Саша, какая глыбища прет на нас в связи со Стругацкими и каких усилий нам стоит эту глыбищу пока сдерживать» и «Сейчас вот мы боремся за статью Гора». Как известно, статью Гора отстоять удалось, но какою ценой! Гор мне вчера рассказал, что БЫЛО в его статье: резкая полемика с «Журналистом» (выброшено, остался лишь слабый намек); перед фразой «О Стругацких пишут так, словно больше никого нет» был абзац, этих Стругацких восхваляющий (выброшено, даже и следа не осталось); в перечисление фантастов вставлены редакцией (без согласования с Гором) Немцов и Альтов. В общем, надо, по-видимому, ждать «объективной статьи», которую так жаждет увидеть на страницах Литературки читательница Васильева из гор<ода> Москвы. С другой стороны, особой мерзости в этой статье все же не будет. Во всяком случае, содержание редакционного заключения, по-моему, уже определилось: интересные, талантливые писатели, которые, однако, в последних своих книгах... и т. д. Словом, рекламку мы получили — будь здоров! — но ОО они нам зарежут. И тогда мы устроим скандал. Ибо об ОО пишут либо вообще, либо уж совершенную чепуху («народу вреден единый управляющий центр»). Ах, Аркаша, может быть, мы совершаем ошибку, может быть, нам стоило бы вмешаться в эту полемику! Просто под предлогом необходимости КОНКРЕТНОЙ критики — мол, вот у нас сейчас в Детгизе лежит ОО, самое время было бы выслушать критику и учесть замечания, пока книга еще не вышла, а где эти замечания? Нет этих замечаний, товарищи, а если они есть, то являются чушью! Неконкретна, товарищи, ваша критика! Нехорошо! Народу не нужна неконкретная критика. Народу нужна конкретная критика.
4. Я тут прочитал Абрамовых. Да, ты был прав, а я — нет. Нам, по-видимому, придется пересмотреть сцену, на которой развивается действие ГО. Эксперимент пришельцев не годится. Ну и хрен с ним. Не в этом же дело. У меня тут появилась мысль подключить к ГО «Седьмое небо» (помнишь?). Герой наш попадает в ад. Есть Ад (он же ГО), есть чистилище, где живут боги (самые разные боги — всех времен и народов). А рая нет. То есть он где-то есть, но путь в него закрыт, и весь ад под руководством (достаточно диким) чистилища работает над проблемой: как прорваться в рай. Возможна даже эффектная концовка: герой прорывается-таки после массы приключений в рай и оказывается в собственной комнате. Мне кажется, что в такой схеме удастся сохранить всё, что мы успели напридумывать по ГО, плюс забавно-жутенькие происшествия с богами (на базе модернизированной мифологии). Простор, сам понимаешь, открывается. В рай хотят попасть только грешники — богам и в чистилище неплохо. Достоин ли ты попасть в рай? Это не зависит от твоих грехов, это зависит от твоего поведения. Что будут делать боги, когда дверь в рай откроется? А не имеет ли им смысл притормаживать штурм рая? И т. д. и т. п.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Как отдыхается? Вспоминаешь ли со сладкой грустью, как мы на пляже сочиняли УнС? Я все время вспоминал.
Аркадий — брату, 26 октября 1969, Гагра — Л.
Дорогой Борик.
Рад был получить письмо. Да, скандал, видимо, поднимать придется. Мне здесь рассказали о том, что и как делалось в ЛГ. Между прочим, один из исполнителей, а именно — некто Синельников (он же «Литератор»), находится здесь. А еще сидит за соседним столиком Дымшиц. Вчера только уехал Ю. Карякин — специалист по Достоевскому, лицо известное, левое и интересное. Познакомился я и с Евтушенко, который с ходу объявил, что УнС — произведение гениальное, и тут же пообещал нам с тобой по экзу своего тома, который выходит в Гослитиздате. Одним словом, популярности — полные штаны, хотя никого я здесь не встретил, кто бы прочел больше одной-двух наших книг.
31-го я уезжаю домой, так что ответ шли туда. Хорошо бы, если бы к тому времени определилось положение с «Авророй» — я бы знал, как вести себя с «Юностью». Гора жалко, от его статьи такое впечатление, как будто он просит, чтобы и на него обратили внимание. Твое письмо всё разъяснило, и сейчас я даю всем объяснения.
Ну, всё пока.
О сюжете ГО еще потолкуем. То, что ты предлагаешь, мне в общем нравится, но надо посмотреть, как это уложится в двойной сюжет. (Помнишь? С биографией героя.)
Обнимаю, твой Арк.
Привет Адке.
Борис — брату, 30 октября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Надеюсь, ты хорошо отдохнул, зализал раны и теперь готов с новыми силами погрузиться в круги ада.
1. Звонил я в «Аврору». Говорил с завпрозой Борей Никольским. Оказывается, еще не все прочли, кому положено. Не читал замглавного. Замглавного там — Андрюша Островский, которого ты, может быть, помнишь по Комарову — тихий такой спокойный парень, я с ним все в биллиард играл. Не думаю, чтобы он стал гадить, — у нас с ним были всегда наилучшие отношения. И — что хуже — должен прочесть кто-то из редколлегии по прозе — либо Кетлинская, либо — совсем уж плохо — небезызвестный тебе Капица. Дмитревский, впрочем, говорит, что обстановка в «Авроре» спокойная и шансы есть. Окончательный ответ мне был обещан Никольским сразу после праздников. Да, еще Дмитревский заходил в отдел культуры обкома — там, кажется, тоже все настроены миролюбиво и — на словах, по крайней мере, — исповедуют вредную теорию о том, что мы, мол, печатаем не имена, а произведения. Ладно, посмотрим. С Евтушенкой они во всяком случае договор заключили (на поэму, отвергнутую «Юностью»). Вот исходя из всего этого тебе и надлежит действовать в «Юности». Причем говорить там об «Авроре», по-моему, не надо — не авторитетно. Если согласятся печатать, сократив не больше, чем на два листа, заключай договор мгновенно. Если потребуют еще больших сокращений, позвони предварительно мне. И будь понастойчивее — они ведь уже давно возятся.
2. Деньги в Ленфильме обещают в ближайшие дней десять. А мы тем временем с Лешкой мучаемся — сокращаем первый вариант. Выбросили две сцены, а теперь вычеркиваем по строчке на каждой странице. Сократить просили страниц на двадцать. Не знаю, не знаю.
3. Казанцев, значит, все-таки свел счеты, но смотри, как осторожно, без имен, и в общем довольно мягко: не они, мол, виноваты, а проклятый Запад, использующий их ошибки. Мишка Хейфец сейчас пишет большую статью, в которой защищает марксистов-ленинцев Стругацких от их бездарных оппонентов, дискредитирующих марксизм и играющих на руку классовому врагу. Статью эту, конечно, не напечатают, но он в сопроводительном письме попросит редакцию в случае отказа от публикования переслать письмо в те инстанции, которые организуют и направляют дискуссию в прессе.
4. Зачем и кому понадобилась стенограмма? Я было решил, что это кто-то из участников вечера решил броситься в бой, но теперь что-то засомневался.
5. А все-таки забавно: нас бьют-лупят, а из Баку, из Финансового института пишут, просят прислать книгу с автографом для выставки в честь Юбилея; а директор Андрюшкиной школы пишет, просит выступить перед старшеклассниками; а по словам мамы Лешки — во всех высоких интеллигентских кругах только и разговоров, что об УнС и ГЛ, самых восхищенных разговоров. Да, между прочим, Дмитревский рассказывал, что директор Лендетгиза ездил к Пискунову насчет сборника фантастики и Пискунов, якобы, против повести Стругацких отнюдь не возражал. Впрочем, это ведь аж на 71-й.
Ну, ладно. Пока всё. Жду от тебя информации.
Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. А мамочка наша что-то приболела: целый букет — и односторонняя пневмония, и обострение плеврита, и бронхит, и ангина. Напиши ей что-нибудь.
Ленке привет!
P. P. S. Да, у меня тут был со своими опусами некто Марк Яковлевич Азбель, д<окто>р физ<ико>-мат<ематических> наук, профессор МГУ. Я дал ему твой телефон. Позвонит — прими его ласково: очень симпатичный и умный человек.
Эту телеграмму из Новосибирска я получил в момент заклеивания конверта. Раньше я от них не получал ничего. Предлагаю поехать. Напиши мне и им.
[К письму приложена часть телеграммы:
= УДИВЛЕНЫ ОТСУТСТВИЕМ ОТВЕТА НАШИ ПИСЬМА И ТЕЛЕГРАММЫ НА МОСКОВСКИЙ И ГАГРИНСКИЙ АДРЕСА ПРОСИМ СРОЧНО СООБЩИТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ВАШЕГО ПРИЕЗДА 20 ИЛИ 30 НОЯБРЯ = ВАСИЛЬЕВ –]
Аркадий — брату, 2 ноября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Отдохнул хорошо, готов к новым кругам.
1. Только что звонил Нине. Пискунов прочитал (!) ОО и кисло объявил, что, мол, да, нет здесь ничего крамольного, что надо бы... э... э... Что именно «э... э», выяснить не удалось, ибо Нина болела и при сем не присутствовала, однако выходит завтра, постарается разузнать и обо всем напишет.
2. Стенограмма понадобилась властям, кои испугались, что ею будут пользоваться непосвященные. Ты помнишь, я говорил тебе, что Ариадна просила ее вернуть, это потому, что ей стенограмму дали под честное слово, а сейчас вдруг востребовали.
3. Постарайся раздобыть у Хейфеца экз. статьи. В крайнем случае, приобщим к делу, а вообще — хорошо бы иметь ее для подбора аргументов, ибо
4. Я сошелся все-таки с Синельниковым, который имеет прямое отношение к дискуссии в ЛГ, и он выразил желание, чтобы мы дали свою статью. Правда (и это весьма симптоматично), он просит, чтобы мы в ней не нападали на предшествующие статьи, а писали как бы отдельно, вроде как Казанцев. Но это можно было бы либо обойти, либо игнорировать а ля Казанцев. («Некоторые фантасты полагают, будто...» и т. д.) Подумай и сообщи соображения.
5. Сообщаю тебе, что из «Мира» переведено нам с тобой за Нортон 1200 р. Хотел тебе перевести твою половину, однако потребовался адрес твоей сберкассы, коий ты мне не дал. Кстати, надо бы еще рассчитаться за одобрение: там 500 руб, из них половина твоя. Всего тебе положено, т<аким> о<бразом>, 850 руб. Только имей в виду, что проценты за пересылку требуют все равно. Так что давай адрес сберкассы, и я пересылаю. А книжечка-то плюгавая вышла, всего 8.5 авторских листов. Стоило пот-кровь-сукровицу проливать! Впрочем, сейчас все стоит. Глядишь, и за Клемента что-либо отхватим. Между прочим, я тебе не писал, но на Клемента клюнула «Сельская новь». Может быть, и удача будет. До завтрашнего ничего узнать не удастся.
6. Мне сейчас тяжело придется: у Ленки неприятности с зубом мудрости — растет через кость десны, придется оперировать.
7. Завтра узнаю все новости, а ты пиши, не задерживай. Всё отпишу в ответном. К сему целую крепко, твой Арк. Адке привет. Маме написал.
Борис — брату, 5 ноября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Вчера приступом взял кассу Ленфильма (растолкав толпу явных помрежей с голодными глазами и каких-то испитых граждан в архалуках) и получил деньги за I вариант. Надо понимать, тебе тоже перевели, через недельку проверь и отпиши, если что не так. Деньги, впрочем, плевые — по 260 р. на брата (без учета Лешкиной доли). Адрес моей сберкнижки: Л<енингра>д, ул. Победы 14, сбк № 1877/0520, счет 6337 — запиши это в свою книжечку. Деньги высылай, черт с ними — с процентами. И выслал бы «Саргассы» — интересно же, а в Лавке у нас она появится через месяц-другой, не раньше.
2. «Сельскую новь» подсекай, раз клюнула. Деньги есть деньги, совершенно так же, как футбол есть футбол. Мне тут давеча позвонили из еженедельника «Строительный рабочий». Я их послал в «Неву», чтобы забрали рукопись ДоУ и напечатали при желании. Платят там, по слухам, ничтожно — что-то вроде 20 р. за лист, но с паршивой овцы, сам понимаешь. Кстати, как там Уральское изд<ательст>во? Не написать ли туда? Ведь единственный экз «Злых людей» им отдали! Наш будущий биограф — Миша Лемхин — в отчаянии.
3. Не помню, писал ли тебе о визите московского ти-ви в Ленфильм. Эта редакторша встретилась с Рохлиным, показала ему заявку, и Рохлин сказал, что заявка ему нравится, Стругацких здесь любят и готовы с ними работать, но речь, естественно, может идти только о плане 72-го года. Не знаю уж, какие выводы сделала редакторша. Боюсь, что и заключение договора они отложат до соответствующего года.
4. Мишка Хейфец написал свою статью, я ее перепечатал и оставил себе один экземпляр. Не думаю, чтобы она могла пригодиться нам для нашей статьи. Ведь она написана простым советским журналистом, не понимающим, как это на таких явных марксистов-ленинцев позволяют нападать всяким, мягко выражаясь, невеждам, проявляющим в своих рассуждениях и абстрактный гуманизм, и внеклассовый подход к общественным явлениям, и даже просто непонимание политики партии. Вот, например, отрывок: «Будем говорить прямо: разве только за пограничными столбами существуют люди, убежденные, что достаточно набить брюхо... — и человечество достигнет счастья. А у нас разве не имела одно время хождение негласная практика, согласно которой производственные успехи автоматически считались идеологическими достижениями? И разве не по этой практике бил октябрьский Пленум 1964 года? И разве не против нее же был направлен написанный тогда же роман ХВВ — роман о первостепенной важности ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ борьбы с буржуазным сознанием!» Сам понимаешь, так писать нам невозможно.
5. Как нам писать возможно, я что-то плохо понимаю. Больше всего ХОЧЕТСЯ писать о критике и в том же стиле, что и первая наша неопубликованная статья на эту же тему. Но писать о критике — это значит писать, во-первых, о критиках, а Синельников против, а во-вторых — писать о себе, о своих книгах, а это будет похоже, словно мы оправдываемся. Значит, надо, стиснув зубы, написать спокойную академическую статью «Что такое фантастика». Это скучно. Значит, надо вносить полемический элемент — защищать романы-предупреждения, ставить на место утопии, отстаивать право на сатиру. Что ж, можно попытаться. Ты не набросаешь ли ну хотя бы расширенного плана? А то я вожусь сейчас с Лешкой, работа премерзкая — сокращаем — очень высасывает.
Ну вот, пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Ленке очень сочувствую. Молюсь за ее зуб и бедную добрую десну. А мамочка все болеет. Очень это огорчительно.

Аркадий — брату, 10 ноября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Получил твое письмо, хотя из-за сволочной кучи поздравительного дерьма оно шло аж четыре дня. Рад, что могу тебя наконец порадовать. Впрочем, все радости осложнены различными НО.
1. Пискунов дал команду печатать ОО и даже сам наложил свою подпись на титульном листе. Доконали его Нина, М. М. и Компаниец, а также, видимо, страх ревизий и иные страхи, о которых мы не знаем. НО! За это время истек срок действия разрешения Главлита (дается на 6 месяцев), и книга снова пошла в Главлит. (Черт, на этом месте явился ко мне солдатик, из наших почитателей. Служит в Москве, дай, думает, зайду. И зашел. И час коту под хвост.)
2. Звонил в «Юность», все там в восторге и собираются ДоУ печатать. НО. Еще не читал Полевой. Ему дали читать на праздники. В среду буду звонить и узнавать подробности.
3. Под Клемента выписали нам одобрение. Деньги будут, видимо, в начале декабря. Не знаю, почему такая задержка. НО. Я сейчас опять читаю правку Хидекельши, и конца этому не видно. Да ладно, нам не привыкать.
4. Деньги и «Саргассы» высылаю сегодня (деньги переводом через сбк).
5. С «Сельской новью» ничего не вышло. Как только появилась статья в «Журналисте» об издании иностранного детектива и фантастики, они в ужасе вернули рукопись. Я отдал почитать в «Вокруг света». Пусть посмотрят, хотя шансов, конечно, немного.
6. Ничего по статье делать сейчас не буду. Встречусь с Синельниковым, поговорю, тогда видно будет.
7. В Новосибирск дам телеграмму. Посмотрим, что к чему. Отчего там такая спешка? Шесть месяцев молчали и вдруг давай, давай-давай!
8. Бэз приложэний. Да, а не пора ли тебе позаботиться насчет Комарова на январьчик-февральчик?
Поцелуй мамочку, привет Адке. Твой Арк.
Борис — брату, 13 ноября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Вчера был на заседании, посвященном обсуждению «Часа Быка». Давно я не испытывал такого недостойного и неприличного удовольствия. Мало того, что большинство выступавших смешивали роман с г... по чисто художественным соображениям. Мало того, что большинство выступавших назвали его бессодержательной графоманской болтовней. Мало того, что даже защищавшие защищали со сплошными оговорками и суть защиты сводилась к просьбе: «Ну не надо уж так беспощадно — Ефремов все-таки». Мало того. Нашлись суки в количестве одной бабы по фамилии Хузе и одного хмыря, который часто у нас бывает, но обычно помалкивает, которые, почуя свой час, поднялись, с партийной прямотой объявили, что роман этот про нас и, следовательно, является идейно-вредным. Сам понимаешь, что еще год назад я бы при таких словах вскочил и всё разнес бы, но не теперь. Нет уж, нынче дураков нет — защищать агрессора. И пришлось защищаться — кому бы ты думал? — автору вступительного слова дорогому тов<арищу> Бритикову, который во вступительном слове неоднократно намекал на расплодившиеся антиутопии и изображение в будущем сегодняшнего человека с его плоским юмором и т. д. (по Ефремову). Это было зрелище! Я выступать отказался и сидел с каменным лицом, наслаждаясь редким зрелищем, как загнанный в угол Бритиков, ходя красными пятнами и срываясь на крик, твердит, что это не про нас, да не про нас же, ну ей-богу же не про нас, да что вы все, товарищи!.. Зрелище было жалкое и величественное своей назидательностью. Пусть-ка он <...> поживет в нашей шкурке хоть полчаса! Кстати, Гор выступать тоже отказался, а Дмитревский (затеявший все это дело) и вовсе не явился, укатил куда-то, ловкач — ну и чутье у человека.
2. Вернулся, а от тебя и письмо, и бандероль. Спасибо. Думаю, что и денежки своим чередом дойдут. Итак, наметились какие-то сдвиги. Что ж, если все это не заранее продуманная афера Пискунова (мол, цензура задержит, а я в сторонке постою), то все вроде бы складывается неплохо. И в Литературке печатают что-то совсем уж бесхребетное. Может, как-нибудь и обойдется. Из Авроры всё не звонят, хотя обещали сразу после праздников. Впрочем, возможно, они действительно еще не все там прочитали — редколлегия чудовищная и все должны прочесть — такие там у них порядки: полная коллегиальность и демократия. А там, глядишь, и Полевой что-нибудь положительное решит. Что, впрочем, как-то сомнительно.
3. Между прочим, Брандису звонили из Ленправды. Начальство прочитало рецензию и неуверенно сказало: «Да, все это прекрасно, но как-то неудобно получается: повесть вышла весной, а сейчас уже осень... Знаете, вот пусть выйдет книжка, тогда и дадим!» Чувствуешь?
4. Когда встретишься с Синельниковым, обязательно попытайся выяснить общую ситуацию в ЛитГазе. Но будь крайне осторожен: Синельников <...> первостатейная, молодой многообещающий товарищ.
5. В Новосибирск давай все-таки поедем. Заодно обсудим, что делать дальше, когда встречаться и над чем все-таки работать. Но только учти, что мне было бы удобнее 30-го, а не 20-го. Очень я боюсь не успеть закончить второй вариант сценария к 1 декабря.
6. Брандис попросил уже сейчас произвести правку ДоУ для Детгиза. Это не очень к спеху, но лучше сделать заранее, сказал он. Сделаю.
Ну вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Мамочке стало значительно лучше. Можно сказать, совсем поправилась.
А как Ленка? Привет ей и соболезнование.
P. P. S. Суки, доели-таки Солженицына. А Гранин все же молодец — воздержался. Вот он — будничный героизм сегодняшних времен!
Аркадий — брату, 15 ноября 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. В самом главном перемен никаких: книга в Главлите, «Юность» помалкивает. Я виделся вчера с Ниной, точных сроков она не знает, но выразила желание, чтобы я был под рукой.
2. В Новосибирск тебе придется ехать одному, причем ехать надобно обязательно. Причем встреча твоя в Доме ученых назначена на 28-е, так что по получении письма поспеши за билетом, а по покупке билета — дай телеграмму. Адрес я тебе говорил, но на случай, если ты его посеял, повторяю: Новосибирск, Академгородок, Дом ученых, Васильеву. Напиши номер рейса (или поезда), в общем, чтобы тебя встретили. Там это у них хорошо поставлено, можешь не беспокоиться. Оденься потеплее.
3. Мне передали вопросы, на кои новосибирские ученые жаждут услышать ответы:
1. Научная фантастика и гуманизм.
2. Панорама современной научной фантастики.
3. Величие и падение научной фантастики.
4. Много ли фантастической литературе надо.
5. Зачем читать научную фантастику.
Как видишь, не весьма глубокомысленно. Но бодягу подразвести можно. А вообще, судя по моей поездке, ты с большой пользой и интересом проведешь там время. Так что не огорчайся, что мне нельзя с тобой.
4. Телевидение. В основном, дело сводится вот к чему. Я тебе уже рассказал, но с тех пор я имел еще один разговор с нашим редактором (будущим). Им нужна рассчитанная на годы программа передач для юношества 12–15 лет, раз в месяц, 30 минут передача, имеющая целью, как я понимаю, развитие у мальков не просто интереса к науке, а чувства ответственности за нее и ощущения необходимости знать как можно больше, дабы оставлять как можно меньше места всякого рода неучтенным по невежеству неприятным случайностям. Практический материал для этого, конечно же, — загаживаемая природа нашей планеты и ее ближайших окрестностей. Как видишь, цели формулируются с трудом, но там они и сами плохо представляют, что им нужно. Важно только, чтобы было увлекательно и с юмором. Я уже неделю пытаюсь писать заявку, но как-то плохо выходит. Нужно, понимаешь ли, съехать на задницах и не занозить ни одной. Дать хотя бы три либретто на ближайшие передачи, а потом содержание будет корректироваться письмами зрителей. Каждый сценарий занимает до 15 стр. и платиться за это будет 300 руб (есть еще расценка 225, но мы это прекратим). Если мне удастся представить заявку до 25-го, тогда, возможно, тут же и договорчик. Вот какое положение. В заявке должно быть всё: герои (постоянные и периодические), ситуации, загадки для их последующего разрешения. Если будут мысли, напиши. Я же со своей стороны попытаюсь дать хотя бы официальную часть заявки.
5. Говорил с Ариадной, она была в ЛитГазе в понедельник. Ситуация такая. Все трепещут. Ими недовольны старшие. Будут статьи Лема, Громовой, Нудельмана, возможно, и Ефремова, затем подборка-две читательских писем и редакционное заключение. Кончают они где-то в январе. Ариадне не нравится, что мы не хотим писать статью, но, повторяю, с указаниями о том, чего не должно быть в нашей статье, полученными мною от синельниковских сотрудников и самого Синельникова, и без всяких позитивных предложений я просто не представляю себе, что нужно. Это не говоря уже о том, что политически выгоднее, наверное, не писать ничего. А уж чего нам не разрешают! Отлаиваться нам не разрешают. Фамилий упоминать не разрешают. Теоретическая статья нежелательна. Практические вопросы издания фантастики задевать недопустимо. Что же остается? Ну как что? Это... как его... Щелкают пальцами и в затруднении останавливаются.
6. Колченога <т. е. В. Дмитревского> встретил вчера в ЦДЛ, куда ходил встретиться с Ниной <Берковой> (она работает в парткомиссии у них, от горкома). Старик был встречей обрадован, но поговорить не удалось. Разошлись и потом просто уже потеряли друг друга из виду.
7. Скандал у вас с «Часом Быка» мне, честно говоря, не очень нравится. То есть это хорошо, конечно, что ты промолчал, но есть в этом нечто тревожное, нехорошее, это я кожей чувствую.
8. Хочется работать.
9. Хочется плюнуть на все и работать над ГО, даже над ПП.
10. Очень хочется.
Всё. Целую и жму. Твой Арк.
Поцелуй мамочку, получила ли она письмо? Привет Адке. А увидимся где-нибудь в декабре обязательно. Есть кое-какие мысли, как это сделать. Вернешься из Новосибирска, свяжемся.

Борис — брату, 25 ноября 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
1. Послезавтра отбываю в Новосибирск. Билет взял еще 18-го, тогда же и телеграмму послал. Ехать неохота ужасно — семь часов на самолете, ошалеть можно! Вот если бы мы с тобой летели — тогда бы мы эти семь часов и все последующее время использовали бы на все сто: обговорили бы всё, обдумали. Ну да ладно.
2. Из «Авроры» молчат. В пятницу на той неделе звонили и обещали — кровь из носу — дать окончательный ответ в понедельник-вторник. Но пока — ничего. Впрочем, знакомые говорят, что в газетке «Радио-телевидение» уже была реклама: «Аврора» обещает в 70-м новую поэму Евтушенко и новую повесть бр. Стругацких «Звездный час инспектора Глебски». Впрочем, я не слишком огорчаюсь их молчанием. Меня интересует «Юность». И с «Авророй» я намерен разговаривать жестко: никаких сокращений, печатайте мелким шрифтом, ну, насчет неофашистов... ну, это можно, хотя тоже, знаете ли... В общем, начну переговоры и буду сдавать позиции постепенно, а там, глядишь, и с «Юностью» прояснится: появится возможность четкого выбора. Посмотрим, посмотрим — только б Литературка не подгадила.
3. Был у меня тут Нудель. Нагнал на меня страшную тоску, взбудоражил мою и без того израненную совесть, защитил диссертацию и исчез. Забавно, что, согласно его информации, картина в ЛитГаз совсем не так сосредоточенно страшна, как мне казалось раньше. Занимаются дискуссией спустя рукава, что печатать — не знают, консультируются у Громовой, и вообще создается впечатление, что приказа РАЗНЕСТИ Стругацких у них нет. В крайнем случае, есть указание НЕ ХВАЛИТЬ Стругацких. Это уже нечто (если так).
4. Давеча вдруг вваливается почитатель наш из Тулы с огромным тульским пряником. Приятно было. И вкусно (имеется в виду пряник, натурально, а не почитатель).
5. Работать мне хочется тоже. И причем именно над ГО. Приеду, спишемся и встретимся ОБЯЗАТЕЛЬНО. А на январь я уже подал заявление в Комарово.
Ну вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке и ее зубу — привет!
Аркадий — брату, 2 декабря 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
1. Вчера распространился слух, что «Юность» берет ДоУ и будет печатать во второй половине следующего года. Официальных подтверждений я пока не имею, если мне не позвонят на днях оттуда, буду звонить сам. А слух был, что стояла очередь у кофеварки в ЦДЛ, и Озерова (завхудлит «Юности») гордо об этом объявила, в ответ на что послышались восхищенные возгласы соседей, похвалы смелости журнала (Озерова, якобы, сказала: «Ну вот, Стругацких напечатаем, можно будет и закрываться»), а кто-то из задних рядов, вздохнувши, вымолвил: «Вот и «Простор» тоже пьесу Пастернака дает». Плюнуть хочется, какая бредятина!
2. Относительно ОО все по-прежнему. Но Нина излучает уверенность.
3. ЛитГаз допекает меня со статьей. Я решительно объявил, что в дискуссии участвовать мы не будем, и тогда Синельников предложил написать статью о своем творчестве. То есть там эти болтуны все рассуждают теорехтически, а вы-де без всяких ссылок на дискуссию напишите, как фантасты работают прахтически. Сегодня я с ним должен встретиться окончательно и всё обговорить. Либо окончательно откажусь, либо все-таки напишем. Был у Ариадны с Нуделем, видел черновики их статей. Головастый парень, этот Рафка! Одну его статью поместили бы, и никакой тягомотины с дискуссией уже не надо было бы. Возражать ему решительно невозможно — в открытой прессе, во всяком случае. А вот пойдет ли его статья — это вопрос.
4. Как ты съездил? Отпиши подробно. А что в Комарово заказал на генварь, так это здо-орово, этъ хорошо. Кстати, не забыть бы сегодня спросить Синельникова, заказали ли они статью Ефремову? Что-то об этом я нигде не слыхал.
Всё пока. Обнимаю, жму. Твой всегда брат Арк.
Да, денег из Ленфильма я не получил. А получил ли ты деньги от меня, 850 руб? Отпиши. Привет Адке.
Борис — брату, 8 декабря 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Закрутился я по приезде, как белка, и хотя письмо от тебя получил довольно давно, отвечать собрался лишь сейчас.
1. Мы с Лешкой закончили второй вариант и сдали его в объединение. Сейчас сидит над ним редактор, а нас уже осенила еще одна идея, и Лешка потребовал ее немедленного осуществления, а потому все праздники мы с ним сидели и переделывали вариант заново (суть идеи в том, что инспектор попадает в отель не случайно, а по вызову, каковой вызов поначалу кажется ложным, а потом оправдывается. А вызвал, выдав себя за хозяина, естественно, Мозес). Теперь в течение декабря должен решиться вопрос, примут они второй вариант или нет.
2. Съездил я хорошо, если не считать мучений с самолетами. Встречали в Академгородке на ура, выступил пять раз (в ИЯФе, в малом зале Дома ученых, перед группой философов, в ФМШ и в большом зале ДУ), отклонил еще кучу приглашений (перед школьниками Новосибирска, в Студии актера, перед студентами физфака, в клубе «Прометей» и т. д.), присутствовал на интересной встрече с задней частью барана у Володи Захарова, ознакомился с системой иерархии, и вообще было интересно. Подробности обсудим при встрече. Популярность у нас там громадная, что было приятно, но еще приятнее было познакомиться с ребятами — с Володей, с Сережей Андреевым, с Гришей Яблонским.
3. Четвертого звонили мне из «Авроры». Я объяснил, как обстоит дело, обложил Аркадия, «начисто утерявшего патриотические чувства и держащего мазу за Москву», и все вроде было шито-крыто — пути к отступлению есть. Договорились, что возобновим разговор и всё решим числа 15-го. Так что нажми там, а то как бы не остаться на бобах.
4. Есть предложение: встретиться на три дня и обсудить положение и планы. Конкретно — приезжай в любой четверг на дневном и проведем у мамы пятницу-субботу-воскресенье. Больше нам пока не понадобится. Обратно и я могу приехать к тебе, да удобно ли? Тесновато у вас все-таки. Разве что я остановился бы у кого-нибудь. Тут Нудель был, так он нарисовал массу перспектив, у кого можно остановиться. Вот обдумай все это и решай.
5. Теперь насчет денег. Я всё выяснил в бухгалтерии Ленфильма. Гонорар на сумму 265 руб. был переведен тебе 6 ноября по адресу: сб/к Киевского р-на № 5278/01124 счет 979, через ленингр<адское> почтовое отделение № 101, о чем имеется квитанция № 470. Сходи в свою сб/к и выясни, в чем дело. Если еще что-нибудь зависит от меня — напиши. На всякий случай телефон финансового отдела бухгалтерии Ленфильма 38–51–98, спросить Елену Самойловну.
Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет!
Аркадий — брату, 15 декабря 1969, М. — Л.
ДОГОВОР ЮНОСТЬЮ БУДЕТ ДО НОВОГО ГОДА ПУБЛИКАЦИЯ НАМЕЧЕНА ИЮЛЬ СЕНТЯБРЬ СОКРАТИТЬ СОРОК СТРАНИЦ ОТНОШЕНИЕ ПРЕКРАСНОЕ ЦЕЛУЮ = АРК
Аркадий — брату, 16 декабря 1969, М. — Л.
Дорогой Борик!
Итак, обручились с «Юностью». Прихожу это я туда, заглядываю к Озеровой, она занята, говорит, подождите минутку. Жду. Коридор узкий, стою на проходе, сотрудники бегают и с холодным недовольством меня оглядывают. Потом одна сотрудница какого-то хмыря к Озеровой провела, опять жду. Через минут двадцать наконец захожу. «Садитесь». Сел. «Ну, что?» Я на нее вытаращился. «Виноват, — говорю, — это я хотел спросить вас — ну, что?» Она сморщилась. «Напомните, о чем вы?» Короче, не узнала меня. Да и не мудрено, один раз мы виделись, я бы ее тоже не узнал, если бы это не был ее кабинет. Дальше пошло легче. Она прочла мне рецензию Полевого. Пункты такие: 1. Вещь хорошая. 2. Надо еще много работать. 3. Надо сократить страниц на 40. 4. Надо убрать космополитизм и добавить классовой борьбы. 5. Есть детектив Агаты Кристи, там тоже горный отель и есть даже скандинав, и это надо прекратить. Я понял, что это нам не подойдет, и стал готовиться к отступлению. Так и так, мы бы и рады, но нужны деньги, «Аврора», то, сё... Она мне: «Да, я знаю, Никольский у меня был в прошлую пятницу. Но зачем вам «Аврора»? Вы огорчились отзывом Полевого? Не огорчайтесь. Из всего, что он сказал, значение имеет только требование сократить на 40 стр. Остальное вы без труда уладите с ним при личной встрече. Он очень хотел с вами встретиться, мы вам звонили, но вас не было. Сейчас он в Африке, вернется на той неделе, и все будет хорошо. Вот, прочитайте другие рецензии, а я пойду к Преображенскому насчет договора». Дала она мне пук рецензий, все хорошие, замечания разные и по мелочам, но все единодушно требуют сократить страниц на 40–50: одни прямо и без экивоков, «Юности»-де таку-сяку длинну второплановую вещь не поднять; другие с обоснованиями, затянута-де экспозиция, то-сё... Ладно. Возвращается Озерова и говорит: Преображенский кого-то принимает, но горячо подтвердил ей, что договор будет до Нового года, а вещь пойдет в трех номерах, начиная с июля. Я было стал откланиваться, как вдруг в коридоре зазвучали голоса, и Озерова сказала: «Ага, а ведь это Воронов пришел». И выскочила. Видимо, в коридоре она сказала вслух, что у нее сидит Стругацкий, потому что те самые сотрудники, которые столь холодно меня разглядывали полчаса назад, стали горячо заглядывать в кабинет. И вскочила молоденькая толстушка, которую Озерова отрекомендовала как дочь Лагина и которая, видимо, будет нашим редактором. А затем и Воронов Владимир Ильич подоспел, толстенький молодой человек в очках. «Нечего вам в «Авроре» делать, — заявил он. — Все будет у нас. Договор до Нового года при любых обстоятельствах, а непомерные требования Полевого — это не существенно, ибо Полевой — максималист, и у него считается, что надо спрашивать с автора много, тогда автор хоть немножко сделает». С тем я и откланялся. Просили меня позвонить насчет встречи с Полевым и договора в след<ующий> понедельник.
Вот такие дела. Оттуда отправился я в ЛитГаз, отдал нашу статью и статью Мишки <Хейфеца> (у меня такое впечатление, что там ее в глаза не видели) и сказал им, чтобы они Мишкину статью проштудировали, дабы взять на вооружение готовую аргументацию. Мне сказали, что Казанцев ходит и угрожает всякими карами со стороны ЦК, но они якобы не боятся. Пришла к ним еще статья Кагарлицкого. Будут еще статьи, так сказать, для равновесия, без этого они не могут.
Пока всё. Жму, целую, твой Арк.

Поцелуй мамочку, привет Адке.
Да, получил письмо от Кана, сейчас отвечу.
Борис — брату, 18 декабря 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Итак, все кончено: с «Авророй» я расстался. Они было ко мне с упреками, но я пук! — а с Евтушенкой сразу договор заключили, а?.. Кстати, любопытная деталь: Колченог наш немедленно отмежевался и заявил, что сам в первый раз слышит о «Юности» (это — не мне, конечно, а редактору, который ему жаловался). Ну да ладно, лишь бы у тебя все кончилось благополучно.
Был я на Ленфильме, сидел с редактором. Не особенно, впрочем, сидел: было не до того. Дело в том, что под марку сокращения управленческих штатов начальство пытается разогнать 3-е объединение (то, где мы), как наиболее прогрессивное и несдающееся. Нас это мало касается, свои проценты мы получим (если нам вообще суждено их получить), но сам по себе факт малоприятный. 3-е объединение сделало не так уж много (но в том числе такой отличный фильм, как «Города и годы»), но оно собрало вокруг себя отличные авторские и режиссерские силы — здесь и Окуджава, и Войнович, и Володин, и Лешка, и Соколов, который ставил «Города и годы». Мы вот там прижились было. Грустно будет, если разгонят. Впрочем, акция это незаконная, и они надеются отбиться.
Звонили из «Строительного рабочего», извинялись, что пропихнуть ДоУ не удалось, а на другой день звонили из газеты фирмы «Скороход», просили что-нибудь небольшое по размерам, а что я могу дать? Пришлось зарубить... то бишь отказать. Кстати, прислал бы мне «Бедные злые»: я обещал какой-нибудь рассказик «Авроре» — в виде неустойки.
Я привел в божеский вид ДоУ для представления в Лендетгиз, а также ответил на твои письма. К сожалению, я забыл у тебя взять то, что намерен был взять, но зато второпях набрал кучу писем, адресованных лично тебе, да еще вдобавок не имеющих обратного адреса.
Вот, пожалуй, и все мои дела. Читаю новую повесть Меерова — ничего себе, лучше «Кристалла»... иностранцы, впрочем, в изобилии какие-то.
Пока всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. Леночке привет.
Аркадий — брату, 26 декабря 1969, М. — Л.
Дорогой Борик.
Не писал долго, потому что ждал событий — беседы с Борисом Николаевичем <Полевым> и возвращения Нины из Малеевки.
1. Вчера наконец встретился с Борисом Николаевичем. Должен признаться, впечатление он производит не ахти. Сначала он долго гундел, что ДоУ напоминает ему какой-то детектив, не то Сименона, не то Кристи, и что это надобно прекратить. Затем утверждал, что его неприятно поразили сексуальные моменты, связанные с половой неопределенностью Брюн. При этом он все время хвастался, что читает много западных детективов и что сам по себе он вовсе не ханжа. Затем он потребовал, чтобы был внесен социальный момент, иначе вещь получается безделушкой, ни о чем, пустышкой и пр<очее>. Наконец, что вещь надо сократить: в отдельное издание она ложится вполне, а в журнале ее надобно урезать. Тут же присутствовал его заместитель Воронов, который ему поддакивал во всем, за одним важным исключением: там, где Б. Н. предупреждал, что это все потребует серьезной работы, Воронов быстренько замечал, что здесь один-два штриха, за часок сделаете. Моя ответная речь — отрицание связи с любимым детективом и утверждение наличия главного социального элемента: неспособности буржуазного мышления справиться с новыми явлениями — для Б. Н. прошла впустую, он словно бы и не слышал. Но Воронов меня поддерживал, а когда я сказал о превращении гангстеров в неонацистов, это как будто и решило дело: Б. Н. вздохнул с облегчением, величественно подал мне руку и заверил меня, что он сам нас читает и его младший сын (студент) тоже нас читает. На сем я торопливо потребовал денег, в ответ на что он дал указание Воронову немедленно после Нового года заключить договор, ибо — объяснил он уже мне — сейчас в изд<ательст>ве «Правда» ревизия, и никто там журналом сейчас заниматься не будет. Мы с Вороновым вышли, и там он сказал мне: зайти 4 января с заявлением (это вроде заявки), тут же на месте будет составлен договор, печатать намерены начиная с июня, переработанную рукопись представить не позже середины февраля. Сейчас они сдают мартовский номер. Так что придется нам с тобой посидеть над этим делом в январскую встречу в Комарове.
2. Позавчера позвонила Нина. Дело на мертвой точке. Хмыри в этом учреждении намекнули Компанийцу, что потребуется значительная переработка, выразив сомнение, пойдут ли на это авторы. Компаниец заметил, что это уже дело издательства. Короче, они сейчас с Ниной ожидают вызова, где и будет проведена беседа. Когда это случится, бог знает. Явно, что до Нового года ничего не будет.
3. Не забудь прислать материалы по ГО.
4. Звонили с Диафильма, там нам еще положены деньги, видимо — по переизданию нашей ленты. Рублей по 50. Я от твоего имени дал им заявление на перевод на твою книжку.
Вот все дела.
Поздравляю и проч.
Жму, целую, твой Арк. Привет Адке. Поцелуй маму.
Борис — брату, 28 декабря 1969, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
На предпоследнее письмо твое я не ответил, ибо, во-первых, нечего было в общем-то писать, а во-вторых, свалился в гриппе и лежу по сей день. Впрочем, все это суета.
1. ДоУ мы, конечно, переделаем, но, естественно, не раньше, чем будет заключен договор, и уж, само собой, потратим на эту бодягу никак не более двух дней. Вопрос: когда? Раньше я думал, что закажу Комарово числа с одиннадцатого, но теперь обстоятельства складываются так, что придется заказывать числа с шестого, ибо, как выяснилось, предок, который привезет Андрюшку из Киева, не станет у нас задерживаться дольше, чем на пять-семь дней. Завтра-послезавтра я пойду в Литфонд и попытаюсь заказать путевку. Результат телеграфирую (телеграмму ты, возможно, получишь раньше, чем это письмо).
2. Третье объединение Ленфильма распустили, да так быстро, что мы даже рот не успели закрыть. Наш сценарий передан в 1-е объединение, где худрук Хейфиц (фантастики не понимает), а главред Фрижа <Гукасян> (фантастику не любит). Лешка, впрочем, рассчитывает, что остатние 15% за второй вариант вырвать удастся, а там надо подаваться на телевидение. Я не возражаю. Я удовлетворился бы и 15 процентами без всякого телевидения.
3. Теперь материалы по ГО. Даю выборочно.
Эпиграф: «Как живете, караси? — Хорошо живем, мерси!»
Возможные замыслы Эксперимента: 1. Подготовка колонизации (изучение психологии будущих рабов). 2. Бескорыстное исследование возможностей вида Хомо Сапиенс; разумен ли человек? 3. Отбор наилучших представителей для контакта (кто останется, найдя выход, тот и годен). 4. Попытка помочь человечеству, отбирая выживших как будущих преобразователей.
Город населяют завербованные. Принцип вербовки: стремление споспешествовать счастью человечества. Почему вербуются люди: 1. Коммунистический альтруизм. 2. Идеалистический альтруизм. 3. Отчаяние личное (простодушие). 4. Отчаяние социальное (на социологической основе: человечество бессильно). 5. Богоискательство (прямое служение богу). 6. Научное любопытство. 7. Авантюризм. 8. Хитрость (стремление погреть лапы в надежде на будущие блага).

Герои.
Андрей Михайлович Воронин, род<ился> в 1928, астроном, неудачливый аспирант, инженер-эксплуатационник по счетным машинам;
Юрий Константинович Давыдов, род<ился> в 1905, комбайнер, ветеран войны, десантник, надоел бардак, противник войны;
Сельма Нагель, род<илась в> 1935, без опр<еделенных> занятий, бывший фокстейлер, в поисках положительного идеала, Швеция;
Фридрих Гейгер, род<ился в> 1905, ветеран войны, связист, разорившийся миллионер, пацифист, ФРГ;
Кэнсиро Убуката, род<ился в> 1925, переводчик с английского, изд<ательст>во «Хаякава» — идеалист с авантюрной жилкой, агрессивен и неосторожен, Япония;
Ван Лихун, род<ился в> 1928, учитель из Пекина, удрал куда глаза глядят, КНР;
Доналд Купер, род<ился в> 1920, социолог, выпускник Гарварда, идеалист, США;
Человек, который на свой страх и риск построил радиотелескоп и наяривал в Космос СОС; убежден, что все происходящее — следствие его деятельности. (Сумасшедший?);
Человек, сосланный сюда после смерти — в ад (так он лучше сыграет, чем в притче);
Еврей, непрерывно хихикающий и потирающий потные руки, первый, кто понял, с чем имеет дело и чем все кончится, учитель и главный объект первоначальной ненависти нашего героя. Прообраз — Миша Х<ейфец>.

Путь героя. Профессии: мусорщик — следователь — нарком просвещения — продавец в продлавке — редактор газеты — шпион — нарком обороны.

Путь каждого горожанина: энтузиазм — тупая вера — сомнение (отсюда первый тупик: равнодушие и приспособление) — ужас (тупики: самоубийство; внутренняя эмиграция) — ненависть — террор или холодное расследование.

Обстоятельства образа жизни. По ночам из скорбного дома выпускают на улицы сумасшедших — местных и привозных (один из привозных был посажен на Земле за политику и здесь ищет контакты). Шайка предприимчивых объявила себя богами, издают законы и требуют подчинения. Нищие и кладоискатели. Бродячие проповедники (сатанизм и толстовство). Церкви и секты. Десять казней египетских: превращение воды в кровь; нашествие гадов и гнуса (крысы, стада павианов); мор на скот (грибок, поражающий продукты); кожные болезни у людей (слепота, потеря осязания); град побил урожай; саранча; тьма (не взошло однажды солнце); смерть всех первенцев от людей до скота (угроза войны). Где-то далеко за развалинами прежних поселений Град Второй — антагонист, угроза.

Притчи: «Дом», «Страна, управляемая мертвецами», «Шахматы», «Похититель душ» (не лучше ли и его сделать одним из героев); «Горилла, лев и попугай».

Варианты конца: 1. Находят выход, всех выводят, а сами остаются исследовать исследователей; 2. Боги сами попадают в ловушку и не знают, как выбраться.

Фундаментальные задачи: 1. Придумать конец. 2. Всё показать глазами героя, чтобы психология читателя менялась вместе с психологией героя.

Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись].
P. S. С Новым годом всех! И пусть нам повезет.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Рабочий дневник, 1965–1971
[Запись БНС между встречами]
Они ищут атмосферу счастья.
М<ожет> б<ыть>, желания исполняют человекоподобные роботы (блаженные люди; черные люди; вонючие люди)?

Повесть вот о чем: «Допустив, что мы можем все, что мы собираемся делать с этим нашим всемогуществом?» (Жан Ростан)
Из статьи Пьеретты Сартен.
11.01.69
Прибыли в Комарово. Долго, бесплодно думали. Придумали: человек, живущий вторично и заново; человек, приглашенный на работу в космич<еский> синдикат — всё отвергли. Остановились временно на ВНИВ.
12.01.69
«В наше интересное время» (еще одна отходная детективному жанру).
1. Сказка. 2. Фантастика. 3. Бытовые чудеса. 4. Научные чудеса. 5. Люди vulgaris.
Эпиграф: «Как сообщают, в округе Винги близ местечка Мюр опустился летательный аппарат, из которого вышли желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми глазах каждый. Падкая до сенсаций бульварная пресса поспешила объявить их пришельцами из космоса».
1. Маг.
Зомби.
2. Пришелец.
Андроид.
Сенбернар.
Служанка.
3. Гипнотизер.
5. Инспектор Петер Глебски.
Хозяин.
Племянница гипнотизера (мальчик-девочка).
Ученый-сомнамбула.
Агент-шизофреник.

Маг: прошел сквозь стену к инспектору; вечно полупьян, всегда с кружкой рома, никто не видел, чтобы он наполнял; подозревает в убийстве инспектора; устраивает покушение на инспектора, считая его агентом (возможно, через зомби). Мозес.

Зомби: Поднимает шкаф и колечком скручивает кочергу, по ночам мертвая. Ольга Мозес.

Пришелец: следы на снегу — волочил скафандр; опознает чемодан с аккумулятором и открещивается; однорукий; а сенбернар под крыльцом находит руку; страшно путается в показаниях, не знает элементарных вещей. Иногда, забывшись, оставляет скафандр и уходит по делам. Луарвик.

Андроид: скандинав, бабник; найден рядом с чемоданом, в одной руке бусы, голова вывернута назад, почуяв смерть, выпихнул из номера племянницу. Бусы хотел подарить племяннице, чтобы соблазнить. Олаф Андварафорс.

Служанка: полтергиста, дура, давалка. Считает, что полтергизм — это проделки хозяина перед тем, как ее щупать. Дурацкие вопросы, с которыми вмешивается в разговоры. Инспектор видел, как андроид выскочил из кухни, а за ним полетел топор. Кайса.

Гипнотизер: известная личность; учиняет мистификации. Клетчатый жилет к клетчатым штанам. Де Барнстокр.

Хозяин: фантазер, изобретатель; все его фантазии — единственное логическое объяснение. Подозрение: ревность, огромная физическая сила. У хозяина — робот, тоже сбивает следствие с толку. Алек Сневарски.

Племянница: то мальчик, то девочка; объект будущей любви инспектора. Брюн (Брюнхилд) де Барнстокр.

Ученый: переутомлен работой; судорожно отдыхает, сомнамбулирует. Залез в постель к зомби, клянется, что не он ее убил. Заглядывает в окна 2-го этажа, тень на крыше, альпинист, бегает по стенам. Рассказывает за столом анекдоты и обрывает: пардон. «В одной гостинице произошло убийство в закрытой комнате». Симон Симонэ.

Агент: страдает раздвоением личности, видел, как племянницу выталкивают; финка; первый, кто видел андроида мертвым. До конца уверен, что в доме прячется его двойник. Хинкус.

Сенбернар: разумный юмористический пес, сбивает следствие с толку, в чем и уличается. В результате на столе у инспектора появляются разные вещи, неизвестно как туда попадающие. Лель.

1 марта.
14–00 инспектор приезжает в отель «У погибшего альпиниста».
Здесь уже:
ученый — неделя,
маг и зомби — два дня,
гипнот<изер> и плем<янница> — четыре дня.
События:
клетчатые штаны, туфли в комн<ате> альпиниста;
ползающие предметы;
начало пурги;
прогулка, ужин, вечерняя беседа с хозяином, приезд андроида и агента;
к гипнотизеру: «Вы — тот самый?»

2 марта.
Утром очередь у душа.
Андроид и служанка.
Ученый и зомби.
Племянница гоняет на мотоцикле.
Вечеринка.
12–00 взрыв. Инспектор и хозяин узнают, что связь потеряна.
2–00 появление пришельца.

3 марта.
13.01.69
Сделали 7 стр.
14.01.69
Сделали 11 стр. (18) Написали заявку в МолГв на ВНИВ.
15.01.69
Сделали 10 стр. (28) Пришли гранки ОО из «Невы».
16.01.69
Сделали 7 стр. (35) Правили гранки; Невский, 3.
17.01.69
Сделали 10 стр. (45) Отправили гранки.
18.01.69
Сделали 10 стр. (55)
19.01.69
Сделали 10 стр. (65)
20.01.69
Сделали 11 стр. (76)
21.01.69
Сделали 11 стр. (87) Приезжала Адка.
22.01.69
Сделали 11 стр. (98)
23.01.69
Сделали 4 стр. (102) и объявили ПЕРЕРЫВ.
[Запись БНС между встречами]
«Воспоминания о настоящем» (записки современника).
25.02.69
Прибыли в Комарово.
1. Объяснение с хозяином: лекция о зомби, кукла, сундук. Петер находит объяснение.
2. Вторичный допрос Брюн: из воспоминания о хлопнувшей двери.
3. Инспектор лег спать. За это время: пока Леля выводили, Мозес связался с пришельцем. Хинкуса выводит писать.
4. Допрос пришельца до завтрака. На завтрак приводит Хинкуса, он в изумлении смотрит на Барнстокра.
5. Рука. След волочимого тела. Кто?
6. Допрос Хинкуса.
26.02.69
Сделали 10 стр. (112)
27.02.69
Сделали 9 стр. (121)
28.02.69
1. Пистолет.
2. Луарвик пытается купить чемодан и угрожает.
3. Допрос Хинкуса.
4. Завтрак, карты на стол. Мозесы и Луарвик удаляются.
5. Речь Симонэ с предложением выдать чемодан. Общее обсуждение. Хозяин рассказывает про Мозеса и сейф.
НАСЧЕТ ЛУАРВИКА!
6. Покушение Хинкуса и раскалывание его.
7. Мозес и Ольга пришли брать и видят пистолет.
Радио о смерти Олафов.
8. Симонэ.
9. Мозес.
10. Симонэ и Хозяин отбирают ключи.
Сделали 4 стр. (125)
1.03.69
Сделали 10 стр. (135)
2.03.69
Сделали 10 стр. (145)
3.03.69
Сделали 10 стр. (155)
4.03.69
1. Результаты следствия.
2. Судьбы героев.
3. Самооправдание.
Сделали 10 стр. И ЗАКОНЧИЛИ ЧЕРНОВИК НА 166 СТР.
5.03.69
Бездельничаем. Арк ездил за билетом.
6.03.69
Опять бездельничали. Хорошо!
9.04.69
Работаем у мамочки. Делаем ВНИВ.
Сделали 11 стр. 14
10.04.69
Сделали 11 стр. 26 (22)
Вечером сделали 3 стр. 30 (25)
11.04.69
Сделали 10 стр. 41 (35)
Вечером сделали 3 стр. 45 (38)
Дополнит<ельные> вопросы к Мозесу: почему клей; почему дамск<ий> пистолет; поведение Ольги; что делал Мозес в номере-музее.
Дополнит<ельный> вопрос к Хинкусу: насчет тряпья.
Дополнит<ельный> вопрос к Хозяину: Кто и когда пожелал бала?
12.04.69
Сделали 10 стр. 57 (48)
Вечером сделали 4. 61 (52)
13.04.69
Сделали 11 стр. 74 (63)
Вечером сделали 5 стр. 79 (68)
Дополнит<ельный> вопрос к Мозесу: зачем роботы такие бабники? Ср<едний> человек.
14.04.69
Сделали 14. 95 (82)
Вечером сделали 4. 100 (86)
15.04.69
Сделали 15. 117 (101)
Вечером сделали 3. 120 (104)
Были Адка и Андрюха.
16.04.69
Сделали 15. 137 (119)
Вечером сделали 3. 140 (122)
17.04.69
Сделали 15. 157 (137)
Вечером сделали 4. 161 (141)
18.04.69
Сделали 13. 176 (154)
Вечером сделали 4. 180 (158)
19.04.69
Сделали 8 страниц и ЗАКОНЧИЛИ ПОВЕСТЬ НА 187 СТРАНИЦЕ.
20.04.69
Бездельничаем у меня.
21.04.69
Писали заявку на сценарий ОО.
22.04.69
Арк уезжает.
[Запись БНС между встречами]
Эпиграфы к НА:
«Как живете, караси?
Хорошо живем, мерси!»
О совести: что это? Человек, который резонно и логически оправдывает ВСЁ. Ведь всё можно оправдать (новелла о шахматах).
Они моделируют культ личн<ости>. Город отборных (несчастных, кому нечего терять). Обещание — счастье всей земле (исп<олнение> желаний?). Собрания. Митинги. Ажиотаж. Связь кровью (уничтожение предыдущ<его> поколения). Потом он постепенно прозревает. Понимает, что — враги. Что делать? Совесть. Ужас перед окружающими — продадут. Конец — уничтожение. Все время сменяются бессмысленные работы, и каждый раз говорит: эту сделаем — и всё будет хорошо. Сам герой одно время — следователь, борется за успех эксперимента. Придумать угрозу. Процесс раскрытия глаз: вера; сомнение; уверенность, что враги; что делать?
23.06.69
Прибыли с Адкой в Москву 20-го. Адка уехала.
Обдумываем «Град обреченный...».
Возможные замыслы эксперимента:
1) подготовка колонизации (изучение психологии будущих рабов);
2) бескорыстное исследование возможностей человека как вида — разумен ли человек;
3) отбор оптимальных (максимальных) представителей для контакта. Кто останется, найдя выход, тот и годен;
4) попытка помочь человечеству, отбирая выживших, как будущих преобразователей.
Дональд считает, что Эксперимент уже провалился, что Наставники, или кто они там, полностью обанкротились и сами не знают, что делать.

Структура города:
[Схема структуры Города. По вертикали: пропасть, обжитое место, обрыв наверх (склон крутой горы). По горизонтали обжитого места: пустыня, современный город, развалины старых городов, начало, совр<еменный> город № 2.]
Населяют завербованные энтузиасты: от отчаяния и от возвышенных мыслей.
Живут многие годы. Выполняют бессмысленные работы.
Кладбища, дети. Продуктами и одеждой снабжают боги — за деньги, полученные за работу.
Время от времени — стихийные бедствия: крысы, чума, сели, голод.
Угроза войны. Ни одного авиатора и ни одного взрывника.
Герои:
Андрей Михайлович Воронин, 27 лет, астроном, неудачливый аспирант, инженер-эксплуатационник (СССР).
Юрий Константинович Давыдов, 50 лет, ветеран войны, десантник, комбайнер, надоел бардак, противник войны (СССР).
Сельма Нагель, 20 лет, без опр<еделенных> занятий, бывш<ая> фокстейлер, в поисках положит<ельного> идеала (Швеция).
Фридрих Гейгер, 50 лет, ветеран войны, связист, разорившийся миллионер, противник войны (ФРГ).
Кэнсиро (Кэнси) Убуката, 30 лет, переводчик с английского, изд<ательство> «Хаякава», во-первых — поинтересовался, во-вторых — идеалист с авантюрной жилкой, агрессивен и неосторожен (Япония).
Ван Лихун, 27 лет, учитель из Пекина, удрал куда глаза глядят (КНР).
Дональд Купер, 35 лет, социолог, выпускник Гарвардск<ого> у<ниверсите>та, идеалист (США).

В результате находят выход, выводят все население на Землю, но сами остаются — исследовать исследователей.
Прыжок в пропасть на парашюте.
24.06.69
Пытались писать статью для «Д<етской> Л<итературы>».
Перерабатывали заявку для телевидения.
25.06.69
Со статьей ничего не вышло. Впредь зарекаемся брать заказы на статьи. Только интервью. В чем и подписываемся. [Подписи АБС.]

Притчи:
«Дом».
«Страна, управляемая мертвецами» (глава из 6-й части).
«Шахматы».
«Похититель душ».
«Человек, сосланный на Землю».
«Горилла, лев и попугай».
«Здание, затопляемое снизу людьми-крысами».

По ночам выходить не рекомендуется, потому что ночами выпускают сумасшедших. Одни сумасшедшие местные, другие — привозные. Одного привозного — сделать здоровым, на Земле посажен за политику или по наследственным делам, а здесь стал искать контакты со здоровыми.

Шайка гангстеров, объявивших себя богами, пришельцами, издают законы, требуют подчинения.

Казни:
1.	Превращение воды в кровь		
2.	Нашествие гадов и гнуса	крысы, стада павианов	
3.	Мор на скот	грибок, поражающий продукты	
4.	Кожные болезни у людей	слепота, потеря осязания	
5.	Град побил урожай		
6.	Саранча		
7.	Тьма	солнце не взошло	
8.	Смерть всех первенцев от людей до скота	угроза войны	

Газета: все время новые редакторы, меняется от номера к номеру.
26.06.69
А. стригся. Были у М. Поповского.
Места работы:
1. Мусорщик.
2. «Нарком просвещения»: всех обучают всем языкам. Справедливость: никакому языку преимущества.
3. Продавец в продуктовой лавке.
4. Редактор газеты.
5. «Нарком обороны».
6. Следователь — отыскивать людей, потерявших энтузиазм. В эту главу: расовая драка негров и белых. [Этот пункт перенесен стрелкой между первым и вторым пунктами.]
7. Шпион. [Этот пункт перенесен стрелкой между четвертым и пятым пунктом.]

Энтузиазм → тупая вера → сомнение → ужас → ненависть → холодное исследование. [От «сомнение» идет стрелка вверх «равнодушие»; от «ужас» стрелка вверх «внутренняя эмиграция», вниз «самоубийство»; от «ненависть» стрелка вниз «террор».]

Нищие, кладоискатели.
Проповедники (бродячие): сатанизм, толстовство.
Церкви.
Секты.

Почему завербовались:
1. Коммунистический альтруизм.
2. Идеалистический альтруизм.
3. Отчаяние личное (простодушие).
4. Богоискательство (прямое служение богу).
5. Научное любопытство.
6. Авантюризм.
7. Отчаяние социальное (на социологич<еской> основе: человечество бессильно). Человек, который построил радиотелескоп и сигналил SOS в Космос, убежден, что все сделано по его просьбе.

Вариант концовки: владыки признаются, что замкнули в Эксперименте пространство и сами не знают, как отсюда выйти.
27.06.69
Были у Шилейко и у Биленкина.
28.06.69
Б. уезжает.
Войно-Ясенецкий, арх<иепископ> Лука.
[Запись БНС между встречами]
Одна из главных технических задач: показать все глазами героя; психология читателя должна меняться вместе с психологией героя.
Рассуждения о СРЕДНЕМ человеке (a la средняя саламандра у Чапека).
[Записи на отдельном листе]
«Шу-цзин» — «Книга документов» (исторические хроники).
Раздел «Заветы» (автор — И, полумифическое лицо).
Моральные нормы древних китайцев запрещали:
1. Без устали плясать во дворце.
2. Сладко распевать в спальных покоях.
3. Злоупотреблять колдовскими действиями.
4. Накладывать руку на чужое богатство и женскую красоту бесперечь.
5. Постоянно предаваться развлечениям и охоте.
6. Смаковать разврат в болтовне.
7. Оскорбительно отзываться о словах великих мудрецов.
8. Нарушать верность и быть неискренним.
9. Заглушать в себе и других тягу к добродетели.
10. Вести себя, как капризный ребенок.
При нарушении хоть одной из этих заповедей:
1. Если ты служилый — гибнет твоя семья.
2. Если ты государь — гибнет твое царство.

Для ГО:
1. Герой попадает в тюрьму (см<отреть> основы исправ<ительно>-труд<ового> законодат<ельства>).
2. Попробовать все писать от 1-го лица (вроде исповеди?).
3. Рассказ о викинге-офицере, который осчастливливал некрасивых девушек.
4. Рассказ о г...чистах: отец в яме, облитый г..., кричит сыну: «Хрен безрукий! Так всю жизнь наверху и проторчишь!»
5. «Лотерейное общество»: раз в неделю между жителями разыгрывается лотерея, кому кем быть на следующей неделе — от дворника до губернатора.
Выражения:
1. Мне начинает быть смешно.
2. Вглядывался в зеркало, словно старался опознать труп.
Дефиниция:
«Кризис — это ситуация, при которой терпимый прежде круг обстоятельств становится вдруг, из-за появления нового фактора, совершенно нетерпимым». Люис Борнхэйм.
4.10.69–9.10.69
Арк приезжал в Л<енинг>р<а>д. Редактировали Клемента. Обдумывали «Перекати-поле».
[Запись БНС между встречами]
Объединить «Седьмое небо» и «ГО». Ад — город. Чистилище — Управление, боги. Рая нет, все ищут туда дорогу. Потом оказывается: рай — это Земля.
Рассказ о получении из космоса SOS.
10.12.69
Приехал Арк в Л<енинг>р<а>д.
11.12.69
Пишем статью для ЛитГаз.
12.12.69
Закончили статью для ЛитГаз.
Главы биографической части:
а. Голод, блокада — шахматная партия, дек<абрь> 41 г., 13 лет.
б. аспирантура, по дороге в экспедицию отстал от поезда — село, управляемое мертвецами, лето 52 г., 24 г.
в.
13.12.69
Арк уехал.
[Запись БНС между встречами]
Задания: придумывать разные пытки и казни (казнь шумом); потом все применяется.
Аркадий Стругацкий
Дневник приездов в Ленинград, 1962–1970
23.01.69. Приезжал, писали в Комарове с 10.01. Сегодня уезжаю. Работали ВНИВ.

7.03.69. В Комарове закончен черновик ВНИВ.
8.03.69. Бездельники.
9.03.69. Уезжаю в Москву.

9.04.69. Приезд 8.04.69. Начата обработка «ВНИВ».
10.04.69. Сделано 30 стр.
12.04.69. По 61 стр.
13.04.69.
14.04.69. Перевалили за половину.
15.04.69. День рожд<ения> Бори. Выпито и закушано. Имениннику! [Иероглифами: «Банзай (десять тысяч лет <жизни>)»].
16.04.69.
17.04.69.
18.04.69.
19.04.69. Окончили.
21.04.69.
22.04.69. Взяли «Неву» 4. Отъезд.

5.10.69. Приезд 4.10 для редактуры перевода Клемента.
6.10.69.
9.10.69. Вчера закончили Клемента. Разрабатываем 5-листную повесть «Перекати-поле».

10.12.69. Приезд писать статью и обсудить ГО.
11.12.69. Написали статью для дискуссии в ЛГ.
13.12.69. Отъезд.
Аркадий Стругацкий
Дневник, 1969
29.04.69
Решили вести дневник. Пили «сливовец», крепкая сволочь и гадкая. Очень вкусно ели яичницу. Слушали магнитофон. Киношные дела: в «Мосфильме» предлагали любой сценарий. В ЦДЛ зам<еститель> пред<седателя> комиссии по пропаганде космических исследований. Окуджаву — слушали. Вертинского — слушали (забыли его фамилию). Пили сливовец. Сейчас — Высоцкий: «Волки».
30.04.69
Машке <Стругацкой> 14 лет. Пили коньяк и сливовец. Еще пили пиво и перцовку. Слушали Вертинского и Высоцкого. Пускали шарики с балкона. Ленка видела вещий сон.
12.07.69
ГО: герой попадает в тюрьму! См<отреть> основы исправ<ительно>-труд<ового> законодат<ельства>.
Попробовать все главы писать от 1-го лица.
Легенда о парне, кот<орый> осчастливливал девушек.
10 заповедей Шуцзин.
17.08.69
Мне начинает быть смешно — Валентина <Глухова>, пьяна.

Lewis Bornheim: a crisis is a situation in which a previously tolerable set of circumstances is suddenly, by the addition of another factor, rendered wholly intolerable.

Рассказ про г...чистов — отца и сына: «Хрен безрукий, так всю жизнь наверху и проторчишь».
27.08.69
Для ГО.
«Лотерейное» общество. Раз в неделю всем жителям разыгрывают билетики, кому кем быть в следующую неделю: от дворника до президента.

«Вглядывался в зеркало, словно пытаясь опознать труп».

«Гражданское мужество, сказал Жан-Жак, встречается реже, чем воинское». «Завещание чудака», стр. 59. Л. Фейхтвангер.

«Древние страсти и новейшее оружие — это переворачивает вверх тормашками ваши верования, ваши социальные идеи и ввергает вас в пучину одиночества и горя!»
H. G. Wells «The First Men in the Moon». р. 103.
Аркадий Стругацкий
Дневник, 1963–1970
ИЮНЬ 1969
11
Светлана Шнегас из Казани.
12
9.00 позвонить Шилейко, съездить за билетом.
Вечером у Милена встреча с Виктором Жилиным. Не состоялась.
16 (понедельник)
Встретить маму (поезд 37, ваг<он> 9).
Съездить с Борецким в Останкино на телевидение. Лидия Григорьевна Корешкова. Проводить маму в Буду.
17 (вторник)
К 11.00 приедет Борецкий. Писать заявку на ДР.
Шилейко приедет обедать с рецензией на ВНМ.
18 (среда)
К Тесемникову к 10.00. Захватить рукопись ОО.
На телевидение с заявкой. 14.00–14.15 на Воровского у ЦДЛ встретить Борецкого.
19 (четверг)
Встреча с Григорьевской группой: сценарий. Где-то во 2-й половине дня. [Позже помета «Не сост<оялась>».]
Был у Шилейко, писали статью для «Комс<омольской> пр<авды>».
20 (пятница)
Приезд Бориса и Адки.
21 (суббота)
В «Пекин».
23 (понедельник)
Ехать с Борецким на телестудию, взять черновик заявки.
Позвонить Жемайтису о заявке на книгу о коммунизме.
Позвонить в «Детскую литературу».
24 (вторник)
11.00 — будет переводчик ТББ на испанский.
26 (четверг)
17.00 к Марку Поповскому.
Тополиный пух прекратился совершенно.
27 (пятница)
15.00 — обед у Шилейки.
28 (суббота)
11.00 — встреча с Володей Тесемниковым. [Позже помета: «Не сост<оялась>».]
[Иероглифами: «Отъезд Бориса».] [Позже помета: «Борис внезапно отъехал».]
29 (воскресенье)
11.00 — позвонить Луговской.
30 (понедельник)
Интервью для «Д<етской> Л<итературы>» (15.00–16.00?). Володя Тесемников.
Съездить в «Мир», поговорить с Девисом о переводе.
ИЮЛЬ 1969
1 (вторник)
Позвонить Свету <Абрамову>.
2 (среда)
Встретиться с Шилейко. Не состоялось.
3 (четверг)
11.00 — приедет Санович.
14.00 — к Ю. Манину и В. Захарову.
«Мир»?
4 (пятница)
Ехать в Электроугли.
Звонили: Борецкий no-go; Шилейко — на завтра.
5 (суббота)
Шилейко уезжает в Минск.
7 (понедельник)
Выехать на дачу. Забрать переводы (японск<ие>).
Дождаться Клавдии Александровны.
Позвонить директору Информэлектро: 221–39–29, 221–39–59. Сергей Глебович Малинин. М. «Лермонтовская», ул. Маши Порываевой.
21 (понедельник)
Съездил в Электроугли. Был Шилейко.
22 (вторник)
Звонить Шилейко с утра.
23 (среда)
С утра в Детгиз, говорить с Калакуцкой, просить разрешения на разговор в Комитете. Попытка встретиться с Карелиным Петром Александровичем, главредом худ<ожественной> и дет<ской> л<итерату>ры Комитета по печати РСФСР. Полтора часа ждал, а он, <...>, уполз на совещание.
24 (четверг)
Разговор с Карелиным. Врал как по нотам.
Чинили телевизор.
25 (пятница)
К 11.30 в Детгиз. Не забыть «Сов<етскую> Россию».
Встретиться с Шилейкой — статья в «Комс<омольской> пр<авде>». Кучкина.
АВГУСТ 1969
3 (воскресенье)
Начат чистовой перевод Клемента. 4–5 стр./день.
11 (понедельник)
Отвезти в Детгиз рецензию на «Сына Розовой Медведицы».
14 (четверг)
Макаров, день рождения, к 19–20 ч. Умерла Адалис.
На сегодня сделано 56 стр. Клемента и 4 перевода патентов.
У Шилейко взято 30 р.
15 (пятница)
Послал Борису в Гагру 50 р.
16 (суббота)
Ночью вернулся Шилейко. Встречал на аэродроме. 10 л вина.
17 (воскресенье)
К Кардину, 10–11 ч.
18 (понедельник)
После обеда в Детгиз за деньгами. [Позже помета «Не состоялось, деньги перевели на книжку».]
Сделал 6 стр. Клемента (72 стр.).
22 (пятница)
17.00–18.00 — встреча с Батом, захватить ТББ и ПНвС.
29-го — к Смагину.
СЕНТЯБРЬ 1969
1 (понедельник)
Подал на почту заявление о пропавшем переводе.
Подал в Литфонд заявление о Гагре.
3 (среда)
16.00 — в «Мир» со сборником Слоана.
18.00 — к Баталову.
4 (четверг)
12.00 — зайдет Ваня Авдеев.
6 (суббота)
19.30 — к Биленкину с Ревичами.
К Грековой.
8 (понедельник)
Получены обратно гагринские суммы.
9 (вторник)
10.00–10.30 — в «Мир» для встречи с Вайсбротом. Захватить все материалы. Счет на новую сберкассу!
Заехать в Бюро пропаганды насчет путевки в Казань!
10 (среда)
17.30 — совещание в «З<нание> — С<ила>».
12 (пятница)
Будет звонить Тесемников; 13-го уезжает в Югославию.
13 (суббота)
С утра к Карякину.
15 (понедельник)
Считан и отнесен Хол Клемент.
Отнесен в «Дет<скую> л<итерату>ру» ответ на вопросы Урбана.
21 (воскресенье)
19.00 — день рождения Биленкина.
24 (среда)
Визит к Пискунову. Разгром.
ОКТЯБРЬ 1969
[Иероглифами: «9-го числа возвращение из Ленинграда».]
12 (воскресенье)
В 10.00 позвонить Эренбург Ирине Ильиничне, 151–20–84. Красноармейская 21 <...>.
В 9.30 зайдет Феликс Дектор, принесет ГЛ.
13 (понедельник)
Утром звонить в Литфонд насчет путевки ([иероглифами: «билеты»]).
18 (воскресенье)
[Иероглифами: «Если будут билеты, отправиться на юг».]
НОЯБРЬ 1969
2 (воскресенье)
Возвращение из Гагры.
3 (понедельник)
Позвонить:
В «Юность».
В «Дет<скую> л<итерату>ру».
На телевидение.
В «Мир»: отн<ести> Нортон и Клемента.
Дать телеграмму в Академгородок.
4 (вторник)
К Вайсброту.
5 (среда)
Звонить Воронову («Юность») — 16.00. (291–63–38)
10.00 — в «Мир».
6 (четверг)
К Имерманису, 12.00.
К Нине <Берковой> — 18.00.
7 (пятница)
Отредактировать Клемента, написать реферат.
10 (понедельник)
Послать Борису: письмо, книги.
11 (вторник)
Послать телеграмму в Академгородок.
12 (среда)
10.00 — Шаболовка 53, Телевидение, корп<ус> 4, эт<аж> 4, ком<ната> 418. Светлана Александровна Кунгурцева.
13 (четверг)
16.00 — в «Литгазету».
24 (понедельник)
Утром встреча с Абрамовыми.
Зайти в «Мир» за «Саргассами».
18.00 — обсуждение Владимова в ЦДЛ.
ДЕКАБРЬ 1969
22 дек. 1969 г. понедельник
1) Позвонить в «Юность».
2) Заехать на Диафильм за деньгами.
3) Отвезти <в> ВИНИТИ рефераты.
Аркадий Стругацкий
Записная книжка, 1968–1969
[4.01]
В Кудиново на работу. Оттуда зайти к Нине.
[9.01]
Ехать в Пески. Поезд 8.30.
18.00 — Голованову.
[10.01]
Отъезд в Ленинград.
Завтра в Комарово.
[17.01]
Василий Ильич Писарев.
Комитет по печати. <Отдел> фантастики.
[18.01]
ВНИИЭИ — Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-конструкторский институт электроугольных изделий.
[26.01]
16.00 к Нине с версткой.
[29.01]
15.30 в Детгиз на обсужд<ение> альманаха.
[5.02]
Позвонить Тамаре Сергеевой (книги и письмо из Кобэ).
[11.02]
Выступление в институте у Луговской. Приедут в 15.00.
[14.02]
11.00 — в «Мир» к Кабалевской.
14.00 — позвонить к Миллеру.
20.00 — к Нине Берковой.
[15.02]
20.00 — к Маниным.
[16.02]
12.00 — к М. Поповскому. Кр. 21–110. 8 эт.
Крысий день рождения.
[28.04]
Встреча с Вол. Григорьевым и с Ф. Кузнецовым по поводу конкурса [далее помета о переносе «на след<ующий> день»].
[29.04]
14.00 — встреча с Журавлевым на Мосфильме.
4-й этаж, дирекция.
18.00 — в секции критики.
[15.05]
Встреча в ЦДЛ в 20.00 с Рябкиным и Лобачевым.
[23–24.05]
[Заменены друг другом со дня на день.]
С Крысой на «Земляничную поляну».
В Голицыно к Емцеву утром.
[25.05]
12.00 к Нине Берковой.
19.30 к Борецкому.
[27.05]
К Беле на встречу с Бестужевым.
[28.05]
15.00 — к В. Тесемникову. Кр<асные> Вор<ота>.
[29.05]
К 19.00 — к Виктору Жилину.
[30.05]
17.00 — в Семеновский институт с Биленк<иным> и Ревичем.
С утра в Детгиз за экз<емпляром> СБТ.
[31.05]
К Боре Смагину, отвезти «Стажеров», «ВНМ». К 11.00. Будет звонить.
19–20.00 — Анчаров, [иероглифами: «день рождения»].
[Записи без дат]
Синельников «Лит<ературная> газета» — <...>, евр<ейская> секция Союза русск<ого> народа.

Ицхокас Мерас «Полнолуние».

Солонович Евг. Михайлович.
Дмитриева Елена Борисовна.
«Данте».
Дантовская нац<иональная> премия Италии за лучш<ий> пер<евод> Данте на ин<остранные> яз<ыки>. 1 млн лир.
Таорминовская премия за антологию ит<альянской> поэзии лучш<им> поэтам за рубежом и лучш<им> пер<еводчикам> ит<альянской> поэзии.

Солонович Евгений Михайлович. «За лучш<ий> пер<евод> Данте за рубежом» Италия (Данте «Малые произведения» Academia). «Таормино» — международн<ая> премия поэтическая (Ахматова) и италистам (за переводы ит<альянских> поэтов).

Коммунисты дрались жестоко, и тут впервые была опровергнута пословица: «Мертвые не дерутся».

Были бы алиби, а трупы найдутся.
Трахтенгерц Эд. Анатольевич.

Для ГО: последняя глава — 1-й линии: герой выпивает с приятелем, редактором, тот рассказывает с горечью о цензорах: гады, антисоветчики, во всем видят аллюзии и намеки. Фомичев и Семенова.

На все сентенции общего характера («Бог все видит», «Без 5 углов дом не строится») отвечает: «Не говори, брат».

Директору «Информэлектро»
С. Г. Малинину
...лаб<ораторию> научно-технической пропаганды на должность ст<аршего> научн<ого> сотр<удника>.

Про Евтушенко: это человек необычайной искренности, он запросто назвал себя талантливым.

Сон: Юрий Семенов.
P1 + P2∑

Группки за столиками:
— Против кого дружите?
УССР, кино.

Автор песни «Эх, хорошо в стране советской жить!» — просидел 18 лет в каторге.

Я привык видеть вокруг хмурые лица, да простит мне закон.

Во-первых, это пошло, во-вторых, это верно.

Текст, переходящий в овации.

«Я всё всегда хочу!»
Шилейко, 3.06.69.

Я сейчас мыл руки с двумя бильярдистами.
Лёня Бобылев, 22.09.69.

— Ты куда?
— К Иванову.
— Да он ногу сломал!
— Кому?

— Ну что мне с тобой делать?
— Бороться.

— Так вы, оказывается, тот самый Иванов?
— Да. Я часто оказываюсь кем-нибудь таким...

«Унылый шалун».
«Не все то меч, что висит».
«За стеной шепотом хулиганят».
«Я танцую не для того, чтобы у меня руки потели».
«С кого он сделал это чучело?»
«Оно здесь?» — «Нет». — «А где оно?» — «А оно само не знает».
«Кого там убили?» «Не знаю, я чай пила».
Панферов: «Нельзя огально ох..вать».
«Coitur ergo sum».
Епакта — число, дающее разницу месяца и воскресенья: дату и день недели.
Вл<адимир> И<льич> <Ленин> на Монмартре ходил слушать Монтегюса.

Ласло Фелеки.
«Встреча на Марсе»,
«Иск<атель>» 3.61 Елена Тумаркина.
«Вопросник».
«Неделя», 67 г. № 52, 17–23.12.

Рудольф Штейнер.
«Алогизм власти» СПб 1912.

Георгий Садовников, фантаст.

гонорар: Чеховский Анджей «Случай Ковальского».

Панкратов и Хабаров — пара в Литинституте.
Страна Керосиния.
Борис Стругацкий
Дневник, 1969–1974
Вопросы.
1). Модель Вселенной —> Возраст старейш<их> объектов; определение границы наблюд<аемого> мира.
Отсутствие следов цивилизаций.
1. Систем<атическая> гибель от космологич<еских> причин (взрывы в галактиках).
2. Сист<ематическая> гибель от социолог<ических> причин.
3. Отвлечение от космоса.
4. Неэнергетические цивилизации.
5. Недостаточность астрофизич<еских> данных (Кардашев).
«Внеземные цивилизации».

Стр. 43. На самом деле все обстоит еще хуже: мы забыли старую технологию, а не просто ее усовершенствовали (напр<имер>, производство краски). Так возникает двойное отчуждение: мы еще не имеем их знаний, а они уже забыли наши. М<ожет> б<ыть,> для них стоит проблема поиска остальных цивилизаций (хотя, конечно, это более определенная задача, чем наша).
Стр. 30. Между прочим, интересно, что для возникновения основного парадокса не нужны даже предположения о распространенности жизни; достаточно всего одной сверхцивилизации, чтобы (теоретически) освоить всю видимую Вселенную.
Стр. 44. «Стремление получить max информации об окружающем и о самом себе» не характерно даже для человека, не говоря уже о других животных. Такое стремление, правда, м<ожет> б<ыть,> есть у цивилизации в целом (да и то не обязательно).
Стр. 45. Важное предположение об интересующейся цивилизации. А как насчет развлекающейся?
Конечное количество разнообразия информации не так уж маловероятно. Во всяком случае, представить это не труднее, чем конечную Вселенную.
Стр. 49. Ограничение энергетики. При ежегодном приросте 4% через 125 лет на Земле будет вырабатываться 5x1021 эрг в секунду, что сост<авит> 1% солнечной энергии (5x1023). Дальнейшее увеличение энергии означает климатические изменения. Через 240 лет вырабатываемая энергия достигнет 5x1023. Впрочем, часть энергии можно, действительно, пустить на изменения климата.
Стр. 45. По-видимому, пути цивилизации очень зависят от путей ЖИЗНИ. Св<ойст>ва жизни переносятся в цивилизацию. У нас — борьба за выживание, отвоевание у природы теплого места — отсюда и св<ойст>ва цивилизации: агрессивность, жадность, экстенсивность.

ДоУ — [перечеркнуты: «“Нева”; “Аврора”; Брандис “Строит<ельный> рабочий”»].
СоТ — Маркин (рукопись); [перечеркнуто: «Кан («Ангара») Ларион<ова>»].
УнС — Гранин (рукопись); Рэм <Житников> («Байкал»).
ГЛ — Руфь <Зернова> (рукопись).
ОО — [перечеркнуто: «Лешка <Герман> (рукопись)»].
Р<аковый>К<орпус> — [перечеркнуто: «Брандис»].
8.09.69
Отправил Арку интервью для «ДетЛит».
Разбирал вырезки.
Дочитал: Ин<остранную> Лит<ературу> № 8; Нов<ый> Мир № 7.
Перечитываю Чапыгина «Разин Степан».
9.09.69
Заходила Лидия <Камионко>.
Звонил в «Неву»: Попова нет; реакция на статью <Бестужева->Лады хорошая.
Разбирал вырезки.
Читал Чапыгина.
Патронил ИнЛит.
Приходили Наталья <Свенцицкая> с Юркой <Чистяковым>.
10.09.69
Допатронил ИнЛит.
Ездил к маме, там тоже патронил ИнЛит.
Читал Чапыгина.
11.09.69
Читал Чапыгина.
Рассчитал расходы за 10 мес<яцев> (400 — 270).

Ездил:
в Академкнигу (выписал Майзеля, Бромлея и Соц<иологические> исслед<ования> — VII);
в Книжную Лавку (купил Данэма);
в Клуб (ценника нет).
Звонил, наконец, Лешка.
Читал Данэма.
12.09.69
Работал у Лешки; закончили черновик I вар<иан>та.
Вечером — у Натальи.
13.09.69
Работал у Лешки; 5 стр<аниц> I чистовика.
Ужин у нас, с мамой.
14–16.09.69
Работал у Лешки.
Письмо Аркадию.
Гнусная статья в «Журналисте» (Свининников).
Дочитал Чапыгина; перечитал «Войну с саламандрами».
17–18.09.69
Работал у Лешки.
Ел медвежатину у Вити <Новопашенного>.
19–21.09.69
Работал у Лешки.
Перечитал ХВВ — прощание с идеалом.
Попов отказал ДоУ.
Дмитревский предложил в «Аврору».
22.09.69
Закончили с Лешкой I вар<иант> ДоУ-С.
Звонил Арк: оч<ень> плохо; слух, что ОО исключ<ен> из плана; гнусная статья Котляра в «Окт<ябре>»-9.
23.09.69
Читал ИнЛит-9.
24.09.69
Общался с Мишей Л<емхиным>.
Ездил в «Аврору», отдал ДоУ.
Читал статью Свининникова.
Читал ИнЛит-9.
25.09.69
Лешка отдал сценарий Рохлину.
Брандис завтра несет статью в Ленправду, предложил ДоУ в Детгиз.
30.09.69
Звонил Сергей Иванович Быков, инженер-проектировщик из Свердловска; благодарил за ОО.
4.10–9.10.69
Был Арк. Редактировали Клемента, задумали «Перекати-поле».
6.10.69
Редсовет 3-го объединения принял I вариант ДоУ-С.
11.10.69
Отдал для прочтения Брандису ДоУ.
20.10.69
Брандис прочел ДоУ. Уклончив.
23.10.69
Дмитревский утверждал: сегодня-завтра должны позвонить из «Авроры».
24.10.69
По телеграмме Арка выслал Ленке стенограмму обсуждения.
Лешка:
1). Бухгалтер согласился выписать деньги за ДоУ-С.
2). У Рохлина был редактор TV, показывал нашу заявку. Рохлин сказал «да», но только на 72 год.
3). Мишка <Хейфец> взял матерьялы для докладной в ЛГ.
27.10.69
Начали работать с Лешкой над II вар<иан>том ДоУ-С.
29.10.69
Звонил в «Авр<ору>». Не все прочли. Обещали определенный ответ сразу после праздников.
1.11.69
Звонили из еженедельника «Строит<ельный> рабочий». Просили что-нибудь. Послал их в «Неву» за ДоУ. Вадим Львович Полторак.
Все время занимаюсь динамикой Галактики.
5.11.69
Получил деньги за I вар<иант> ДоУ-С.
6.11.69
Пришла телеграмма из Новосибирска. Предлагают приехать 20 или 30 ноября.
11.11.69
Из СП исключен Солженицын (4.11). Собрание рязанских писателей при участии секр<етаря> Ряз<анского> обкома и Франца Таурина как представителя секретариата РСФСР. Единогласно.
12.11.69
РСФСР утвердил исключение; не единогласно — Гранин против.
Брандису звонили из ЛенПр<авды>. Начальство: много времени прошло, неудобно, дадим статью, когда появится книга.
По уточненным данным, Гранин воздержался.
19.11.69
Звонил Никольский. Обещал решение 25–26-го.
25.11.69
Кан сказал: в «Радио-телев<идение>» реклама ДоУ от «Авроры».
Послал письмо Арку.
Мишка сказал: указаний по Струг<ацким> в «Лит<ературной> газ<ете>» нет (по словам Травинск<ого>); в СовРос статья Мажаева и Зазерск<ого>, где ругают ВНМ.
27.11.69
Звонил Никольский; готовы принять на тех же условиях (политика и сокращ<ение>). Я перенес разговор на понедельник.
28–30.11.69
В Академгородке.
4.12.69
Звонил Никольский. Договорились, что оконч<ательный> ответ я дам 15-го.
5–7.12.69
По слухам, Гранин присоединился к большинству.
10–13.12.69
Был Арк.
15.12.69
Звонили из Строит<ельного> Раб<очего>. Отказ. Рукопись обещали выслать.
16.12.69
Телеграмма от Арка. Я отказал «Авроре».
17.12.69
Звонили из «Скорохода», просили малогабаритную повесть для заводской газеты.
Борис Стругацкий
Записная книжка, 1965–1979
3.02.69
«...если ничего нельзя сделать, то нужно все видеть, все понимать, не дать обмануть себя и ни с чем не соглашаться» (Б<елинков> «Т<ынянов>»).
16.02.69
«...En Russie le gouvernement est un despotisme mitigé par la strangulation (Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою)» (А<ркадий> Б<елинков> «Т<ынянов>» из Пушкина).
24.05.69
Б. Л. Пастернак (по <Александру> Гладкову).
«Будущее — это худшая из всех абстракций. Будущее никогда не приходит, каким его ждешь. Не вернее ли сказать, что оно вообще не приходит?..»
«Зло, чтобы существовать, должно притворяться добром. Оно безнравственно уже этим притворством. Можно сказать, что зло всегда обладает комплексом неполноценности: оно не смеет быть откровенным».
«О, это иногда бывает очень удобно — чувствовать себя беспомощным. Государство и мы! Оно может все, а мы ничего. В который раз мы согласились, что беспомощны, и пошли обедать...» (О Цветаевой.)
«Всякая стадность — убежище неодаренности... Тем, кто любит и ищет истину, не может быть не тесно в любых марширующих рядах, куда бы они ни маршировали...»
«Чтобы говорить правду, надо быть еретиком. Это было и будет во все времена...»
«...многие ложные взгляды стали догматами только потому, что они утверждаются в паре с чем-нибудь иным, неопровержимым или святым, и тогда часть благодати с бесспорных и абсолютных истин переходит на утверждения сомнительные или вовсе ложные...»
9.06.69
Предупреждали: Прудон, Спенсер, Ле Бон, де Лавелей, Молинари.
19.07.69
Задержали в типографии ОО.
«История зап<адной> философии» Б. Рассел.
«Для мужчины или женщины, которые вынужденно более культурны в поведении, нежели в чувствах, рассудочность утомительна, а добродетель кажется бременем и рабством».
«Цивилизованный человек отличается от дикаря главным образом БЛАГОРАЗУМИЕМ или... ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТЬЮ».
21.07.69
Итак, человек на Луне. Заглушки работают на полную мощность. Вот срам-то!
8.09.69
Хаксли: «...Зачем забивать себе голову рассуждениями о том, чем может быть человек — и чем он, конечно, не будет — в двухтысячном году? Давайте думать о настоящем. Если мы не будем этого делать, то вскоре не будет и будущего». (Цит<ата> из статьи В. Шестакова в «Нов<ом> мире» № 7, 69 г.)
По-моему, вернее сегодня сказать: если мы не будем думать о будущем, то вскоре не станет и настоящего.
Борис Стругацкий
Записная книжка, 1967–1971
1. Инспектор не кретин.

А<лла> М<ихайлова>:
1). Заворачивать сюжет сразу (инсп<ектор> вызван).
2). Больше о перспективах контакта.
Кузьм<ичев>:
1). Больше о пришельцах. Взаимное сострадание.
Шнейдерман:
1). Не оправд<ано> упрямство инспектора.
2). Больше о пришельцах.
Рохлин:
1). Велик сценарий.
Надо: инспектор вызван.
Тексты подготовлены: В. Курильский

IV. Приложения
Необходимые пояснения
Этот том собрания сочинений содержит следующие приложения: Комментарии и примечания, Библиография, Указатель имен, Указатель заглавий произведений и их аббревиатур.
Комментарии и примечания касаются специальных терминов, реалий прошлых лет, явных и скрытых цитат, авторских неологизмов и пр. Прослежены пересечения между дневниковыми записями и собственно художественными произведениями Стругацких. Отдельно даются примечания к используемым в томе фотографиям и рисункам.
В примечаниях использован ряд ранее опубликованных материалов из следующих источников:
Миры братьев Стругацких. Энциклопедия: В 2-х тт. / Сост. В. Борисов. — М.: ООО «Фирма “Издательство АСТ”»; СПб.: Terra Fantastica, 1999.
Курильский В. Комментарии / Стругацкий А., Стругацкий Б. Собрание сочинений: В 10 тт. — М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2006, 2007.
Составители комментариев выражают благодарность за помощь в атрибутации цитат других авторов в этом томе Владимиру Борисову, Вадиму и Юлии Казаковым.
Подробная информация о библиографии, очередной фрагмент которой предлагается вниманию читателей, содержится в томе 1. Здесь же упоминается лишь самое существенное, что следует знать для поиска нужной информации.
Библиография разделена на фрагменты в соответствии с периодом времени, охватываемым тем или иным томом. Фрагмент может включать до четырех разделов: первый рассматривает художественные произведения Стругацких, второй — их статьи, интервью, выступления и т. п., третий — работу в качестве переводчиков, а четвертый — редакционно-составительскую деятельность. В первых двух разделах произведения, созданные Стругацкими вместе и по отдельности, находятся в разных подразделах. Если фрагмент библиографии охватывает несколько лет, то материал в соответствующих разделах и/или подразделах разбивается по годам и нумеруется независимо. Таким образом, каждая библиографическая позиция имеет уникальный в пределах данного года, раздела и подраздела номер, состоящий из трех частей, разделенных точками.
Указатель имен относится только к реальным персоналиям, упомянутым в художественной прозе Стругацких, их публицистике и переписке. Характеристики даются вынужденно краткие, но позволяющие заинтересованному читателю отыскать в специальной литературе и Интернете более подробную информацию. Определения «российский», «русский», «советский» опущены.
Братья Стругацкие в переписке предпочитали использовать вместо полных заглавий своих произведений аббревиатуры. Указатель таких аббревиатур и ранних (впоследствии измененных) названий поможет читателю ориентироваться в весьма обширном и сложном их массиве.
Следует также отметить, что в комментариях и указателях всех томов широко используется уже традиционное для любителей творчества Стругацких сокращение имен авторов до аббревиатур: А. и Б. Стругацкие — АБС, А. Н. Стругацкий — АНС, Б. Н. Стругацкий — БНС.
Комментарии и примечания
Художественные произведения
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Отель «У Погибшего Альпиниста»
Машинопись из папок «Отель “У Погибшего Альпиниста”» и «Чистовики».
Написано в 1969 г.
Первые публикации: журнальная — Юность (М.). — 1970. — №№ 9–11; книжная — М.: Знание, 1982.
С. 3. Еще одна отходная детективному жанру — подзаголовок «Отходная детективному жанру» имела повесть Ф. Дюрренматта «Обещание» (в части редакций перевода).
С. 3. <Эпиграф> — БНС, офлайн-интервью от 22.10.2002: Вопрос: Что это за эпиграфы у Отеля... и Дела об убийстве? АБС сами их выдумали? Ответ: Этот эпиграф — шутка, которую АБС (по-моему, лично АНС) придумали для странички «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты». Не помню уж почему, в «Литературку» мы эту хохмочку не послали, а взяли эпиграфом к «Отелю...». В оригинале было, по-моему, «буржуазной». Но это слово выглядело странно в контексте повести — ведь действие там происходит за границей, — и мы заменили его на «бульварной». Сост.: Ср. сходный псевдоэпиграф к повести В. Аксенова «Затоваренная бочкотара» (опубликованной в том же журнале «Юность» в 1968 г.): «Затоварилась бочкотара, зацвела желтым цветком, затариласъ, затюрилась и с места стронулась. / Из газет».
С. 3. Нейлоновая рубашка — примета времени написания повести. Во второй половине 1960-х гг. ношение дорогой нейлоновой рубашки считалось признаком следования моде.
С. 4. Лель — БНС, офлайн-интервью от 27.04.1999: Вопрос: ...откуда такое имя, неужели из оперы? Ответ: У АН в семье некоторое время жил большой белый неимоверно глупый (но добрый!) пудель по кличке Лель. В чью честь он был так назван, я не знаю, но Лель из «Отеля» — его ближайший родственник и в какой-то степени — портрет.
С. 5. Данхилл — курительные трубки Dunhill входят в пятерку самых популярных трубочных брендов в мире.
С. 5. Медвежатники — преступники, специализирующиеся на вскрытии сейфов (сленг).
С. 6–7. Кто у вас тут сейчас живет? (...) Да живут здесь... (...) Кто именно? — Ср. параллель в пьесе Н. Гоголя «Игроки»: «(...) кто у вас живет? — Да живут теперь много (...). — Кто же именно?» (явл. 1).
С. 7. Дверь в душевую я обнаружил на лестничной площадке... — БНС, офлайн-интервью от 23.02.2001: Вопрос: Вы с А. Н. очень живо и правдоподобно описываете иностранную жизнь, делая очень мало ошибок в описании деталей (одна из них — общий душ в Отеле). Ответ: ...я спросил сейчас одного моего знакомого (много ездившего по заграницам) насчет «общего душа» — он сказал, что это, да, встречается редко, но встречается, во всяком случае, встречалось в начале 70-х в провинциальных отелях, скажем, Австрии.
С. 9. Брылья — здесь: глубокие складки, мешки, окаймляющие рот пожилого человека.
С. 9. ...затем сложил губы куриной гузкой и двинулся мне навстречу... — Ср. параллели в романе А. Н. Толстого «Петр Первый»: «И глядел зло, рот сжал в куриную гузку» (кн. 1, гл. 5, главка 20), «...сжав рот в куриную гузку...» (кн. 2, гл. 1, главка 10).
С. 10. В проеме, у самой притолоки, упираясь ступнями в одну филенку, а спиной — в другую, висел молодой человек. — Вероятно, инспектор имел в виду не филенки двери, а косяки дверной коробки.
С. 10. «От инфантерии» — полностью — «генерал от инфантерии»; воинское звание в Российской империи и некоторых европейских странах. Infanterie — пехота (франц.).
С. 11. Табльдот — здесь: общий стол с единым меню. От table d’hote (франц.).
С. 12, 27. ...расхлябанный нагловатый подросток — из тех, что захватывают университеты и накачивают себя наркотиками в общественных уборных.; Один из тех дурацких лозунгов, которые французы писали на своей Сорбонне. — Время написания повести, конец 1960-х гг. совпало с пиком движения хиппи и со студенческими волнениями 1968 г. в Европе, США и Мексике.
С. 12, 13. Если бы я был математиком, господа, я бы на основании этих данных попытался установить вероятность хотя бы того, что наша Земля является объектом чьего-то научного внимания...; Подсчитал (...) Если они умеют отличать населенные системы от ненаселенных и наблюдают только населенные, то это будет единица минус «е» в степени минус единица. — См. описание способа вычислений в т. 9 (записная книжка БНС 1965–1979 гг., запись от 22.04.65).
С. 13. Одну руку он держал за спиной, в другой сжимал высокую металлическую кружку. — БНС, офлайн-интервью от 21.09.2012: Вопрос: Что же все-таки было в кружке господина Мозеса? Источник энергии? Ответ: Да. Что-то вроде.
С. 15. Лапсердак — здесь: длиннополый, устаревшего покроя сюртук.
С. 15. Клапштос — от нем. Klappstoss — в бильярде особый удар кием, при котором первый шар, ударившись о другой, останавливается на месте.
С. 16. Летающие тарелки — от англ. Flying saucers (буквально: летающие блюдца) — ироническое именование НЛО (неопознанных летающих объектов).
С. 16. Раз человеческий мозг может все это вообразить, значит все это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность? — Это положение неоднократно использовалось АБС в произведениях (ТББ, Б, ЗМЛДКС, ХС, ПП) и в публицистике. См., например, ответ БНС в офлайн-интервью от 11.07.2005: «Количество оригинальных идей, касающихся прогресса человечества, мягко выражаясь, конечно, — хотя и велико. Количество путей прогресса конечно тем более. В реальности мы имеем дело с двумя пересекающимися конечными множествами. Процесс этот скорее случайный, а впечатление возникает как от реализующейся закономерности («предсказание!», «управление будущим!»). Поэтому-то ничего и нельзя придумать: все или было, или будет, или есть где-то на задворках бытия». Ср. также: запись в записной книжке БНС 1962 г.: «Во Вселенной реально существует все, что мы способны себе представить... и еще кое-что, чего не способны... / — Как там насчет ведьм и привидений? / — Скажем так: существуют в природе такие явления, что увидь мы их, мы сочли бы их ведьмами и привидениями, по кр<айней> мере в первый момент» (т. 6).
С. 19. Пьексы — от финск. pieksu — лыжные ботинки с загнутыми кверху носами, которые не дают ботинку выскочить из поперечной петли; были распространены в начале XX века.
С. 20. Престидижитатор — фокусник, отличающийся быстротой и ловкостью рук.
С. 24. Вы помните, что сделал Ганнибал с римлянами при Каннах? — В битве при Каннах в 216 г. до н. э. армия Карфагена под командованием Ганнибала наголову разгромила вдвое превосходящую ее численно армию Рима.
С. 24. ...закатил подряд еще два шара и наконец скиксовал. — От англ. kick — толчок, неудачный удар в бильярде — со скольжением кия по битку.
С. 24. Конунг — верховный правитель у древних скандинавов.
С. 24. Мемуар Кориолиса о бильярдной игре — имеется в виду работа Г. Кориолиса «Математическая теория явлений бильярдной игры».
С. 26. «Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию» — перефразировка реплики из драмы Х. Йоста «Шлагетер»: «Когда я слышу слово «культура», я спускаю предохранитель своего револьвера» (действ. 1, сц. 1).
С. 28. Эркюль Пуаро — персонаж романов А. Кристи.
С. 30. Туберкулез у меня, — сообщил он вдруг. — Врачи говорят, мне все время надо на свежем воздухе... и мясо черномясой курицы... — Ср. в т. 1 запись в записной книжке БНС 1951–1953 гг.: «..лечение туберкулеза — черномяс<ая> куроп<атка>».
С. 32. ...прекрасный умывальник (...) Фирмы «Павел Буре». — Неуместное упоминание нетрезвым инспектором известной часовой марки — отголосок пропажи и последующего обнаружения у Хинкуса часов Мозеса.
С. 33. ...перед нами возникло чадо. Не глядя на меня, оно неуклюже шаркнуло ногой и сипло произнесло: / — Пермете ву... — Параллель с «Героем нашего времени» М. Лермонтова: «...он уставил на нее мутно-серые глаза и произнес хриплым дишкантом: — Пермете: ну да что тут!.. просто ангажирую вас на мазурку...» («Княжна Мери», запись «22-го мая»).
С. 33. Пермете ву — permete vous — разрешите (франц.).
С. 33. Битте — bitte — пожалуйста (нем.).
С. 33. Левожующие коровы — термин восходит к сборнику «Физики продолжают шутить» (М.: Мир, 1968), к выдержкам из статьи П. Иордана и Р. де Кронига «Движение нижней челюсти у крупного рогатого скота в процессе пережевывания пищи»: «Принимая направление движения пищи за положительное, мы будем называть право- и левовращающими коровами тех особей, у которых жевательное движение происходит (если смотреть спереди) по и против часовой стрелки соответственно».
С. 36–37. Тепловая смерть, вечные двигатели первого и второго рода — вывод о «тепловой смерти» — выравнивании температуры всего вещества Вселенной и прекращении всех термодинамических процессов следует из распространения на всю Вселенную второго начала термодинамики. Вечный двигатель первого рода нарушал бы закон сохранения механической энергии; второго рода — второе начало термодинамики.
С. 37. Медведь! — прошептал я. — Гризли! — БНС, офлайн-интервью от 25.05.2000: Вопрос: В какой стране «в большой степени» происходит действие «Отеля»? Ответ: Имелось в виду что-то вроде Швейцарии, Австрии, Андорры. Сост.: Поскольку гризли водятся только в Северной Америке, то реплика Глебски подчеркивает его состояние после употребления кувшина горячего портвейна.
С. 46. Кэль идэ! — quel idee — что за (странная) идея (франц.).
С. 49. ...преступлений просто так не бывает. Правда, Андре Жид писал... — Немотивированным преступлениям посвящен роман «Подземелья Ватикана».
С. 49. ...в позе мадам Рекамье... — См. «Портрет мадам Рекамье» Ж.-Л. Давида.
С. 51. Белокурая бестия — выражение из книги Ф. Ницше «К генеалогии морали».
С. 52. Какие часы Мозеса? Золотые такие? Луковица? — Ср. в т. 1 фразу из письма АНС от 6.07.45: «Теперь, часы я купил за 800 р., приличные, этакая луковица, я очень доволен».
С. 52. Багдадский Вор — персонаж американского, английского и советского кинофильмов, снятых по мотивам арабских сказок «Тысячи и одной ночи».
С. 66. Жовиальный — жизнерадостный, игривый. От франц. jovial.
С. 66. Чудовище Франкенштейна — персонаж романа М. Шелли; монстр, созданный доктором Франкенштейном и убивший его.
С. 66. Дракула — здесь: вампир, персонаж романа Б. Стокера «Дракула».
С. 68. Карлсон с пропеллером — персонаж цикла повестей А. Линдгрен о Малыше и Карлсоне.
С. 75. Я хочу одеть одежду, «Я одел» — употребление «одел» вместо «надел» указывает на то, что Луарвик плохо владеет «земной» речью.
С. 77. Это был люгер калибра 0,45 с удлиненной рукоятью. (...) ...приспособление для установки оптического прицела... — БНС, офлайн-интервью от 30.05.2001: Вопрос: Что за люгер с оптическим прицелом фигурирует у Вас в ОУПА и в том же ГО? На люгеры не ставилась оптика... Ответ: «Люгер с оптическим прицелом» — личная выдумка АНС (который, как бывший военный, был у нас всегда главным авторитетом по части вооружения). Я, помнится, тоже тогда усомнился было: ой ли? Смущал меня, впрочем, не оптический прицел, а главным образом странный калибр. «Ничего, ничего! — было мне отвечено. — Это самое то!..» Сост.: В начале XX века для американской армии были изготовлены опытные образцы люгера калибра 0.45.
С. 79. Вервольф — в европейском фольклоре — волк-оборотень.
С. 79. Лисица-кицунэ — в японском фольклоре — лиса-оборотень.
С. 79. Жабья королева — вероятно, имеется в виду персонаж рассказа К. Смита «Mother of Toads».
С. 79. ...потусторонний мир — это ведомство церкви, а не полиции... — Скрытая цитата из рассказа А. Конан Дойла «Собака Баскервилей»: «Вы как будто еще не решили, чьей компетенции это дело: полиции или церкви» (гл. 4). Перевод Е. Ломиковской. Издание рассказа: СПб., тип. А. С. Суворина, 1902.
С. 81. У меня хорошая машина, марки «Москвич». — БНС, офлайн-интервью от 10.03.2004: Вопрос: Откуда у Глебски «Москвич»? И почему это хорошая машина? Ответ: Как-то (в начале 70-х) я наткнулся в журнале «За рулем» на большую статью, где всячески расхваливался экспортный «Москвич» и описывалось, как охотно покупает его полиция северных (почему-то) стран. Это сообщение поразило мое воображение, тем более что я с «Москвичом» был знаком, так сказать, лично и был о нем, прямо скажем, невысокого мнения.
С. 82. Во всей этой навозной куче я обнаружил только две жемчужины. — Аллюзия на зачин басни И. Крылова «Петух и Жемчужное зерно»: «Навозну кучу разрывая, Петух нашел Жемчужное зерно».
С. 88. Георгий Победоносец над поверженным Змием — иконописный сюжет «Чудо Георгия о змие».
С. 88. Ганмен — gunman — вооруженный бандит (англ.).
С. 89. Wanted and listed — в розыске (англ.).
С. 95. Черт возьми, — сказал Симонэ. — Вы что, не понимаете? Его запутали! Его шантажом втянули в эту банду! У него не было никакого выхода! — Обсуждение альтернативных объяснений того факта, что пришельцы оказались втянуты в преступную деятельность, см. в письмах БНС от 22.05.69 и АНС от 25.05.69.
С. 103. Пулемет Брена — точнее, Bren — английская модификация чешского пулемета, одного из лучших пулеметов Второй мировой войны. От названий городов Брно, где пулемет разрабатывался, и Энфилд, где он производился.
С. 104. Общество имени Адама Адамского — Джордж Адамски — один из самых известных в XX веке «контактеров» с пришельцами из космоса, американец польского происхождения. После его смерти его дело продолжила община «Фонд Адамского».
С. 104. Все это совершенно правильно. — БНС, офлайн-интервью от 22.05.2000: Вопрос: ...как Вы относитесь к действиям инспектора Глебски? Ответ: Мы считали, что Глебски действовал строго «в рамках своей компетенции». ЭТОТ человек не мог действовать иначе. Если бы он у нас пошел на поводу у Симонэ, это была бы лажа и залипуха — нет на свете таких полицейских. Поэтому мое отношение к его действиям уклончиво, но зато справедливо: «По-своему он прав». Что тут можно добавить?
Из архива
Аркадий Стругацкий. [Сценарий телепередачи]
Начало сценария из папки «Миниатюры, заявки».
Написано, вероятно, в конце 1969 г. См. письмо АНС от 15.11.69.
Публикуется впервые.
С. 105. Академическая ермолка — ранее — традиционный головной убор ученых.

Варианты рукописей и изданий
«Отель “У Погибшего Альпиниста”». Журнальный вариант
С. 108. <Эпиграф> — см. примечание к с. 3.
С. 108. Лавсановая рубашка — см. примечание к с. 3.
С. 109. Лель — см. примечание к с. 4.
С. 110. Данхилл — см. примечание к с. 5.
С. 111. Кто у вас тут сейчас живет? (...) Да живут здесь... (...) Кто именно? — См. примечание к с. 6–7.
С. 112. Медвежатники — см. примечание к с. 5.
С. 112. ...затем сложил губы куриной гузкой и двинулся мне навстречу... — См. примечание к с. 9.
С. 113. В проеме, у самой притолоки, упираясь ступнями в одну филенку, а спиной — в другую, висел молодой человек. — См. примечание к с. 10.
С. 113. «От инфантерии» — см. примечание к с. 10.
С. 114. Табльдот — см. примечание к с. 11.
С. 115. Будь я математиком, господа, я бы попытался установить вероятность хотя бы того, что наша Земля является объектом чьего-то научного внимания... (...) Подсчитал (...) Если они умеют отличать населенные системы от ненаселенных, то это будет единица минус «е» в степени минус единица. — См. примечание к с. 12–13.
С. 115. Одну руку он держал за спиной, в другой сжимал высокую металлическую кружку. — См. примечание к с. 13.
С. 117. Клапштос — см. примечание к с. 15.
С. 119. ...душ в отеле работает только на первом этаже... — См. примечание к с. 7.
С. 119. Престидижитатор — см. примечание к с. 20.
С. 123. Конунг — см. примечание к с. 24.
С. 123. Мемуары Кориолиса о бильярдной игре — см. примечание к с. 24.
С. 124. «Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию» — см. примечание к с. 26.
С. 125. Один из тех дурацких лозунгов, которые французские студенты писали на стенах Сорбонны. — См. примечание к с. 12, 27.
С. 127. Туберкулез у меня, — сообщил он вдруг. — Врачи говорят, мне все время надо на свежем воздухе... и мясо черномясой курицы... — См. примечание к с. 30.
С. 129. ...перед нами возникло чадо. Не глядя на меня, оно неуклюже шаркнуло ногой и сипло произнесло: / — Пермете ву... — См. примечание к с. 33.
С. 129. Пермете ву — см. примечание к с. 33.
С. 129. Битте — см. примечание к с. 33.
С. 130. Левожующие коровы — см. примечание к с. 33.
С. 132. Тепловая смерть, вечные двигатели первого и второго рода — см. примечание к с. 36–37.
С. 132. Медведь! — прошептал я. — Гризли! — См. примечание к с. 37.
С. 139. Кэль идэ! — См. примечание к с. 46.
С. 141. ...преступлений просто так не бывает. — См. примечание к с. 49.
С. 142. ...в позе мадам Рекамье... — См. примечание к с. 49.
С. 143. Белокурая бестия — см. примечание к с. 51.
С. 143. Какие часы Мозеса? Золотые такие? Луковица? — См. примечание к с. 52.
С. 144. Багдадский Вор — см. примечание к с. 52.
С. 155. Чудовище Франкенштейна — см. примечание к с. 66.
С. 155. Дракула — см. примечание к с. 66.
С. 157. Карлсон с пропеллером — см. примечание к с. 68.
С. 166. Вервольф — см. примечание к с. 79.
С. 166. Лисица-кицунэ — см. примечание к с. 79.
С. 166. Жабья королева — см. примечание к с. 79.
С. 166. ...потусторонний мир — это ведомство церкви, а не полиции... — См. примечание к с. 79.
С. 169. Во всей этой навозной куче я обнаружил только две жемчужины. — См. примечание к с. 82.
С. 174. Георгий Победоносец над поверженным змеем... — См. примечание к с. 88.
С. 178. Грэнгейм собрал богатейшую картотеку нацистских преступников ~ в Управлении были убеждены, что организовал ограбление сенатор Гольденвассер, хотя никаких улик против него, конечно, как всегда, не было. — БНС, 2.03.2006: АБС, разумеется, имели в виду именно Голдуотера — главного и образцово-показательного реакционера того времени. О национальности его при этом они, скорее всего, не задумывались и, скорее всего, знать не знали, что Голденвассер — его настоящая фамилия. Под Грэнгеймом подразумевается, конечно, Симон Визенталь — мы вставили его в текст с наслаждением, ибо знали, что начальство его недолюбливает (слишком часто он разоблачал не только нацистов, укрывшихся в США, но и тех, отъявленных, которые работали в госаппарате ГДР). Сост.: Б. Голдуотер — американский политический правоконсервативный деятель, сенатор от штата Аризона. С. Визенталь — австрийский общественный деятель, «охотник за нацистами».
С. 184. Брылья — см. примечание к с. 9.
С. 189. Общество имени Адама Адамского — см. примечание к с. 104.
С. 189. Все это совершенно правильно. — См. примечание к с. 104.
«Дело об убийстве, или Отель “У Погибшего Альпиниста”». Варианты повести
С. 192. Полтергиста — словообразование женского рода от Poltergeist — шумное привидение (нем.). В современном произношении — «полтергейст».
С. 194. Ясно, как шоколад — фразеологизм начала двадцатого века.
С. 196. Траверс — в альпинизме — прохождение не менее двух вершин, причем спуск с каждой вершины должен проходить в направлении последующей, а не по пути подъема на нее.
С. 197. ...лозунга про культуру и полицию... — См. примечание к с. 26.
С. 197. Майские события во Франции 1968 года — социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений.
С. 197. ...«герцог» Рудольфа Сикорски... — Отсылка к ЖВМ.
С. 198. Чудовище Франкенштейна — см. примечание к с. 66.
С. 198. Дракула — см. примечание к с. 66.
С. 199. Отелло — персонаж одноименной драмы У. Шекспира.
С. 202. Эркюль Пуаро — см. примечание к с. 28.
С. 202. Перри Мэйсон — персонаж романов Э. С. Гарднера.
С. 203. Ноблес оближ — Noblesse oblige — положение обязывает (франц.). Впервые этот фразеологизм употреблен в произведении О. Бальзака «Лилия долин».
С. 203. Халтурщиков из нас не вышло, надо переквалифицироваться в Солженицыны... — Перефразировка заключительных слов романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы».
С. 209. Карамболь — разновидность бильярда со столом без луз.
С. 211. ...из тех, что захватывают университеты... — См. примечание к с. 12, 27.
С. 220. Плеоназм — оборот речи, в котором излишним образом дублируются элементы смысла.
Публицистика
Опубликованное
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. О современном Жюле Верне — Артуре Кларке и творце роботехники Айзеке Азимове
Рукопись не сохранилась. Предисловие к сборнику А. Кларка и А. Азимова.
Написано АНС в апреле 1966 года. См. письмо АНС от 21.04.66, а также запись от 23–24.04.66 в дневнике АНС 1963–1970 гг.
Публикуется по изданию: Кларк А. Лунная пыль; Азимов А. Я, робот; Стальные пещеры. — М.: Дет. лит., 1969.
С. 224. Капитан Немо — персонаж романов «Двадцать тысяч лье под водой» («80 тысяч километров под водой») и «Таинственный остров».
С. 224. Паганель — персонаж романа «Дети капитана Гранта».
С. 224. Сайрус Смит — персонаж романа «Таинственный остров».
С. 224. «Большая глубина» — Clarke A. The Deep Range. — San-Diego: Harcourt, Brace & Company, 1957.
С. 225. «Лунная пыль» — Clarke A. A Fall of Moondust. — San-Diego: Harcourt, Brace & World, 1961.
С. 225. «Из пушки на Луну», Мишель Ардан, Барбикен, Мастон — роман Ж. Верна и его персонажи.
С. 226. Летающие тарелки — см. примечание к с. 16.
С. 226. «Удивительные рассказы» — «Amazing Stories».
С. 226. «Брошенные на Весте» — Marooned Off Vesta // Amazing Stories, March 1939.
С. 226. «Приход ночи» — Nightfall // Astounding Science-Fiction, September 1941.
С. 226. Колумбийский, Гарвардский университеты — одни из самых уважаемых учебных заведений и научных центров США.
С. 226. ...взяв в руки его книгу «Вид с высоты», переведенную и изданную недавно в издательстве «Мир». — View from a Height. — NY: Doubleday, 1963. Русский перевод авторского сборника: Вид с высоты. — М.: Мир, 1965.
С. 227. ...Сьюзен Келвин и другие его герои терпеть не могут и даже боятся космических перелетов? — Сьюзен Келвин — сквозной персонаж новелл из книги «Я, робот» и некоторых других книг Азимова; от перелетов же уклонялся другой его персонаж, доктор Уэнделл Эрт.
С. 227. «Установление», «Нагое солнце», «Течения в космосе», «Стальные пещеры» — «Foundation», 1951, «The Naked Sun», 1956, «The Currents of Space», 1952. «The Caves of Steel», 1953.
С. 227. «Конец Вечности», «На Земле хватает места» — «The End of Eternity», 1955, «Earth Is Room Enough», 1957.
С. 227. Нищие духом — Евангелие от Матфея, гл. 5, стих 3.
С. 227. «Я, робот» — «I, Robot», 1950.
С. 228. ...и в последнем рассказе о Сьюзен Келвин мы уже видим робота-мэра, который стоит на голову выше интригана и мерзавца, с которым он соперничает. — Evidence // Astounding Science Fiction, September 1946. Русский перевод: Улики // Азимов А. Я, робот. — М.: Знание, 1964.
С. 228. ...высказыванием Азимова о роли научно-фантастической литературы. В своем послании к японским читателям Азимов как-то сказал: / «История достигла точки, когда человечеству больше не разрешается враждовать. ~ Писатель-фантаст, читатель фантастики, сама фантастика служат человечеству». — Публикация: Оби Фуса. Один час с мистером НФ: Встреча с Азимовым в Бостоне // S-F Магадзин (Токио). — 1964. — № 10. Частично процитировано в послесловии Э. Араб-оглы «“Конец вечности” — роман-предостережение» к тому А. Азимова в «Библиотеке современной фантастики» (М.: Мол. гвардия, 1966; т. 9).
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Вместо предисловия
Рукопись не сохранилась. Предисловие к сборнику А. Львова.
Написано АНС предположительно в ноябре 1968 г.
Публикуется по изданию: Львов А. Две смерти Чезаре Россолимо. — Одесса: Маяк, 1969.
С. 229. Сборник рассказов «Большое солнце Одессы» — М.: Сов. писатель, 1968.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Предисловие
Рукопись не сохранилась. Предисловие к собственному переводу романа Э. Нортон «Саргассы в космосе».
Написано БНС в конце ноября — начале декабря 1968 года. См. в т. 14 письма АНС от 24.10, 18.11, 25.11.68, БНС от 27.10, 21.11 и 29.11.68, а также в этом томе — письмо АНС от 12.05.69.
Публикуется по изданию: Нортон Э. Саргассы в космосе. — М.: Мир, 1969.
С. 230. Белокурые друзья и рыжие враги, как писал Чехов. — Цитата из юморески «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?».
С. 230. Эдмон Гамильтон, «Звездные короли» — Hamilton E. The Star Kings. — NY: Frederick Fell, 1949.
С. 230. Стрельба по противнику через экран телевизора — позднее в ЭВП АНС использовал аналогичный прием — проникновение через экран телевизора.
С. 230. «Саргассы в космосе» — Norton A. Sargasso of Space. — NY: Gnome Press, 1955. Рецензию АНС на эту повесть см. в разделе публицистики т. 9.
С. 230. ...в поте лица своего добывающих хлеб свой насущный. — Контаминация библейских выражений «...в поте лица твоего будешь есть хлеб...» (Бытие, гл. 3, ст. 19) и «...хлеб наш насущный...» (От Матфея, гл. 6, ст. 11).
С. 230–231. Белое Безмолвие Джека Лондона — выражение, впервые использованное Джеком Лондоном для описания суровой арктической природы, и ставшее названием одного из его рассказов («The White Silence»).
С. 231. Экипаж космического корабля напоминает команду «Ра» Тура Хейердала... — Имеется в виду многонациональный состав команды Т. Хейердала на папирусном судне «Ра».
Аркадий Стругацкий. Вместо эпилога
Машинопись из архива С. Шнегас. Послесловие к публикации в «Комсомольце Татарии» полосы, посвященной АБС. Составители признательны С. Шнегас за предоставленный ею полный вариант интервью.
Написано 11.06.69. См. письмо АНС от 5.07.69, а также запись от 11.06.69 в дневнике АНС 1963–1970 гг.
Первая, сокращенная публикация: Комсомолец Татарии (Казань). — 1969. — 3 авг. Были опубликованы фрагменты ответов АНС на второй, третий и шестой вопросы.
С. 232. ...ужасались жутко-великолепным эпизодам нашествия марсиан, переживали горести человека-амфибии. — Отсылки к произведениям Г. Уэллса «Борьба миров» и А. Беляева «Человек-амфибия».
С. 232. Мы стали работать над повестью о путешествии на Венеру. Тогда за эту тему взялись сразу несколько писателей: Волков, Казанцев, Мартынов, Сафроновы. — Подразумеваются произведения К. Волкова «Звезда утренняя», А. Казанцева «Внуки Марса», Г. Мартынова «Сестра Земли», Ю. и С. Сафроновых «Внуки наших внуков».
С. 232. ...А. Громова и Р. Нудельман (...) «Кто есть кто?» («Институт времени ведет расследование»). — Смена (М.). — 1969. — №№ 8–18.
С. 232. В настоящее время мы обратились к кино. У нас есть несколько предложений к различным киностудиям Москвы и Ленинграда... — АНС имеет в виду планы по сотрудничеству с киностудиями «Мосфильм» (постановка ТББ) и «Ленфильм» (постановка ДОУ).
С. 232. Нам кажется, весьма правильно сказал Р. Нудельман, когда определил фантастику как литературу о столкновении «вчерашнего» (то есть отягченного предрассудками прошлого и вымороченными традициями современного человека) с завтрашним днем, который этот человек непрерывно строит и совершенствует. — Фактически это положение высказано самими АБС в статье «О фантастике» (см. раздел публицистики т. 9. Там же см. материалы «Набросок выступления на симпозиуме в Марианских Лазнях» и рецензию на рукопись Г. Гуревича «Карта Страны Фантазий»).
С. 232–233. ...А. Стругацкий работает в настоящее время старшим инженером патентной группы одного из научно-исследовательских институтов. — Научно-исследовательский и проектно-технологический институт электроугольных изделий (ВНИИЭИ).
С. 233. В Казани был А. Стругацкий — правда, давно, в 1946 г. Провел там несколько месяцев. — АНС пробыл в Казани с марта по сентябрь 1946 г. Он был откомандирован для участия в допросах японских военнопленных.
Из архива
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Э. Гамильтона «Звездные короли» («За лунной орбитой»)
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 5.02.69.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2013.
Перевод повести Э. Гамильтона был опубликован в журнале «Техника — молодежи» (1988, №№ 5–12).
С. 234. Edmond Hamilton, «Beyond the Moon» («The Star Kings») — NY: Signet Books / New American Library, 1950.
С. 235. ...через романы Азимова к мысликам Карсака и к зловредам Снегова. — Отсылки к циклу А. Азимова «Основание» и к романам Ф. Карсака «Пришельцы ниоткуда» и С. Снегова «Вторжение в Персей».
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастический роман А. Громовой и Р. Нудельмана «В Институте Времени идет расследование»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано в феврале 1969 г. См. письмо АНС от 8.02.69.
Публикуется впервые.
Роман А. Громовой и Р. Нудельмана был опубликован в журнале «Смена» (1969, №№ 8–18) и издательстве «Детская литература» в 1973 г.
С. 235. «Гиперболоид» — роман А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина».
С. 235. Ш. Холмс, Э. Пуаро — персонажи произведений А. Конан-Дойла и А. Кристи.
С. 236. «Если вы отбросите все, что не отвечает фактам, то, как бы ни было фантастическим оставшееся, оно и будет истинным», — так, кажется, утверждал Шерлок Холмс... — Цитата из рассказа А. Конан-Дойла «Чертежи Брюса-Партингтона»: «Следует вспомнить старую аксиому: когда исключаются все возможности, кроме одной, эта последняя, сколь ни кажется она невероятной, и есть неоспоримый факт». Перевод Н. Дехтеревой.
С. 236. Он сам в настоящее время пишет фантастический детектив... — Имеется в виду ОУПА.
С. 236. Образы Аркадия и Бориса (имена вот только — гм)... — БНС, офлайн-интервью от 12.06.2000: Вопрос: А как бы Вы отнеслись к тому, что Вы с А. Н. окажетесь персонажами в каком-либо фантастическом романе? Ответ: А мы были прототипами — по крайней мере один раз. Был такой роман «В Институте Времени идет расследование». Его написали наши хорошие знакомые Ариадна Громова и Рафаил Нудельман. Так там выведены два, если не ошибаюсь, физика — Аркадий и Борис. Аркадия, помнится, я узнал без труда.
Борис Стругацкий. Аннотация [на повесть Хола Клемента «Огненный цикл»]
Рукопись из папки «Переписка АБС».
Написано, вероятно, 29.03.69. См. письма АНС от 27.03.69 и БНС от 29.03.69.
Публикуется впервые.
С. 237. <Заглавие> — аннотация к переводу АБС повести Х. Клемента «Огненный цикл», опубликованному в одноименном сборнике (М.: Мир, 1970).
С. 237. Нильс Крюгер — персонаж многих произведений Х. Клемента.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на научно-фантастический роман Виталия Чернова «Сын Розовой Медведицы»
Рукопись из папки «Рецензии АНС». Рецензия на первый вариант романа. Рецензию на второй вариант см. в разделе публицистики т. 18.
Написано в начале августа 1969 г. См. запись от 11.08.69 в дневнике АНС 1963–1970 гг.
Публикуется впервые.
Роман В. Чернова был опубликован в издательстве «Детская литература» в 1976 г.
С. 238. Сюжет не нов, к нему обращались многие писатели, в том числе и классики (Киплинг), и популярные литераторы бульварного типа (Берроуз)... — Отсылка к «Книге Джунглей» и циклу о Тарзане соответственно.
С. 239. ...в 27-м году в научных кругах никто никого не обвинял в преклонении перед Западом и космополитизме... — «Безродный космополитизм» и «низкопоклонство перед западом» — терминология идеологической кампании 1948–1953 гг.
С. 239. Казанцев вот придумал, что предками человека были марсиане, так он не поленился наполнить псевдодоказательствами этой псевдогипотезы целую повесть. — Вероятно, речь о повести «Планета бурь» («Внуки Марса»).
С. 239. Ложная мудрость, о которой писал поэт — отсылка к стихотворению А. Пушкина «Вакхическая песня».
С. 239. Слова Энгельса о том, что антропология есть «переход от морфологии и физиологии человека к его истории» — приблизительная цитата из труда Ф. Энгельса «Диалектика природы»: «В конце прошлого века закладываются основы геологии, в новейшее время — так называемой (неудачно) антропологии, опосредствующей переход от морфологии и физиологии человека и его рас к истории» («Заметки и фрагменты», «Из истории науки»).
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Вторжение будущего в настоящее
Машинопись с рукописной правкой из папок «Черновики статей» и «Статьи о нас (неопубликованное)». Планировавшееся интервью АБС А. Урбану для журнала «Детская литература».
Написано БНС и отредактировано АНС в первой половине сентября 1969 г. См. письма АНС от 4.05, 16.05, 4.09, 12.09, 29.09, 14.10.69; БНС от 6.05, 7.09, 16.09.69; записи от 24.06, 25.06.69 в рабочем дневнике АБС 1965–1971 гг.; записи от 30.06, 15.09.69 в дневнике АНС 1963–1970 гг.; запись от 8.09.69 в дневнике БНС 1969–1974 гг.
Первая публикация одного из вариантов: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2013. Ныне публикуется самый полный вариант интервью, в подстраничных сносках приведены отличающиеся фрагменты других вариантов.
С. 240. «Грезы о Земле и Небе» — фантастический очерк К. Циолковского.
С. 240. В произведениях реалистической фантастики демоны и ведьмы могут разгуливать по городу... — Возможно, отсылка к роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита».
С. 240. «Достаточно сумасшедшая гипотеза» — Н. Бор при обсуждении выдвинутой В. Гейзенбергом единой теории элементарных частиц сказал: «Нет никакого сомнения, что перед нами безумная теория. Вопрос состоит в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной».
С. 241. Такой проблемой является вторжение будущего в настоящее. Безвозвратно ушло время, когда будущее казалось чем-то условным, неопределенным, оно перестало маячить за далекими горизонтами, оно придвинулось вплотную и запускает щупальца в самые недра настоящего. Стало невозможно жить и работать ради будущего, а умереть в прошлом. — Это положение неоднократно использовано АБС. См. материалы разделов публицистики тт. 10, 13 и 16, а также ГЛ: «всячески препятствовать будущему запускать свои щупальца в наше время»; «будущему удалось все-таки запустить щупальца в самое сердце настоящего»; «то самое будущее, которое запускает щупальца в сердце сегодняшнего дня».
С. 241. Рэй Брэдбери как-то сказал, что в девяти из десяти фантастов, внимательно всмотревшись, вы непременно обнаружите моралиста. — Интервью Р. Брэдбери американскому журналу «Шоу» «A Portrait of Genius» (декабрь 1964): «Из десяти современных фантастов в девяти вы различите моралиста».
С. 243. ...сновидение есть небывалая комбинация бывалых впечатлений. — Определение физиолога И. Сеченова. Использовано в М.
С. 243. «Час Быка» И. Ефремова — «Техника — молодежи» (М.). — 1968. — №№ 10–12; 1969. — № 1–7; «Молодая гвардия» (М.). — 1969. — №№ 1–4.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Джоанны Расс «Пикник на Парадизе»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 26.11.69.
Публикуется впервые.
Повесть Дж. Расс на русском языке не публиковалась.
С. 244. Joanna Russ, «Picnic on Paradise» — NY: Ace, 1968.
С. 244. ...этрусскую женщину, доставленную из далекого прошлого... — Этруски — древняя цивилизация на северо-западе Апеннинского полуострова.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник фантастических рассказов Роберта Шекли «Гражданин в Космосе»
Машинопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 27.11.69.
Публикуется впервые.
Перевод сборника целиком был опубликован в 1993 г. Переводы рассказов Р. Шекли были опубликованы под следующими заглавиями: «Безымянная гора» — сб. «Современная фантастика» (М.: Книжная палата, 1988); «Бухгалтер» — газ. «Литературная Россия» (1971, № 6); «Проблема охоты» — ж. «Смена» (1976, № 14); «Вор во времени» — авторский сб. «Миры Роберта Шекли» (М.: Мир, 1984); «Счастливчик» — в 1993 г.; «Руками не трогать!» — ж. «Искатель» (1978, № 1); «Кое-что задаром» — авторский сб. «Паломничество на Землю» (М.: Мир, 1966); «Битва» — сб. «Шутник» (М.: Мир, 1971); «Ордер на убийство» — ж. «Иностранная литература» (1965, № 5); «Верный вопрос» — «Миры Роберта Шекли».
С. 244. Robert Sheckley, «Citizen in Space» — NY: Ballantine Books, 1955.
С. 244. «Билет на планету Транай», «Гражданин в Космосе» («Я и мои шпионы») — A Ticket to Tranai // Galaxy Science Fiction, October 1955; Citizen in Space // Playboy, September 1955.
С. 244–245. ...были опубликованы в 1968 г. в 16 т. Библиотеки всемирной фантастики. — Точнее, в т. 16 Библиотеки современной фантастики (М.: Мол. гвардия, 1968).
С. 245. Безымянная гора — The Mountain Without a Name // Sheckley R. Citizen in Space. — NY: Ballantine Books, 1955.
С. 245. Бухгалтер — The Accountant // The Magazine of Fantasy and Science Fiction, July 1954.
С. 245. Как надо охотиться — Hunting Problem // Galaxy Science Fiction, September 1955.
С. 245. Воришка во времени — A Thief in Time // Galaxy Science Fiction, July 1954.
С. 245. Самый счастливый человек в мире — The Luckiest Man in the World // Fantastic Universe, February 1955.
С. 245. Ничего не трогай — Hands Off // Galaxy Science Fiction, April 1954.
С. 246. Кое-что совсем даром — Something for Nothing // Galaxy Science Fiction, June 1954.
С. 246. Сказка о Рыбаке и Рыбке — «Сказка о рыбаке и рыбке» А. Пушкина.
С. 246. Битва — The Battle // If (Worlds of Science Fiction), September 1954.
С. 246. Позволение уголовничать — Skulking Permit // Galaxy Science Fiction, December 1954.
С. 246. Не задавай глупых вопросов — Ask a Foolish Question // Science Fiction Stories № 1, 1953.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник фантастических повестей А. Кларка «Лев Камарра»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано, вероятно, в 1969 г.
Публикуется впервые.
Переводы повестей А. Кларка были опубликованы под следующими названиями: «Ушедшие в Комарру» — в 1992 г., «Не дай наступить ночи» — Ростов: Рост. университет, 1991.
С. 246. <Заглавие> — The Lion of Comarre and Against the Fall of Night. — San-Diego: Harcourt, Brace & World, 1968.
С. 246. «Лев Камарра», «Против прихода ночи» — The Lion of Comarre // Thrilling Wonder Stories, August 1949; Against the Fall of Night // Startling Stories, November 1948.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на научно-фантастический роман Мишеля Крайтона «Штамм “Андромеда”»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано, вероятно, в 1969 г.
Публикуется впервые.
Перевод романа М. Крайтона был опубликован в издательстве «Мир» в 1971 г. (начало романа — в газете «Неделя», 1969, №№ 49–52, 1970, №№ 1, 2).
С. 247. Michael Crichton, «Andromeda Strain» — NY: Alfred A. Knopf, 1969.
С. 247. «Скуп» («Черпак») — scoop (англ.).
С. 247. «Уайлдфаер» («Греческий огонь») — wildfire (англ.).
С. 248. ...весомо, грубо и не совсем зримо... — Реминисценция вступления к поэме В. Маяковского «Во весь голос»: «...весомо, / грубо, / зримо...»
Аркадий Стругацкий. Отзыв на научно-фантастическую повесть Ллойда Биггла «Ураган из глубин времени»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано, вероятно, в 1969 г.
Публикуется впервые.
Повесть Л. Биггла на русском языке не публиковалась.
С. 249. Lloyd Biggle Jr., «The Fury out of Time» — NY: Doubleday 1965.
С. 249. ЮО (неопознанный объект) — от unidentified object (англ.).
С. 249. Фордовская узкая специализация — американский промышленник Г. Форд известен тем, что впервые стал использовать промышленный конвейер, на котором каждый рабочий имел очень узкую специализацию, для поточного производства автомобилей. Вопреки распространенному заблуждению, конвейер использовали и до этого.
С. 251. Предлагаю редакции включить 2-ю часть романа в тематический сборник о путешествиях по времени. — Имеется в виду вышедший в 1970 г. в издательстве «Мир» сборник «Пески веков». Фрагмент повести Биггла в сборник не вошел.
Письма. Дневники. Записные книжки
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Переписка, 1969
Письма АБС — как машинописные, так и рукописные. Часть писем авторами не датирована. Такие письма датировались составителями, что отмечено в нижеследующих примечаниях. Фамилии персоналий, именованных кратко, даются прямо в тексте письма в угловых скобках.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2013.
С. 253. ...прочитал в «Новом мире» статью об УнС. — Лебедев А. Реалистическая фантастика и фантастическая реальность // Новый мир (М.). — 1968. — № 11.
С. 253. ...Лебедев, написавший сравнительно недавно очень хорошую книгу о Чаадаеве. — Лебедев А. Чаадаев. — М.: Мол. гвардия, 1965.
С. 253. ...Киплинг в Ленинграде уже был... — Киплинг Р. Лиспет. Рассказы. — Л.: Худож. лит., Ленинградское отделение, 1968.
С. 253. ...главный «Журналиста»... — Главный редактор — Василий Голубев.
С. 254. ...отправил Володе Михайлову письмо. — АНС выяснял возможность постановки кинофильма ТББ на Рижской киностудии, членом редколлегии сценарной редакции которой являлся Михайлов.
С. 254. Прочел статью Файнбурга об УнС. — В рукописи.
С. 254. По́л? — БНС, 11.06.2006: «По́л?» — разговорное, полублатное «понял?».
С. 254. Говорил ли ты с Девисом насчет Клемента? — Будущий перевод АБС книги Х. Клемента «Огненный цикл».
С. 254. ...наш перевод Нортон? — Нортон Э. «Саргассы в космосе».
С. 255. ...Громова с Нуделем написали колоссальный фантастический детектив «В Институте Времени идет расследование», где героями Аркадий и Борис. В Детгизе прочли, ничего не поняли и послали на рецензию Парнову и мне. — См. в разделе публицистики рецензию АНС.
С. 255. Надо бы его сделать г<осподи>ном Аполлоном II. А у нас — не то. У нас — что-то вроде Банева II. — Отсылки к ВНМ и ГЛ соответственно.
С. 256. В ленинградской газетке «Смена» имеет место интервью с «обыкновенным вундеркиндом» ~ любимые его авторы-фантасты, сам понимаешь, Стругацкие. — Соловей П. Обыкновенные вундеркинды // Смена (Л.). — 1969. — 24 янв. Точное написание фамилии студента — Блюдзе. Однако в этом интервью упоминания Стругацких нет. Вероятно, могло иметь место устное информирование БНС каким-то журналистом о предыдущей заметке о Михаиле Блюдзе, школьнике восьмого класса, младше своих одноклассников на два года: Хозар В. Трудно ли учиться? // Ленинские искры (Л.). — 1966. — 13 апр. Здесь действительно АБС упомянуты среди читаемых Михаилом авторов. Редакции обеих газет располагались в одном здании и, вероятно, их сотрудники обменивались информацией.
С. 256. Борис — брату, 17 марта 1969... — Датировка составителей.
С. 257. «От Ромула до наших дней» — выражение, означающее «с древних времен и до настоящего времени». Использовано в романе А. Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 1, строфа 6). Ромул — один из легендарных основателей Рима.
С. 257. Фамилию я его забыл ~ фильм по Амосову... — К/ф 1968 г. «Степень риска» по мотивам повести Н. Амосова, реж. И. Авербах.
С. 257. ...что делается на Уссури... — Речь о пограничном конфликте с КНР на острове Даманский.
С. 257. Статья Краснобрыжего — Краснобрыжий И. Двуликая книга // Журналист (М.). — 1969. — № 3.
С. 257. НичеГё — БНС, 17.07.2010: Словечко «ничеГё» придумано было и имело хождение у нас в ГАО, в компании 18-й комнаты. Кто придумал, теперь уже и не вспомнить. По-моему, оно плавно перешло в реальность из известного анекдота: «...А не испить ли нам кофейкЮ, граф?.. ОтчегЁ же...»
С. 257. ...Гранин вышел в нон-грата из-за какой-то новой повести, опубликованной в журнале «Север». — Гранин Д. Наш комбат // Север (Петрозаводск). — 1968. — № 4.
С. 257. «ГЛ» из Магадана вернулись на щите. — Здесь: с отказом от печати в Магаданском книжном издательстве.
С. 258. Якир сын Якира — перефразировка заглавия рассказа Джека Лондона «Киш, сын Киша». Речь идет о диссиденте П. Якире, сыне репрессированного военачальника.
С. 258. Большой ЦК — т. е. ЦК КПСС.
С. 258. ...срочно переводить Хола Клемента — эта повесть будет центральной в сборнике «Братья по разуму». Срочно напиши на нее аннотацию и вышли мне... — См. в разделе публицистики аннотацию БНС.
С. 259. Борис — брату, 29 марта 1969... — Датировка составителей.
С. 261. ...заплывы великого фараона... — Летом 1956 г. Мао Цзэдун переплыл реку Янцзы. Этот факт всячески муссировался китайской пропагандой и служил поводом для насмешек в СССР.
С. 261. ...курьеры, курьеры... — Аллюзия на «Ревизор» Н. Гоголя (действ. 3, явл. 6).
С. 262. Смотрел я «Рублева». — К/ф 1966 г., реж. А. Тарковский.
С. 262. ...дитя окровавленное в глазах. — Приблизительная цитата из «Бориса Годунова» А. Пушкина: «...И мальчики кровавые в глазах...» (сцена «Царские палаты»).
С. 263. «Как мы пишем вдвоем» конечно же напишем! — См. в разделе публицистики материал «Вторжение будущего в настоящее».
С. 263. ...наше предисловие к «Саргассам»... — См. в разделе публицистики этого тома.
С. 264. Будем посмотреть. — Расхожая шутка, восходящая к стихотворению Д. Бедного «Манифест барона фон Врангеля» («Сдавайтесь мне на шестный слово. / А там... мы будет посмотреть!»).
С. 264. Как тебе нравится «Огонек»? — Дроздов И. С самой пристрастной любовью // Огонек (М.). — 1969. — № 19.
С. 264. Славянофилы — литературно- и религиозно-философское течение русской общественной мысли, оформившееся в 1840-х гг., ориентированное на выявление самобытности России, утверждавшее существование особого типа культуры, возникшего на духовной почве православия. В контексте письма — правое националистическое течение в писательской среде.
С. 265. ...в час назначенный... — Цитата из стихотворения А. Блока «Незнакомка».
С. 266. Ноблес оближ — см. примечание к с. 203.
С. 266. Халтурщиков из нас не вышло, надо переквалифицироваться в Солженицыны. — См. примечание к с. 203.
С. 267. Мыслящая плесень — образ из статьи А. Колмогорова «Автоматы и жизнь»: «Почему бы, например, высокоорганизованному существу не иметь вид тонкой пленки — плесени, распластанной на камнях?» (Техника — молодежи (М.). — 1961. — № 10). Мыслящая плесень упоминается также в статьях раздела публицистики т. 9.
С. 267. ...глотать бутылки... — Аллюзия на зачин романа Ж. Верна «Дети капитана Гранта».
С. 269. ...бах! и продвинулся. — БНС, 11.06.2006: «Бах и продвинулся» — это мы хихикали над Шефом, И. А. Ефремовым. Когда-то, разглядывая космическую живопись Соколова, он так (с характерным своим величественным заиканием) комментировал действие ракетного ранца на космическом скафандре: «Б-бах, — и п-продвинулся...» Сост.: См. также запись от 21.02 в дневнике АНС 1961 г. и письмо АНС брату от 17.02.68.
С. 269. ...заглянул я сейчас в свои анналы и перетряс своих шкафов... — Перефразировка автоцитаты из ПНВС «Раскопай своих подвалов / И шкафов перетряси...»
С. 269. ...по улице слона. — Зачин басни И. Крылова «Слон и Моська».
С. 270. ...надо отправить маму в Буду. — Город Середина-Буда Сумской области, откуда мать АНС и БНС А. И. Стругацкая была родом и где проживали ее родственники.
С. 270. ...наш Колченог... — Реминисценция персонажа УНС, одной из черт характера которого была чрезмерная осторожность.
С. 271. ...Попова (А. Ф. — торговля чаем)... — БНС, 18.05.2008: Это вывеска на одной старинной фотографии улицы старого Петербурга. Показалось забавным и было взято на вооружение.
С. 271, 272. ...статья в «Советской России» от 26.06...; ...Ершов (автор статьи в СовРоссии)... — Ершов Л. Листья и корни: По страницам журнала «Нева» // Сов. Россия (М.). — 1969. — 26 июня.
С. 271. ...правда ли, что из состава редколлегии там вывели Аксенова и Евтушенко. — Причиной этого послужил писатель Ан. Кузнецов, автор «Бабьего Яра», оставшийся на Западе. См. «Первую попытку мемуаров» А. Гладилина: «...товарищи из органов говорят: «Ты согласился с нами сотрудничать, тогда дай нам какую-то информацию... (...) ...я [Кузнецов. — Сост.] придумал совершенно фантастическую вещь. Я сказал, что затевается тайный журнал, который будут делать Олег Ефремов, Аркадий Райкин, Евгений Евтушенко, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин. Такой литературный антисоветский журнал, который они хотят сделать рукописно и подпольно распространять. Я перечислил имена, что называется, от фонаря. И если литераторов еще как-то можно было объединить, то при чем тут Райкин, Олег Ефремов? Дескать, хотите информацию — вот вам информация! Но я не думал, что у них нет чувства юмора. А у них нет чувства юмора, они приняли эту информацию всерьез. Мне сказали, что у людей, про которых я написал, были неприятности. Во всяком случае, я знаю, что Гладилина уволили из «Фитиля», а Аксенова и Евтушенко вывели из редколлегии “Юности”» (Октябрь (М.). — 2007. — № 6).
С. 272. «Туманность» — к/ф 1967 г. «Туманность Андромеды» по одноименному роману И. Ефремова, реж. Е. Шерстобитов.
С. 272. ...это могло бы быть рассмотрено (...) как выпад. — «Я рассматриваю это как выпад» — цитата из рассказа И. Ильфа и Е. Петрова «Здесь нагружают корабль».
С. 272. «Комсомолец Татарии» сделал полосу... — Один из материалов посвященной Стругацким газетной полосы — фрагмент интервью АНС «Вместо эпилога», полный текст которого см. в разделе публицистики.
С. 272. ...Выходцев (тот, которого в одном из последних номеров с таким смаком раздолбал «Новый Мир»). — Рассадин Ст. Независимо от степени таланта (рецензия на книгу П. Выходцева «Поэты и время») // Новый мир (М.). — 1969. — № 5.
С. 273. «Смерть Вазир-Мухтара» — роман Ю. Тынянова.
С. 273. Есть новость — и пренеприятнейшая. — Реминисценция «Ревизора» Н. Гоголя.
С. 273. ...мы еще увидим небо в звездах. — Отсылка к пьесе А. Чехова «Дядя Ваня»: «...мы увидим все небо в алмазах...» (действ. 4).
С. 274. Аркадий — брату, 20 июля 1969... — Датировка составителей.
С. 276. Как у листригонов все капитаны. — А. Куприн, «Листригоны»: «Здесь нет ребяти, — ответил кротко начальник. — Здесь се капитани» (гл. 7).
С. 277. ...как задержали «Возвращение» из-за вонючей статейки М. Лобанова (...) и как держали «Стажеров» из-за «Запорожцев в космосе». — Лобанов М. Человек или муляж? По страницам журнала «Урал» // Литература и жизнь (М.). — 1961. — 4 окт., Мелеус А. Запорожцы в космосе // Молодой коммунист (М.). — 1962. — № 8.
С. 280. Прислали из «Детской литературы» вопросы к нашему интервью — составлены вашим Урбаном. — См. в разделе публицистики материал АБС «Вторжение будущего в настоящее».
С. 280. Видел вчерашнюю «Литературку»? — Бестужев-Лада И. Этот удивительный мир // Лит. газ. (М.). — 1969. — 3 сент.
С. 280. Вот уж воистину, опаснее врага. — И. Крылов, «Пустынник и Медведь»: «Услужливый дурак опаснее врага».
С. 280. С одной стороны, нельзя не заметить, а с другой — нельзя не признать. — Сводная цитата из произведений М. Салтыкова-Щедрина.
С. 280. ...Ефремов (...) интервью в «Молодой гвардии»... — Ефремов И. Как создавался «Час Быка»: Беседа с Иваном Ефремовым // Молодая гвардия (М.). — 1969. — № 5.
С. 280. Интервев — шуточная транслитерация слова «interview» — «интервью» (англ.).
С. 281. В таком вот аксепте... — БНС, 9.08.2012: Это было обычное у нас словоговорение. Не помню, как это называется «по науке»: нарочито неправильное произношение слов для придания оттенка простонародности, нарочитой безграмотности и пр. Как сейчас в И-нете пишут «аффтар» вместо «автор». Сост.: Использовано в ПНВС.
С. 281. ...лежу, откинув копыта... — Автоцитата из ОО.
С. 281. Читал ли ты в «Журналисте» подоночную статью Свининникова? — Свининников В. Блеск и нищета “философской” фантастики // Журналист (М.). — 1969. — № 9.
С. 281. Реклама, бля, реклама. — Перефразировка рефрена песни В. Бахнова «Коктебля», заимствованного из блатной песни «А это было в старину».
С. 282. Очень порадовала статья Файнбурга... — Файнбург З. Иллюзия простоты // Лит. газ. (М.). — 1969. — 10 сент.
С. 283. Как Толстой с «Аэлитой». — В 1937 г. А. Н. Толстой переработал роман 1923 г. «Аэлита» в повесть для юношества.
С. 283. Вчера мне позвонили из СП и попросили встретиться с каким-то японским фантастом. — Вероятно, речь идет о Тору Миёси, см. в т. 16 письмо БНС от 5.08.70.
С. 283. Жестокие чудеса — выражение восходит к заключительным словам романа С. Лема «Солярис» в переводе Д. Брускина.
С. 284. ...статья о Войнич является плагиатом с какого-то Таратуты... — Еремин Ю. По следам фальшивки Би-Би-Си. Журналистский поиск. [Новые материалы о прототипах героя романа Э. Войнич «Овод», опровергающие измышления англ. радиостанции] // Журналист (М.). — 1969. — № 9.
С. 284. Искусствоведы в штатском — ироническое именование сотрудников КГБ. Происходит из анекдота.
С. 285. ...вопли и сопли... — Возможно, реминисценция названия стенгазеты редакции газеты «Гудок» в 1920-х гг. «Сопли и вопли».
С. 286. Издательство (...) «Seuil», что означает «Порог». — «Seuil» — парижское издательство.
С. 287. Статья Гора — Гор Г. Жизнь далекая, жизнь близкая // Лит. газ. (М.). — 1969. — 22 окт.
С. 287. ...читательница Васильева из гор<ода> Москвы. — Васильева В. Новаторство ли это? // Лит. газ. (М.). — 1969. — 15 окт.
С. 287. Народу не нужна неконкретная критика. Народу нужна конкретная критика. — Ср. лозунг в СОТ: «Народу не нужны нездоровые сенсации. Народу нужны здоровые сенсации», который, в свою очередь, содержал намек на стиль выступлений Н. Хрущёва, например: «Нашему народу нужны произведения литературы, живописи, музыки, отражающие пафос труда, понятные народу» (За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа. Сокращенное изложение выступлений на совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая 1957 г., на приеме писателей, художников, скульпторов и композиторов 19 мая 1957 г., на партийном активе в июле 1957 г.).
С. 287. Вспоминаешь ли со сладкой грустью, как мы на пляже сочиняли УнС? — Историю создания УНС смотри в «Комментариях к пройденному» БНС.
С. 287. «Литератор» — такой подписью сопровождались в «Литературной газете» редакционные статьи.
С. 287. ...Евтушенко (...) пообещал нам с тобой по экзу своего тома, который выходит в Гослитиздате. — Евтушенко Е. Идут белые снеги. — М.: Худож. лит., 1969.
С. 288. Казанцев, значит, все-таки свел счеты ~ проклятый Запад, использующий их ошибки. — Казанцев А. Луч мечты или потемки? // Лит. газ. (М.). — 1969. — 29 окт. В статье критикуются «философская» фантастика и том Дж. Уиндема в БСФ; АБС не названы.
С. 290. Архалук — кавказская мужская одежда, здесь: одежда неких актеров массовки.
С. 290. Запиши это в свою книжечку — любимая фраза мистера Адамса, персонажа «Одноэтажной Америки» И. Ильфа и Е. Петрова.
С. 290. Абстрактный гуманизм, внеклассовый подход к общественным явлениям, непонимание политики партии — устойчивые обороты советской пропаганды, использовавшиеся как инвективы.
С. 290. Октябрьский Пленум 1964 года — на этом пленуме Н. Хрущёв был отстранен от должности Первого Секретаря ЦК КПСС; методы руководства, применявшиеся во время его нахождения у власти, еще долгое время подвергались критике.
С. 290. ...первая наша неопубликованная статья на эту же тему. — Вероятно, «Про критику научной фантастики», см. раздел публицистики т. 5.
С. 291. Аркадий — брату, 10 ноября 1969... — Датировка составителей.
С. 291. Бэз приложэний. — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок» (ч. 2, гл. 15).
С. 292. Суки, доели-таки Солженицына. А Гранин все же молодец — воздержался. — На заседании Секретариата правления СП РСФСР 5 ноября 1969 г., утвердившем решение Рязанской писательской организации об исключении А. Солженицына, Д. Гранин был единственным воздержавшимся из членов Секретариата, однако позже был вынужден отозвать свой голос.
С. 292. Аркадий — брату, 15 ноября 1969... — Датировка составителей.
С. 293. Нужно, понимаешь ли, съехать на задницах и не занозить ни одной. — Ср. в т. 2 запись в записной книжке АНС 1958 г.: «Съехали на задницах и не занозили ни одной».
С. 293. Мы это прекратим — автоцитата из ПНВС.
С. 294. ...«Вот и «Простор» тоже пьесу Пастернака дает». — Пастернак Б. Слепая красавица // Простор (Алма-Ата). — 1969. — № 10.
С. 294. Теорехтически, прахтически — цитата из «Педагогической поэмы» А. Макаренко.
С. 295. ИЯФ — Институт ядерной физики.
С. 296. Оттуда отправился я в ЛитГаз, отдал нашу статью... — См. в разделе публицистики т. 16 материал «Давайте думать о будущем».
С. 297. Они было ко мне с упреками, но я пук!.. — БНС, 18.05.2008: Илья Михайлович Ошанин очень любил цитировать этот (неумелый чей-то) перевод из китайского: «Она к нему с упреками. Он же ей, ПУК цветов подарив, так сказал...»
С. 297. ...Соколов, который ставил «Города и годы». — Оговорка БНС: В. Соколов в 1965 г. поставил к/ф «Друзья и годы». «Города и годы» — роман К. Федина.
С. 297. Пришлось зарубить... — Анекдот: «Встречаются два ковбоя: — Ну, как дела? — Хреново, жена ногу сломала. — И что же? — Пришлось пристрелить...» Вариация «Пришлось зарубить» встречается в миниатюрах «Позавчера» С. Андреева и В. Захарова, упоминаемых в ПП.
С. 297. Читаю новую повесть Меерова — ничего себе, лучше «Кристалла»... — Речь о романе «Право вето» (первое издание — сб. «Тайна всех тайн», Л.: Лениздат, 1971). Полный вариант — «Осторожно — чужие!» — издан после смерти А. Меерова. «Кристалл» — повесть Меерова «Сиреневый кристалл».
С. 297. ...иностранцы, впрочем, в изобилии какие-то. — БНС, 18.05.2008: Это из рассказа Чехова про чиновника, которому начальство порекомендовало прочитать «Графа Монте-Кристо»: «ничего не понимаю... иностранцы какие-то...». Сост.: Отсылка к рассказу А. Чехова «Чтение»: «Четыре раза уже начинал, (...) но ничего не разберу... Какие-то иностранцы...».
С. 298, 305–306. «Как живете, караси? (...) Хорошо живем, мерси!» — Строки песни А. Галича «Желание славы», восходящие к цитате из детской книги 1926 г. В. Катаева «Радиожираф»: «Злая щука поскорей / Вызывает карасей: / — Как живете, караси? / — Ничего себе, мерси!». Двустишие позднее процитировано Катаевым в повести «Трава забвенья».
С. 299. ...неудачливый аспирант, инженер-эксплуатационник по счетным машинам... — Обстоятельства жизни БНС. В тексте ГО не упомянуты.
С. 299. Фокстейлер — «вертихвостка». БНС, 20.07.1995 (ответ на вопрос польского переводчика Т. Литвинского): Так называли шведских проституток, промышлявших в автомобилях (словечко 40–50-х годов).
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Рабочий дневник, 1966–1971
Представлены записи в дневнике за 1969 г. Часть записей выполнена иероглифами. Составители признательны Н. Караеву и Д. Макарову за перевод с японского.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2013.
С. 300. Повесть вот о чем: «Допустив, что мы можем все, что мы собираемся делать с этим нашим всемогуществом?» (Жан Ростан) / Из статьи Пьеретты Сартен. — Сартен П. Я боюсь этого идола! // Лит. газета (М.). — 1969. — 1 янв.
С. 300. Придумали: человек, живущий вторично и заново... — Впоследствии использовано АНС в ПЖНВ.
С. 301. Полтергиста — см. примечание к с. 192.
С. 302. Невский, 3 — адрес редакции журнала «Нева».
С. 303. «Воспоминания о настоящем» — ср. с названием немецкого научно-популярного фильма 1970 г. «Воспоминания о будущем» (реж. Х. Райнл; это название было в немецком и русском прокате, в англоязычных странах фильм назывался «Колесницы богов»), снятого по книге Э. фон Дэникена «Chariots of the Gods?», в немецком издании — «Erinnerungen an die Zukunft», 1968. Русского перевода книги с заглавием «Воспоминания о будущем» в 1969 г. не было.
С. 308. Средняя саламандра у Чапека — вероятно, отсылка к следующим словам «Войны с саламандрами» К. Чапека: «Благодаря этим научным исследованиям саламандр перестали считать каким-то чудом; под трезвым светом науки саламандры в значительной мере утратили свой первоначальный ореол исключительности и необычайности; в качестве объекта психологических испытаний они проявили весьма средние и неинтересные свойства; на основании научных выводов их высокую одаренность отнесли к области легенд. Наука открыла Нормальную Саламандру, которая оказалась скучным и довольно ограниченным созданием» (кн. 2, гл. 2). Перевод А. Гуровича.
С. 309, 311. «Кризис — это ситуация, при которой терпимый прежде круг обстоятельств становится вдруг, из-за появления нового фактора, совершенно нетерпимым». Люис Борнхэйм.; Lewis Bornheim: a crisis is a situation in which a previously tolerable set of circumstances is suddenly, by the addition of another factor, rendered wholly intolerable. — Персонаж и цитата в переводе АНС из повести М. Крайтона «Штамм Андромеда» (ч. 1, гл. 3).
Аркадий Стругацкий. Дневник приездов в Ленинград, 1962–1970
Фрагмент дневника приездов АНС в Ленинград за 1969 г. Дневник представляет собой ряд датированных записей карточных игр АБС и Александры Ивановны с комментариями о работе над произведениями АБС. (Счет игр в настоящем издании опущен.) Часть записей выполнена иероглифами. Составители признательны Н. Караеву и Д. Макарову за перевод с японского.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2013.
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1969
Тетрадные листы из папки «Рабочие записи АНС разных лет». Заполнены датированными записями дневникового характера, заметками по ГО, цитатами и записями анекдотов.
Публикуется впервые.
С. 311. «Сливовец» — также сливовица или ракия — крепкий спиртной напиток, распространенный во многих балканских странах и Чехии.
С. 311. «Гражданское мужество, сказал Жан-Жак, встречается реже, чем воинское». «Завещание чудака», стр. 59. Л. Фейхтвангер. — Цитата из повести «Мудрость чудака, или Смерть и преображение Жан-Жака Руссо» (ч. 1, гл. 6). Перевод И. Горкиной и И. Горкина. Указанная страница — из тома 12 Собрания сочинений Л. Фейхтвангера в 12 т. (М.: Худож. лит., 1968).
С. 312. «Древние страсти и новейшее оружие ~ в пучину одиночества и горя!» / H. G. Wells «The First Men in the Moon». р. 103. — Цитата из гл. 13 романа Г. Уэллса «Первые люди на Луне». Перевод С. Майзельс.
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1963–1970
Фрагмент тетради с планами на предстоящие дни 1969 года из папки «Дневники АНС 1960–1970 гг.». Часть записей выполнена иероглифами. Составители признательны Н. Караеву за перевод с японского.
Публикуется впервые.
С. 314, 318. Электроугли; В Кудиново на работу. — В городе Электроугли близ станции Кудиново находился Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-технологический институт электроугольных изделий (ВНИИЭИ).
С. 318. ВИНИТИ — Всесоюзный институт научной и технической информации.
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1968–1969
Книжка заполнена разнообразными записями: планами на день, заметками по дальнейшей работе, адресами и телефонами знакомых, интересными фразами и диалогами. Публикуются записи, относящиеся к 1969 г.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 319. «Земляничная поляна» — шведск. к/ф 1957 г., реж. И. Бергман.
С. 320. Семеновский институт — Институт химической физики имени Н. Н. Семёнова.
С. 321. Были бы алиби, а трупы найдутся. / Трахтенгерц Эд. Анатольевич — фраза Э. Трахтенгерца использована в М.
С. 321. Против кого дружите? — Фраза по различным источникам приписывается Ф. Раневской либо М. Светлову. Использовано в ХС.
С. 321. Автор песни «Эх, хорошо в стране советской жить!» — просидел 18 лет в каторге. — Автор слов «Марша советских пионеров» — В. Шмидтгоф, автор музыки — И. Дунаевский. Фактически В. Шмидтгоф провел под арестом около 18 месяцев.
С. 321. «Унылый шалун» — использовано в ОУПА.
С. 322. «Coitur ergo sum»., Совокупляюсь — значит существую (лат.). — Шутливая переделка максимы Р. Декарта «Мыслю — значит существую».
С. 322. Епакта — число, дающее разницу месяца и воскресенья: дату и день недели. — Это возраст Луны на определенную дату солнечного календаря, используется для перевода дат лунно-солнечного календаря в даты календаря солнечного.
С. 322. Ласло Фелеки. / «Встреча на Марсе», / «Иск<атель>» 3.61 Елена Тумаркина. / «Вопросник». / «Неделя», 67 г. № 52, 17–23.12. — Фелеки Л. Встреча на Марсе / Перевод Е. Тумаркиной // Искатель (М.). — 1961. — № 3; Фелеки Л. Вопросник / Перевод Е. Тумаркиной // Неделя (М.). — 1967. — № 52.
С. 322. ...Чеховский Анджей «Случай Ковальского». — Четыре рассказа А. Чеховского были опубликованы в антологии «Случай Ковальского» (М.: Мир, 1968).
С. 322. Панкратов и Хабаров — пара в Литинституте. / Страна Керосиния. — «Страна Керосиния» — стихотворение Ю. Панкратова, распространявшееся в списках.
Борис Стругацкий. Дневник, 1969–1974
Тетрадь заполнена датированными и недатированными записями дневникового и творческого характера, цитатами из книг, статистическими подсчетами выдвижений членов Политбюро в Верховный Совет. Публикуются записи за 1969 г.
Публикуется впервые.
С. 322–323. «Внеземные цивилизации» ~ агрессивность, жадность, экстенсивность. — Выписки и заметки по изданию: Внеземные цивилизации. Проблемы межзвездной связи. Под ред. проф. С. А. Каплана. — М.: Наука, 1969.
С. 324. ...выписал Майзеля, Бромлея... — Возможно, будущие издания: Майзель И. Наука, автоматизация, общество. — Л.: Наука, 1972, Бромлей Ю. Этнос и этнография. — М.: Наука, 1973.
С. 324. ...в Книжную Лавку (купил Данэма)... — Данэм Б. Герои и еретики. Политическая история западной мысли. — М.: Прогресс, 1967.
С. 324. ...гнусная статья Котляра в «Окт<ябре>»-9. — Котляр Ю. Послесловие к предисловию // Октябрь (М.). — 1969. — № 9.
С. 326. ...в СовРос статья Мажаева и Зазерск<ого>, где ругают ВНМ. — Мажаев Ф., генерал-лейтенант, член Военного Совета, начальник политуправления ордена Ленина Ленинградского военного округа, Зазерский Е., заведующий отделом пропаганды и агитации Ленинградского обкома КПСС. Литература и ратный подвиг // Сов. Россия (М.). — 1969. — 21 нояб. Цитата из статьи: «Критиками уже замечено, что писатели-фантасты Борис и Аркадий Стругацкие последнее время стали допускать в своем творчестве серьезные просчеты. Перечитайте хотя бы опубликованную издательством «Молодая гвардия» новую повесть Стругацких «Второе нашествие марсиан». В этой повести патриотизм, воинские доблести стали для авторов мишенью, в которую нацелены их сарказм, насмешка, ирония. / «Этот Полифем жить не может без патриотизма», — потешаются Стругацкие над одним из своих героев. — «Без ноги он жить может, а без патриотизма у него не получается». Авторы повести с удовольствием рисуют панику, неразбериху, которые воцаряются в «стране без названия» при известии о нашествии марсиан. Что хотели сказать Стругацкие? Какие цели их вдохновляли? И как можно глумиться над святыми для каждого человека понятиями?»
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1965–1979
Книжка заполнена датированными и недатированными записями дневникового и творческого характера, цитатами из книг. Публикуются записи за 1969 г.
Публикуется впервые.
С. 327. «...если ничего нельзя сделать, то нужно все видеть, все понимать, не дать обмануть себя и ни с чем не соглашаться» (Б<елинков> «Т<ынянов>»). — Белинков А. Юрий Тынянов. — М.: Сов. писатель, 1965.
С. 327. «...En Russie le gouvernement est un despotisme mitigé par la strangulation (Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою)» (А<ркадий> Б<елинков> «Т<ынянов>» из Пушкина). — Белинков цитирует «Заметки по русской истории XVIII века» Пушкина, который в свою очередь цитирует де Сталь.
С. 327–328. Б. Л. Пастернак (по <Александру> Гладкову) ~ или вовсе ложные...» — Воспоминания А. Гладкова «Встречи с Пастернаком» распространялись в списках.
С. 328. Предупреждали: Прудон, Спенсер, Ле Бон, де Лавелей, Молинари. — См. в т. 29 статью «Вопросы без ответов, или “Куда ж нам плыть?..”»: «О том, что нас ожидает, предупреждали: Прудон, Спенсер, Ле Бон, де Лавелей, Молинари...».
С. 328. «История зап<адной> философии» Б. Рассел. ~ ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТЬЮ». — Рассел Б. История западной философии. — М.: Изд. иностр. лит., 1959.
С. 328. Итак, человек на Луне. Заглушки работают на полную мощность. Вот срам-то! — Прямой репортаж по «Голосу Америки» о прилунении экипажа «Аполлона-11» в СССР глушили.
С. 328. Хаксли: ~ (Цит<ата> из статьи В. Шестакова в «Нов<ом> мире» № 7, 69 г.) / По-моему, вернее сегодня сказать: если мы не будем думать о будущем, то вскоре не станет и настоящего. — Цитата и ее антитеза использованы в статье 1970 г. «Давайте думать о будущем». Статья Шестакова — «Социальная антиутопия Олдоса Хаксли — миф и реальность». В статье цитируется сборник эссе О. Хаксли «Делай, что хочешь» (Do What You Will: Twelve Essays, 1929).
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1967–1971
Книжка заполнена разнообразными записями: деловыми заметками, выписками из газетных статей, адресами и телефонами знакомых и корреспондентов. Публикуются записи, относящиеся к 1969 г.
Публикуется впервые.
С. 328. Инспектор не кретин ~ Надо: инспектор вызван. — Записи относятся к обсуждению сценария ДОУ на Ленфильме в декабре 69-го. Ср. также письмо БНС от 8.12.69: «...инспектор попадает в отель не случайно, а по вызову, каковой вызов поначалу кажется ложным, а потом оправдывается. А вызвал, выдав себя за хозяина, естественно, Мозес...»
Примечания к фотографиям и рисункам
Вкл. С. 6. См. письмо БНС от 8.12.1969.
Вкл. С. 13, 15. См. упоминание в разделе «Варианты рукописей и изданий» с. 192.
В. Курильский, Р. Муринский, Л. Рудман
Библиография. 1969 г.
1. Художественные произведения
1.1. А. и Б. Стругацких
1.1.1. Страна багровых туч: Повесть / Послесл. Ю. Кагарлицкого; Худож. В. Юдин // Стругацкий А., Стругацкий Б. Страна багровых туч; Днепров А. Глиняный бог. — М.: Дет. лит., 1969. — С. 5—282. — (Б-ка приключений: В 20 т.; Т. 17).
1.1.2. Обитаемый остров: Фантастико-приключ. повесть / Худож. Б. Власов // Нева (Л.). — 1969. — № 3. — С. 86—130; № 4. — С. 85—127; № 5. — С. 90—140. — [Сокр.].
1.1.3. Обитаемый остров: Отрывок из повести / Предисл. «Сквозь путы замкнутого мира» Р. Копосова // Комсомолец Татарии (Казань). — 1969. — 3 авг. — С. 4.
2. Статьи, интервью, выступления
2.1. А. и Б. Стругацких
2.1.1. О современном Жюле Верне — Артуре Кларке и творце роботехники Айзеке Азимове // Кларк А. Лунная пыль; Азимов А. Я, робот; Стальные пещеры. — М.: Дет. лит., 1969. — С. 5—16. — (Б-ка приключений: В 20 т.; Т. 16).
2.1.2. Вместо предисловия // Львов А. Две смерти Чезаре Россолимо. — Одесса: Маяк, 1969. — С. 3—5.
2.1.3. Предисловие // Нортон Э. Саргассы в космосе. — М.: Мир, 1969. — С. 5—10. — (Зарубежная фантастика).
2.2. А. Стругацкого
2.2.1. Вместо эпилога [к отрывку из повести «Обитаемый остров»] / Записала С. Шнегас // Комсомолец Татарии (Казань). — 1969. — 3 авг. — С. 4.
3. Работа над переводами
3.1. Абэ Кобо. Совсем как человек: Повесть / Пер. с яп. С. Бережкова // Продается Япония. — М.: Мир, 1969. — С. 245—366. — (Зарубежная фантастика).
3.2. Нортон Э. Саргассы в космосе: Повесть / Пер. с англ. С. Бережкова и С. Витина. — М.: Мир, 1969. — 232 с. — (Зарубежная фантастика).
Ю. Флейшман
Указатель имен
Biggle Lloyd Jr. — см. Биггл Ллойд мл.
Crichton Michael — см. Крайтон Майкл.
Hamilton Edmond — см. Гамильтон Эдмонд Мур.
Russ Joanna — см. Расс Джоанна.
Sheckley Robert — см. Шекли Роберт.
Wells H. G. — см. Уэллс Герберт Джордж.
Абрамов Свет — неустановленное лицо.
Абрамовы Александр Иванович и Сергей Александрович — писатели, отец и сын.
Абэ Кобо (Кимифуса) — японский писатель.
Авдеев Иван — неустановленное лицо.
Авербах (шутливо — Файнбург-Рабинович) Илья Александрович — режиссер, сценарист.
Адалис (Ефрон) Аделина Ефимовна — поэтесса, писательница, переводчик.
Адамов (Гибс) Григорий Борисович — писатель.
Адамский Адам — точнее, Адамски Джордж, американский «контактер» с пришельцами из космоса.
Азбель Марк Яковлевич — физик, правозащитник.
Азимов Айзек — американский писатель, популяризатор науки.
Аксёнов Василий Павлович — писатель.
Александр Македонский — царь Македонии, полководец.
Александров Павел Сергеевич — математик, тополог.
Алексеев Михаил Николаевич — писатель.
Альтов (Альтшуллер) Генрих Саулович — писатель, теоретик изобретательства.
Амосов Николай Михайлович — хирург, писатель.
Андреев Сергей Леонидович — физик, поэт, писатель, альпинист.
Анчаров Михаил Леонидович — писатель, поэт, бард.
Апулей Луций — древнеримский писатель.
Ахматова Анна Андреевна — поэтесса, переводчик.
Бабель (Бобель) Исаак Эммануилович — писатель.
Бальзак Оноре де — французский писатель.
Баруздин Сергей Алексеевич — писатель, главный редактор журнала «Дружба народов».
Бат — вероятно, имеется в виду А. Баталов.
Баталов Алексей Владимирович — актер, режиссер.
Белинков Аркадий Викторович — литературовед, писатель.
Беляев Александр Романович — писатель.
Бердник Олесь Павлович — писатель.
Беркова Нина Матвеевна — редактор издательства «Детская литература», критик, писательница.
Берроуз Эдгар Райс — американский писатель.
Бестужев-Лада Игорь Васильевич — философ, социолог, литературовед.
Биггл Ллойд мл. — американский писатель.
Биленкин Дмитрий Александрович — писатель, критик, журналист, популяризатор науки.
Блюдзе (ошиб. Блюдце) Михаил Юрьевич — студент ЛГУ.
Блюдце — ошиб., см. Блюдзе.
Бобылёв Леонид Евгеньевич — неустановленное лицо.
Болдырев Сергей Николаевич — писатель, секретарь партгруппы МО СП.
Борецкий Юрий Александрович — режиссер.
Борщаговский Александр Михайлович — писатель, критик.
Брандис Евгений Павлович — критик, библиограф, литературовед.
Брежнев Леонид Ильич — политический и государственный деятель.
Бритиков Анатолий Фёдорович — литературовед, критик.
Бромлей Юлиан Владимирович — историк, этнограф.
Бруно Джордано Филиппо — итальянский философ, поэт.
Брэдбери Рэй (Брэдбери Рэймонд Дуглас) — американский писатель.
Булгаков Михаил Афанасьевич — писатель, драматург.
Быков Сергей Иванович — инженер, корреспондент БНС.
Вавилов Николай Иванович — генетик, ботаник, географ.
Вайсброт Евгений Павлович — переводчик, педагог.
Васильев Олег Фёдорович — физик, председатель Совета Дома ученых СОАН в Новосибирске.
Васильева В. — автор письма, опубликованного в «Литературной газете».
Веркор (Брюлье Жан-Марсель) — французский писатель.
Верн Жюль Габриэль — французский писатель.
Вертинский Александр Николаевич — певец, поэт.
Вилкова Валентина Михайловна — заведующая редакцией современной русской прозы издательства «Советский писатель».
Владимов (Волосевич) Георгий Николаевич — писатель.
Войнич Этель Лилиан — английская писательница.
Войнович Владимир Николаевич — писатель.
Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович (архиепископ Лука) — хирург, священнослужитель.
Волков Константин Сергеевич — писатель.
Володин (Лившиц) Александр Моисеевич — драматург, сценарист.
Воронов Владимир Ильич — критик, литературовед, заместитель главного редактора журнала «Юность».
Воскресенская (урожденная Ошанина, фамилия по первому замужеству; домашнее прозвище — Крыса) Елена Ильинична — супруга АНС.
Воскресенская Наталия Дмитриевна — приемная дочь АНС.
Высоцкий Владимир Семёнович — поэт, бард, актер.
Выходцев Пётр Созонтович — литературовед, филолог, общественный деятель.
Гамильтон Эдмонд Мур — американский писатель.
Ганичев Валерий Николаевич — директор издательства «Молодая гвардия».
Ганнибал — карфагенский военный и государственный деятель.
Гансовский Север Феликсович — писатель.
Герман Алексей Юрьевич (Георгиевич) — режиссер, сценарист.
Гладков Александр Константинович — драматург.
Гладков Теодор Кириллович — писатель, историк, друг АНС.
Глинкин Павел Евгеньевич — критик, литературовед.
Глухова Валентина — однокурсница Е. Воскресенской.
Гоголь Николай Васильевич — писатель, драматург.
Голдуотер Барри Моррис — американский политический и государственный деятель.
Голованов Ярослав Кириллович — журналист, сотрудник редакции газеты «Комсомольская правда».
Головань Ирина Павловна — главный редактор киностудии «Ленфильм».
Гомер — легендарный древнегреческий поэт-сказитель.
Гор Геннадий (Гдалий) Самойлович — писатель.
Гофман Эрнст Теодор Амадей — немецкий писатель.
Гранин (Герман) Даниил Александрович — писатель.
Грекова И. (Вентцель Елена Сергеевна) — математик, писательница.
Григорьев Владимир Васильевич — писатель.
Грин Александр (Гриневский Александр Степанович) — писатель.
Громова Ариадна Григорьевна — писательница, критик.
Гукасян Фрижетта Гургеновна — главный редактор Второго объединения киностудии «Ленфильм».
Данте Алигьери — итальянский поэт.
Данэм Бэрроуз — американский философ.
Девис Евгений Артурович — заведующий редакцией научно-популярной и научно-фантастической литературы издательства «Мир».
Дектор Феликс Адольфович — старший редактор издательства «Детская литература».
Демичев Пётр Нилович — политический и государственный деятель.
Демьяненко Александр Сергеевич — актер.
Диксон Гордон Руперт — американский писатель.
Дмитревский Владимир Иванович (дружески — Колченог) — писатель, литературовед, критик.
Дмитриева Елена Борисовна — переводчик.
Достоевский Фёдор Михайлович — писатель.
Дроздов Иван Владимирович — критик, писатель, публицист, редактор отдела критики журнала «Журналист».
Дымшиц Александр Львович — критик, искусствовед.
Дюрренматт Фридрих Йозеф — швейцарский драматург, писатель.
Евтушенко (Гангнус) Евгений Александрович — поэт.
Елена Самойловна — бухгалтер киностудии «Ленфильм».
Емцев Михаил Тихонович — писатель, редактор.
Ершов Леонид Фёдорович — критик, филолог.
Ефремов Иван Антонович (Антипович) — писатель, палеонтолог.
Жан-Жак — см. Руссо Жан-Жак.
Железнов Леопольд Абрамович — ответственный секретарь журнала «Юность».
Жемайтис Сергей Георгиевич — заведующий редакцией издательства «Молодая гвардия», писатель.
Жилин Виктор Сергеевич — режиссер.
Житников Рэм Анатольевич — физик.
Журавлёв Василий Николаевич — режиссер.
Зазерский Евгений Яковлевич — заведующий отделом пропаганды и агитации Ленинградского обкома КПСС, автор статьи в газете «Советская Россия».
Захаров Владимир Евгеньевич — физик-теоретик, позднее — директор Института теоретической физики.
Зернова (Зевина) Руфь Александровна — писательница, переводчик.
Имерманис Анатоль Адольфович — латышский поэт, писатель.
Кабалевская Эдварда Иосифовна — переводчик, сотрудница издательства «Мир».
Кагарлицкий Юлий Иосифович — литературовед, критик.
Казанцев Александр Петрович — писатель.
Калакуцкая Мария Михайловна (в тексте также ММ, старуха) — заведующая редакцией издательства «Детская литература».
Камионко Лидия Александровна — инженер ГАО.
Камшалов Александр Иванович — секретарь ЦК ВЛКСМ по идеологическим вопросам, член коллегии Министерства культуры СССР.
Кан Вениамин Липманович — физик, критик, библиограф, переводчик.
Капица Пётр Иосифович — писатель.
Кардашёв Николай Семёнович — астроном, астрофизик.
Кардин В. (Кардин Эмиль Владимирович) — критик, писатель.
Карелин Пётр Александрович — главный редактор Госкомиздата СССР.
Кармалита (Борщаговская) Светлана Игоревна — сценарист, режиссер, супруга А. Германа, приемная дочь А. Борщаговского.
Карсак Франсис (Борд Франсуа) — французский писатель, геолог, археолог.
Карякин Юрий Фёдорович — литературовед, публицист, историк.
Катаев Валентин Петрович — писатель.
Кафка Франц — австрийский писатель.
Кетлинская Вера Казимировна — писательница.
Киплинг Джозеф Редьярд — английский писатель, поэт.
Кириченко Иван Петрович — заведующий сектором печати Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС.
Клавдия Александровна — вероятно, домработница Ошаниных.
Кларк Артур Чарльз — английский писатель, футуролог.
Клемент Хол (Стаббс Гарри Клемент) — американский писатель.
Клюева Бела Григорьевна — редактор издательства «Молодая гвардия».
Компаниец Василий Георгиевич — главный редактор издательства «Детская литература».
Копылов Александр Иванович — инженер ГАО, друг БНС.
Корешкова Лидия Григорьевна — заместитель главного редактора Студии заказа фильмов ЦТ.
Кориолис Гаспар Гюстав де — французский математик, физик.
Косарева Нина Сергеевна — главный редактор журнала «Аврора», позднее — инструктор Отдела культуры ЦК КПСС.
Котляр Юрий Фёдорович — писатель, критик.
Котов Евгений Сергеевич — сценарист, режиссер, заместитель главного редактора Главной сценарной редакционной коллегии Госкино СССР.
Крайтон Майкл (в тексте — Мишель) Джон — американский писатель, режиссер, сценарист.
Краснобрыжий (ошиб. Краснобрызжий) Иван Тимофеевич — критик, писатель.
Краснобрызжий — ошиб., см. Краснобрыжий.
Кржижановская — ошиб., см. Крыжановская.
Кривцов Владимир Николаевич — заведующий отделом прозы журнала «Нева», писатель, синолог.
Кристи Агата Мэри Кларисса Миллер — английская писательница.
Кроманов Григорий Ермович — режиссер.
Крыжановская (ошиб. Кржижановская; псевдоним — Рочестер) Вера Ивановна — писательница.
Крылов Иван Андреевич — поэт, баснописец.
Крыса — см. Воскресенская Елена.
Кузнецов Феликс Феодосьевич — критик, литературовед, руководитель СП.
Кузьмичёв Игорь Сергеевич — критик, сценарист.
Кунгурцева Светлана Александровна — режиссер Центрального телевидения.
Кучкина (Павлова) Ольга Андреевна — журналист, сотрудница редакции газеты «Комсомольская правда».
Лавелей (Лавеле) Эмиль Луи Виктор де — бельгийский экономист, социолог.
Лагин (Гинзбург) Лазарь Иосифович — писатель.
Ларионова (Тидеман) Ольга Николаевна — писательница.
Лафонтен Жан де — французский баснописец.
Ле Бон (Лебон) Гюстав — французский психолог, социолог, антрополог, историк.
Лебедев Александр Александрович — критик, литературовед.
Левин Лев Ильич — редактор издательства «Советский писатель», литературовед, критик.
Лейнстер Мюррей (Дженкинс Уильям Фитцджеральд) — американский писатель.
Лем Станислав — польский писатель, философ.
Лемхин Михаил Абрамович — фотохудожник, журналист, знакомый БНС.
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич — политический и государственный деятель.
Лобанов Михаил Петрович — критик, публицист.
Лобачёв Лев Александрович — переводчик.
Лондон Джек (Гриффит Чейни Джон) — американский писатель.
Луговская (Быкова) Майя (Елена) Леонидовна — геохимик, писательница, поэтесса.
Лукодьянов Исай Борисович — писатель.
Лурье Самуил (дружески — Саша) Аронович — критик, литературовед, редактор журнала «Нева».
Львов (Бинштейн) Аркадий Львович — писатель.
Люис, Льюис Клайв Стэплз — английский писатель.
Мажаев Фёдор Александрович — генерал-лейтенант, член Военного Совета, начальник ПУР Ленинградского военного округа, автор статьи в газете «Советская Россия».
Майзель Исаак Александрович — философ.
Макаров Юрий (Георгий) Георгиевич — художник-иллюстратор.
Малинин Сергей Глебович — директор ВНИИ информации и технико-экономических исследований в электротехнике «Информэлектро» Министерства электротехнической промышленности СССР.
Мандельштам Осип Эмильевич — поэт, переводчик.
Манин Юрий Иванович — математик, друг АБС.
Маркин Марк Дмитриевич — корреспондент ленинградской газеты «Смена».
Мартынов Георгий Сергеевич — писатель.
Медведев Юрий Михайлович — заведующий редакцией фантастики издательства «Молодая гвардия».
Мееров Александр Александрович — писатель, инженер-ракетостроитель.
Мелентьев Юрий Серафимович — заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС.
Мерас Ицхак (Ицхокас) — писатель.
Мервин Сэм (Сэмюэль Кимбол) мл. — американский писатель, редактор.
Милен Маркович — сосед АНС.
Миллер — супруг Риты Миллер, знакомой АНС.
Михайлов Владимир (Ривин Владимир Михайлович) — писатель, публицист, заведующий отделом науки «Литературной газеты».
Михайлов Владимир Дмитриевич — писатель.
Михайлов Николай Александрович — председатель Комитета по печати при СМ СССР.
Михайлова Алла Валентиновна — редактор Третьего творческого объединения киностудии «Ленфильм».
Можейко Игорь Всеволодович (псевдоним — Кир Булычёв) — писатель, историк, редактор.
Молинари Гюстав де — бельгийский экономист, журналист, футуролог.
Монтегюс (Брунсвик Гастон Мардоке) — французский шансонье.
Мотлахова Ульяна Трофимовна — адресат А. И. Стругацкой в Середине-Буде.
Немцов Владимир Иванович — писатель.
Никольский Борис Николаевич — заведующий отделом прозы журнала «Аврора», позднее — главный редактор журнала «Нева».
Новопашенный Виктор Борисович — астроном.
Новожилов Геннадий Дмитриевич — художник-иллюстратор, художник-аниматор, писатель.
Нолль Дитер — немецкий писатель.
Нортон Эндрю (Алиса Мэри) — американская писательница.
Нудельман Рафаил Ильич (Эльевич) — литературовед, критик.
Обручев Владимир Афанасьевич — геолог, палеонтолог, географ, писатель.
Овчаренко Феликс Евгеньевич — инструктор ЦК КПСС, позднее — главный редактор журнала «Молодая гвардия», писатель, критик.
Озерова Мэри Лазаревна — заведующая отделом прозы журнала «Юность».
Окуджава Булат Шалвович — поэт, писатель, бард.
Осипов Валентин Осипович — главный редактор издательства «Молодая гвардия».
Островский Андрей Львович — писатель, заместитель главного редактора журнала «Аврора».
Панкратов Юрий Иванович — поэт.
Панфёров Фёдор Иванович — писатель.
Парнов Еремей (дружески — Рим) Иудович — писатель.
Пастернак Борис Леонидович — поэт, писатель, переводчик.
Писарев Василий Ильич — сотрудник Госкомпечати РСФСР.
Пискунов Константин Федотович — директор издательства «Детская литература».
Подольный Роман Григорьевич — писатель, журналист, популяризатор науки.
Полевой (Кампов) Борис Николаевич — писатель, главный редактор журнала «Юность».
Полторак Вадим Львович — сотрудник редакции ленинградской газеты «Строительный рабочий».
Попов Александр Фёдорович — главный редактор журнала «Нева».
Поповский Марк Александрович — писатель, журналист.
Преображенский Сергей Николаевич — редактор журнала «Юность».
Прудон Пьер Жозеф — французский публицист, экономист, социолог.
Пушкин Александр Сергеевич — поэт, писатель.
Расс Джоанна — американская писательница.
Рассел Бертран Артур Уильям — американский философ, общественный деятель.
Рассел Эрик Фрэнк — английский писатель.
Ревич Всеволод Александрович — журналист, кинокритик, литературовед, друг АНС.
Рекамье Жюли, Рекамье Жанна Франсуаза Жюли Аделаида — хозяйка парижского литературно-политического салона.
Рерих Николай Константинович — художник, философ, писатель.
Ромм Михаил Ильич — режиссер.
Ростан Жан Эдмон Сайрус — французский генетик, философ, писатель.
Рохлин Яков Нисонович — главный редактор Третьего творческого объединения киностудии «Ленфильм».
Руссо Жан-Жак — французский философ, писатель.
Рябкин Анатолий Григорьевич — переводчик.
Садовников Георгий Михайлович — писатель, сценарист.
Саймак Клиффорд Дональд — американский писатель.
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович — писатель.
Санович Виктор Соломонович — редактор издательства «Художественная литература», переводчик.
Сартен Пьеретта — французская социолог, публицист.
Сафроновы Юрий Павлович и Светлана Александровна — писатели, супруги.
Свенцицкая Наталия Александровна — физик-оптик, знакомая БНС, супруга Ю. Чистякова.
Свининников Валентин Михайлович — журналист, критик.
Свифт Джонатан — ирландский писатель.
Семёнов Борис Фёдорович — главный художник журнала «Нева».
Семёнов Юрий — неустановленное лицо.
Сен-Клер, Сент-Клер Маргарет — американская писательница.
Сергеев (Гантваргер) Марк Давидович — писатель, поэт, литературовед, главный редактор журнала «Ангара».
Сергеева (Немальцева) Тамара — сотрудница литконсультации.
Сименон Жорж Жозеф Кристиан — французский писатель.
Синельников Михаил Хананович — критик, заведующий отделом русской литературы «Литературной газеты».
Слоан Уильям Миллиган — американский писатель.
Смагин Борис Иванович — физик, журналист, писатель.
Снегов (Козырюк, Штейн) Сергей Александрович (Иосифович) — писатель.
Соколов Виктор Фёдорович — режиссер, сценарист.
Солженицын Александр Исаевич — писатель, правозащитник.
Соловьёв Василий Иванович — главный редактор и директор Центральной сценарной студии Госкино СССР.
Соловьёва Изабелла Юльевна — критик, сотрудница редакции газеты «Литературная Россия».
Солонович Евгений Михайлович — поэт, переводчик.
Солоухин Владимир Алексеевич — писатель.
Спенсер Герберт — английский философ, социолог.
Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович — политический и государственный деятель.
Стругацкая Аделаида Андреевна — супруга БНС.
Стругацкая Мария Аркадьевна — дочь АНС.
Стругацкий Андрей Борисович — сын БНС.
Суслов Михаил Андреевич — политический и государственный деятель.
Сырокомский Виталий Александрович — первый заместитель главного редактора «Литературной газеты».
Тарасов Сергей Сергеевич — редактор объединения совместных фильмов Госкино СССР, режиссер, сценарист, актер.
Таратута Евгения Александровна — литературовед.
Таурин Франц Николаевич — писатель.
Тесемников Владимир Алексеевич — историк, славист.
Титов Герман Степанович — второй космонавт.
Толстой Алексей Николаевич — писатель.
Томан Николай Владимирович — писатель, критик.
Травинский Владилен Михайлович — журналист, писатель.
Трахтенгерц Эдуард Анатольевич — ученый, специалист в области управления вычислительными системами.
Тумаркина Елена Борисовна — переводчик.
Турылёва Александра Мартьяновна — соседка А. И. Стругацкой.
Урбан Адольф Адольфович — критик, литературовед.
Уэллс Герберт Джордж — английский писатель.
Файнбург (Альпер) Захар Ильич — социолог, исследователь научной фантастики.
Файнбург-Рабинович — см. Авербах.
Фейхтвангер Лион — немецкий писатель.
Фелеки Ласло — венгерский писатель.
Фламмарион Камиль Николя — французский астроном, популяризатор науки.
Франс Анатоль (Тибо Франсуа Анатоль) — французский писатель.
Хабаров — ошиб., см. Харабаров.
Хаггард Генри Райдер — английский писатель.
Хаксли Олдос Леонард — английский писатель.
Харабаров (ошиб. Хабаров) Иван Митрофанович — поэт.
Хейердал Тур — норвежский путешественник, антрополог.
Хейфец Михаил Рувимович — литератор, историк, друг БНС.
Хейфиц Иосиф Ефимович — режиссер, сценарист.
Хемингуэй Эрнест Миллер — американский писатель.
Хидекель Ирина Яковлевна — редактор издательства «Мир».
Хузе Ольга Фёдоровна — библиотекарь, библиограф, сотрудница ленинградского филиала Дома детской книги.
Хуциев Марлен Мартынович — режиссер, сценарист.
Харнесс, Хэрнесс Чарльз Леонард — американский писатель.
Хэрнесс — см. Харнесс.
Цветаева Марина Ивановна — поэтесса, писательница.
Чаадаев Пётр Яковлевич — философ, публицист.
Чаковский Александр Борисович — писатель, журналист, главный редактор «Литературной газеты».
Чапек Карел — чешский писатель.
Чапыгин Алексей Павлович — писатель.
Чернов Виталий Михайлович — писатель.
Чехов Антон Павлович — писатель, драматург.
Чеховская Татьяна Петровна — журналист, редактор журнала «Вокруг света», супруга В. Ревича.
Чеховский Анджей — польский писатель.
Чистяков Юрий Николаевич — астроном, друг БНС.
Чхиквишвили Ираклий Иосифович — заведующий сектором издательств Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС, первый заместитель председателя Комитета по печати при СМ СССР.
Шаров Александр (Нюренберг Шера Израилевич) — писатель.
Шекли Роберт — американский писатель.
Шерстобитов Евгений Фирсович — режиссер, сценарист.
Шестаков Вячеслав Павлович — литературовед, историк философии, культуролог.
Шефнер Вадим Сергеевич — писатель, поэт.
Шилейко Алексей Вольдемарович — физик, популяризатор науки, друг АНС.
Шнегас Светлана Андреевна — сотрудница редакции газеты «Комсомолец Татарии».
Шнейдерман Исаак Израилевич — театровед, киновед.
Шолохов Михаил Александрович — писатель.
Штейнер Рудольф — австрийский философ.
Эзоп — легендарный древнегреческий баснописец.
Энгельс Фридрих — немецкий экономист, философ, политик, один из создателей марксизма.
Эренбург Ирина Ильинична — переводчик, писательница.
Яблонский Григорий Семёнович — химик.
Якир Иона Эммануилович — военачальник.
Якир Пётр Ионович — историк, общественный деятель, правозащитник.
В. Курильский
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур
Апокалипсис — см. Новый апокалипсис.
Б — Беспокойство.
Бедные злые люди.
Беспокойство.
В наше интересное время (еще одна отходная детективному жанру) [как повесть] — см. Отель «У Погибшего Альпиниста».
В наше интересное время [как рассказ].
ВНИВ — В наше интересное время.
ВНМ — Второе нашествие марсиан.
Второе нашествие марсиан.
Гадкие лебеди.
ГЛ — Гадкие лебеди.
ГО — Град обреченный.
Горилла, лев и попугай — замысел.
Град обреченный. Варианты заглавия романа, новелл и притч для него: Дом; Мой брат и я, или Новый апокалипсис; Шахматы; Седьмое небо.
Далекая Радуга.
Дело об убийстве — см. Отель «У Погибшего Альпиниста».
Дни Кракена.
Дом — замысел, реализованный в романе «Град обреченный».
ДОУ — Дело об убийстве.
ДР — Далекая Радуга.
ЖВМ — Жук в муравейнике.
За миллиард лет до конца света.
Звездный час инспектора Глебски — см. Отель «У Погибшего Альпиниста».
Здание, затопляемое снизу людьми-крысами — замысел.
Злые люди — см. Бедные злые люди.
ЗМЛДКС — За миллиард лет до конца света.
Извне.
Кракен — см. Дни Кракена.
ЛИБ — Люди и боги.
Люди и боги — замысел.
М — Малыш.
Малыш.
Мой брат и я, или Новый апокалипсис — замысел, реализованный в романе «Град обреченный».
НА — Новый апокалипсис.
Неназначенные встречи — название планируемого сборника. Варианты заглавия: Непредвиденные встречи, Неусловленные встречи.
Новый апокалипсис — см. Мой брат и я, или Новый апокалипсис.
Обитаемый остров.
Огненный цикл — перевод АБС повести Х. Клемента.
ОО — Обитаемый остров.
Отель «У Погибшего Альпиниста». Варианты заглавия: В наше интересное время (еще одна отходная детективному жанру), Дело об убийстве, Звездный час инспектора Глебски.
ОУПА — Отель «У Погибшего Альпиниста».
Первые люди на первом плоту.
Перекати-поле — замысел.
ПЖНВ — Подробности жизни Никиты Воронцова.
Пикник на обочине
ПКБ — Попытка к бегству.
ПНВС — Понедельник начинается в субботу.
ПНО — Пикник на обочине.
Подробности жизни Никиты Воронцова.
Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики.
Понедельник начинается в субботу.
Попытка к бегству.
Похититель душ — замысел.
ПП — Перекати-поле.
ПП — Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики.
Саргассы в космосе — перевод АБС повести Э. Нортон.
СБТ — Страна багровых туч.
Седьмое небо — замысел, реализованный в романе «Град обреченный».
Сказка о Тройке.
Скучные пустяки — замысел.
Совсем как человек — перевод АНС повести Абэ Кобо.
Сократ — несохранившийся перевод АБС рассказа Дж. Кристофера.
СОТ — Сказка о Тройке.
Стажеры.
Страна багровых туч.
Страна, управляемая мертвецами — замысел.
ТББ — Трудно быть богом.
Трудно быть богом.
Улитка на склоне. Варианты заглавия повести и ее фрагментов: За поворотом, в глубине, или Улитки на склоне; Улитки на склоне.
Улитки на склоне — см. Улитка на склоне.
УНС — Улитка на склоне.
ХВВ — Хищные вещи века.
Хищные вещи века.
Хромая судьба.
ХС — Хромая судьба.
Человек, сосланный на Землю — замысел.
Шахматы — замысел, реализованный в романе «Град обреченный».
ЭВП — Экспедиция в преисподнюю.
Экспедиция в преисподнюю.
В. Курильский

СОДЕРЖАНИЕ
I. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Дело об убийстве, или Отель
«У Погибшего Альпиниста»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  3
ИЗ АРХИВА
Аркадий Стругацкий. [Сценарий телепередачи]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  105
ВАРИАНТЫ РУКОПИСЕЙ И ИЗДАНИЙ
«Отель “У Погибшего Альпиниста”». Журнальный вариант  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  108
«Дело об убийстве, или Отель “У Погибшего Альпиниста”». Варианты повести  .  .  190

II. ПУБЛИЦИСТИКА
ОПУБЛИКОВАННОЕ
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. О современном Жюле Верне — Артуре
Кларке и творце роботехники Айзеке Азимове  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  223
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Вместо предисловия    .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  228
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Предисловие  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  229
Аркадий Стругацкий. Вместо эпилога  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  232
ИЗ АРХИВА
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Э. Гамильтона
«Звездные короли» («За лунной орбитой»)  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  234
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастический роман А. Громовой и 
Р. Нудельмана «В Институте Времени идет расследование»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  235
Борис Стругацкий. Аннотация [на повесть Хола Клемента «Огненный цикл»]  .  .  237
Аркадий Стругацкий. Рецензия на научно-фантастический роман Виталия
Чернова «Сын Розовой Медведицы»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  237
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Вторжение будущего в настоящее  .  .  .  .  240
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Джоанны Расс
«Пикник на Парадизе»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  244
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник фантастических рассказов
Роберта Шекли «Гражданин в Космосе»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  244
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник фантастических повестей
А. Кларка «Лев Камарра»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  246
Аркадий Стругацкий. Рецензия на научно-фантастический роман
Мишеля Крайтона «Штамм “Андромеда”»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  247
Аркадий Стругацкий. Отзыв на научно-фантастическую повесть Ллойда
Биггла «Ураган из глубин времени»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  249

III. ПИСЬМА, ДНЕВНИКИ, ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Переписка, 1969  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  252
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Рабочий дневник, 1965–1971  .  .  .  .  .  .  .  300
Аркадий Стругацкий. Дневник приездов в Ленинград, 1962–1970  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  310
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1969  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  311
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1963–1970  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  312
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1968–1969  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  318
Борис Стругацкий. Дневник, 1969–1974  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  322
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1965–1979  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  327
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1967–1971  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  328

IV. ПРИЛОЖЕНИЯ
Необходимые пояснения  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  329
Комментарии и примечания  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  329
Библиография. 1969 г.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  346
Указатель имен  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  347
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  353

Планируемый состав томов
 1. 1941–1957. Творения юношеских лет.
 2. 1958. Страна багровых туч. Извне.
 3. 1959. Путь на Амальтею. Рассказы.
 4. 1960. Возвращение (Полдень, XXII век).
 5. 1961. Стажеры.
 6. 1962. Попытка к бегству. Дни Кракена.
 7. 1963. Далекая Радуга. Трудно быть богом.
 8. 1964. Понедельник начинается в субботу. Хищные вещи века.
 9. 1965. Беспокойство. Улитка на склоне.
10. 1966. Второе нашествие марсиан. Полдень, XXII век.
11. 1967. Гадкие лебеди.
12. 1967. Сказка о Тройке.
13. 1968. Обитаемый остров.
14. 1968. Обитаемый остров.
15. 1969. Отель «У Погибшего Альпиниста».
16. 1970. Малыш. Гость из Полудня.
17. 1971. Пикник на обочине.
18. 1972. Понедельник начинается в субботу — сценарий. Сделка с дьяволом.
19. 1973. Град обреченный.
20. 1974. Парень из преисподней. Мальчик из преисподней.
21. 1975–76. Без оружия. За миллиард лет до конца света. Встреча миров.
22. 1977. Дело об убийстве. Сталкер. Трудно быть богом — сценарий
23. 1978. Повесть о дружбе и недружбе. Экспедиция в преисподнюю. Берегись! Змеи!
24. 1979–80. Жук в муравейнике. Чувство истины (Я — для России)
25. 1981–82. Ведьма. Антихрист. Чародеи.
26. 1983–84. Подробности жизни Никиты Воронцова. Волны гасят ветер. Пять ложек эликсира.
27. 1985–86. Хромая судьба + Гадкие лебеди. Туча.
28. 1987–89. День затмения. Отягощенные злом. Жук в муравейнике — сценарий.
29. 1990–93. Жиды города Питера. Дьявол среди людей.
30. 1994–97. Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики.
31. 1998–2001. Комментарии к пройденному.
32. 2002–2007. Бессильные мира сего.
33. 2008–2012. Утро одного персонажа.