Аркадий СТРУГАЦКИЙ, Борис СТРУГАЦКИЙ

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
в тридцати трех томах

ТОМ ОДИННАДЦАТЫЙ
1967, часть I

«Группа ЛЮДЕНЫ», 2016

Концепция издания — Светлана Бондаренко и Александр Воронин

Составители: Светлана Бондаренко, Виктор Курильский, Юрий Флейшман

Редакционная коллегия: С. Бондаренко, В. Борисов, А. Горбов, В. Дьяконов, А. Зарщиков, В. Казаков, А. Кузнецова, И. Кузнецова, В. Курильский, Р. Муринский, П. Поляков, Л. Рудман, Ю. Флейшман, И. Юдин

Подготовка иллюстративных материалов — А. Горбов, П. Северцов

В книге использованы фотографии и рисунки из архива Аркадия Стругацкого, Бориса Стругацкого, Михаила Лемхина, Бориса Заикина

Все права защищены. Ни одна из частей настоящего издания и все издание в целом не могут быть воспроизведены, сохранены на печатных формах или любым другим способом обращены в иную форму хранения информации: электронным, механическим, фотокопировальным и другими, без предварительного согласования с правообладателями.

© Стругацкий А., Стругацкий Б., текст, 1967, 2016
© Бондаренко С., Воронин А., концепция, 2016
© Бондаренко С., Курильский В., Флейшман Ю., составление, 2016
© Бондаренко С., Казаков В., варианты произведений, 2016
© Курильский В., Муринский Р., Рудман Л., комментарии, примечания, 2016
© Казаков В., Флейшман Ю., библиография, 2016
© Курильский В., указатели, 2016

I. Художественные произведения
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Гадкие лебеди
Глава первая
Когда Ирма вышла, аккуратно притворив за собой дверь, худая, длинноногая, по-взрослому вежливо улыбаясь большим ртом с яркими, как у матери, губами, Виктор принялся старательно раскуривать сигарету. Это никакой не ребенок, думал он ошеломленно. Дети так не говорят. Это даже не грубость, это — жестокость, и даже не жестокость, а просто ей все равно. Как будто она нам тут теорему доказала — просчитала все, проанализировала, деловито сообщила результат и удалилась, подрагивая косичками, совершенно спокойная. Превозмогая неловкость, Виктор посмотрел на Лолу. Лицо ее шло красными пятнами, яркие губы дрожали, словно она собиралась заплакать, но она, конечно, и не думала плакать, она была в бешенстве.
— Ты видишь? — сказала она высоким голосом. — Девчонка, соплячка... Дрянь! Ничего святого, что ни слово — то оскорбление, будто я не мать, а половая тряпка, о которую можно вытирать ноги. Перед соседями стыдно! Мерзавка, хамка...
Да, подумал Виктор, и с этой вот женщиной я жил, я гулял с нею в горах, я читал ей Бодлера, и трепетал, когда прикасался к ней, и помнил ее запах... кажется, даже дрался из-за нее. До сих пор не понимаю, что она думала, когда я читал ей Бодлера? Нет, это просто удивительно, что мне удалось от нее удрать. Уму непостижимо, и как это она меня выпустила? Наверное, я тоже был не сахар. Наверное, я и сейчас не сахар, но тогда я пил еще больше, чем сейчас, и к тому же полагал себя большим поэтом.
— Тебе, конечно, не до того, куда там, — говорила Лола. — Столичная жизнь, всякие балерины, артистки... Я все знаю. Не воображай, что мы здесь ничего не знаем. И деньги твои бешеные, и любовницы, и бесконечные скандалы... Мне это, если хочешь ты знать, безразлично, я тебе не мешала, ты жил как хотел...
Вообще ее губит то, что она очень много говорит. В девицах она была тихая, молчаливая, таинственная. Есть такие девицы, которые от рождения знают, как себя вести. Она — знала. Вообще-то она и сейчас ничего, когда сидит, например, молча на диване с сигареткой, выставив коленки... или заложит вдруг руки за голову и потянется. На провинциального адвоката это должно действовать чрезвычайно... Виктор представил себе уютный вечерок: этот столик придвинут к тому вон дивану, бутылка, шампанское шипит в фужерах, перевязанная ленточкой коробка шоколаду и сам адвокат, запакованный в крахмал, галстук бабочкой. Все как у людей, и вдруг входит Ирма... Кошмар, подумал Виктор. Да она же несчастная женщина...
— Ты сам должен понимать, — говорила Лола, — что дело не в деньгах, что не деньги сейчас все решают. — Она уже успокоилась, красные пятна пропали. — Я знаю, ты по-своему честный человек, взбалмошный, разболтанный, но не злой. Ты всегда помогал нам, и в этом отношении никаких претензий я к тебе не имею. Но теперь мне нужна не такая помощь... Счастливой назвать я себя не могу, но и несчастной тебе тоже не удалось меня сделать. У тебя своя жизнь, а у меня — своя. Я, между прочим, еще не старуха, у меня еще многое впереди...
Девочку придется забрать, подумал Виктор. Она уже все, как видно, решила. Если оставить Ирму здесь, в доме начнется ад кромешный... Хорошо, а куда я ее дену? Давай-ка честно, предложил он себе. Только честно. Здесь надо честно, это не игрушки... Он очень честно вспомнил свою жизнь в столице. Плохо, подумал он. Можно, конечно, взять экономку. Значит, снять постоянную квартиру... Да не в этом же дело: девочка должна быть со мной, а не с экономкой... Говорят, дети, которых воспитали отцы, — это самые лучшие дети. И потом, она мне нравится, хотя она очень странная девочка. И вообще я должен. Как честный человек, как отец. И я виноват перед нею. Но это все литература. А если все-таки честно? Если честно — боюсь. Потому что она будет стоять передо мной, по-взрослому улыбаясь большим ртом, и что я ей сумею сказать? Читай, больше читай, каждый день читай, ничем тебе больше не нужно заниматься, только читай. Она это и без меня знает, а больше мне сказать ей нечего. Поэтому и боюсь... Но и это еще не совсем честно. Не хочется мне, вот в чем дело. Я привык один. Я люблю один. Я не хочу по-другому... Вот как это выглядит, если честно. Отвратительно выглядит, как и всякая правда. Цинично выглядит, себялюбиво, гнусненько. Честно.
— Что же ты молчишь? — спросила Лола. — Ты так и собираешься молчать?
— Нет-нет, я слушаю тебя, — поспешно сказал Виктор.
— Что ты слушаешь? Я уже полчаса жду, когда ты соизволишь отреагировать. Это же не только мой ребенок, в конце концов...
А с нею тоже надо честно? — подумал Виктор. Вот уж с нею мне совсем не хочется честно. Она, кажется, вообразила себе, что такой вопрос я могу решить тут же, не сходя с места, между двумя сигаретами.
— Пойми, — сказала Лола, — я ведь не говорю, чтобы ты взял ее на себя. Я же знаю, что ты не возьмешь, и слава богу, что не возьмешь, ты ни на что такое не годен. Но у тебя же есть связи, знакомства, ты все-таки довольно известный человек — помоги ее устроить! Есть же у нас какие-то привилегированные учебные заведения, пансионы, специальные школы. Она ведь способная девочка, у нее к языкам способности, и к математике, и к музыке...
— Пансион, — сказал Виктор. — Да, конечно... Пансион. Сиротский приют... Нет-нет, я шучу. Об этом стоит подумать.
— А что тут особенно думать? Любой был бы рад устроить своего ребенка в хороший пансион или в специальную школу. Жена нашего директора...
— Слушай, Лола, — сказал Виктор. — Это хорошая мысль, я попытаюсь что-нибудь сделать. Но это не так просто, на это нужно время. Я, конечно, напишу...
— Напишу! Ты весь в этом. Не писать надо, а ехать, лично просить, пороги обивать! Ты же все равно здесь бездельничаешь! Все равно только пьянствуешь и путаешься с девками. Неужели так трудно для родной дочери...
О черт, подумал Виктор, так ей все и объясни. Он снова закурил, поднялся и прошелся по комнате. За окном темнело, и по-прежнему лил дождь, крупный, тяжелый, неторопливый — дождь, которого было очень много и который явно никуда не торопился.
— Ах, как ты мне надоел! — сказала Лола с неожиданной злостью. — Если бы ты знал, как ты мне надоел...
Пора идти, подумал Виктор. Начинается священный материнский гнев, ярость покинутой и все такое прочее. Все равно ничего я сегодня ей не отвечу. И ничего не стану обещать.
— Ни в чем на тебя нельзя положиться, — продолжала она. — Негодный муж, бездарный отец... модный писатель, видите ли! Дочь родную воспитать не сумел... Да любой мужик понимает в людях больше, чем ты! Ну что мне теперь делать? От тебя же никакого проку. Я одна из сил выбиваюсь, не могу ничего. Я для нее нуль, для нее любой мокрец в сто раз важнее, чем я. Ну ничего, ты еще спохватишься! Ты ее не учишь, так они ее научат! Дождешься еще, что она тебе будет в рожу плевать, как мне...
— Брось, Лола, — сказал Виктор морщась. — Ты все-таки, знаешь, как-то... Я отец, это верно, но ты же мать... Все у тебя кругом виноваты...
— Убирайся! — сказала она.
— Ну вот что, — сказал Виктор. — Ссориться с тобой я не намерен. Решать с бухты-барахты я тоже ничего не намерен. Буду думать. А ты...
Она теперь стояла выпрямившись и прямо-таки дрожала, предвкушая упрек, готовая с наслаждением кинуться в свару.
— А ты, — спокойно сказал он, — постарайся не нервничать. Что-нибудь придумаем. Я тебе позвоню.
Он вышел в прихожую и натянул плащ. Плащ был еще мокрый. Виктор заглянул в комнату Ирмы, чтобы попрощаться, но Ирмы не было. Окно было раскрыто настежь, в подоконник хлестал дождь. На стене красовался транспарант с надписью большими красивыми буквами: «Прошу никогда не закрывать окно». Транспарант был мятый, с надрывами и темными пятнами, словно его неоднократно срывали и топтали ногами. Виктор прикрыл дверь.
— До свидания, Лола, — сказал он. Лола не ответила.
На улице было уже совсем темно. Дождь застучал по плечам, по капюшону. Виктор ссутулился и сунул руки поглубже в карманы. Вот в этом скверике мы в первый раз поцеловались, думал он. А вот этого дома тогда еще не было, а был пустырь, а за пустырем — свалка, там мы охотились с рогатками на кошек. В городе была чертова уйма кошек, а сейчас я что-то ни одной не вижу... И ни черта мы тогда не читали, а вот у Ирмы полная комната книг. Что такое была в мое время двенадцатилетняя девчонка? Конопатое хихикающее существо, бантики, куклы, картинки с зайчиками и Белоснежками, всегда парочками-троечками, шу-шу-шу, кульки с ирисками, испорченные зубы. Чистюли, ябеды, а самые лучшие из них — точно такие же, как мы: коленки в ссадинах, дикие рысьи глаза и пристрастие к подножкам... Времена новые наконец наступили, что ли? Нет, подумал он. Это не времена. То есть и времена, конечно, тоже... А может быть, она у меня вундеркинд? Случаются же вундеркинды. Я — отец вундеркинда. Почетно, но хлопотно, и не столько почетно, сколько хлопотно, да, в конце концов, и не почетно вовсе... А вот эту улочку я всегда любил, потому что она самая узкая. Так, а вот и драка. Правильно, у нас без этого нельзя, мы без этого никак не можем. Это у нас испокон веков. И двое на одного...
На углу стоял фонарь. У границы освещенного пространства мокнул автомобиль с брезентовым верхом, а рядом с автомобилем двое в блестящих плащах пригибали к мостовой третьего — в черном и мокром. Все трое с натугой и неуклюже топтались по булыжнику. Виктор приостановился, затем подошел поближе. Непонятно было, что тут, собственно, происходит. На драку не похоже: никто никого не бьет. На возню от избытка молодых сил не похоже тем более — не слышно азартного гиканья и жеребячьего ржания... Третий, в черном, вдруг вырвался, упал на спину, и двое в плащах сейчас же повалились на него. Тут Виктор заметил, что дверцы машины распахнуты, и подумал, что этого черного либо недавно вытащили оттуда, либо пытаются туда запихнуть. Он подошел вплотную и рявкнул:
— Отставить!
Двое в плащах разом обернулись и несколько мгновений смотрели на Виктора из-под надвинутых капюшонов. Виктор заметил только, что они молодые и что рты у них разинуты от напряжения, а затем они с невероятной быстротой нырнули в автомобиль, стукнули дверцы, машина взревела и умчалась в темноту. Человек в черном медленно поднялся, и, разглядев его, Виктор отступил на шаг. Это был больной из лепрозория — «мокрец», или «очкарик», как их звали за желтые круги вокруг глаз, — в плотной черной повязке, закрывающей нижнюю половину лица. Он мучительно тяжело дышал, страдальчески задрав остатки бровей. По лысой голове стекала вода.
— Что случилось? — спросил Виктор.
Очкарик смотрел не на него, а мимо, глаза его выкатились. Виктор хотел обернуться, но тут его с хрустом ударило в затылок, и когда он очнулся, то обнаружил, что лежит лицом вверх под водосточной трубой. Вода хлестала ему в рот, она была тепловатая и ржавая на вкус. Отплевываясь и кашляя, он отодвинулся и сел, прислонившись спиной к кирпичной стене. Вода, набравшаяся в капюшон, полилась за воротник и поползла по телу. В голове гудели и звенели колокола, трубили трубы и били барабаны. Сквозь этот шум Виктор разглядел перед собой худое темное лицо. Мальчишеское лицо. Знакомое. Где-то я его видел. Еще до того, как у меня лязгнули челюсти... Он подвигал языком, пошевелил челюстью. Зубы были в порядке. Мальчик набрал под трубой пригоршню воды и плеснул ему в глаза.
— Милый, — сказал Виктор, — хватит.
— Мне показалось, что вы еще не очнулись, — сказал мальчик серьезно.
Виктор осторожно засунул руку под капюшон и ощупал затылок. Там была шишка — ничего страшного, никаких раздробленных костей, даже крови не было.
— Кто же это меня? — задумчиво спросил он. — Надеюсь, не ты?
— Вы сами сможете идти, господин Банев? — сказал мальчик. — Или позвать кого-нибудь? Видите ли, для меня вы слишком тяжелый.
Виктор вспомнил, кто это.
— Я тебя знаю, — сказал он. — Ты — Бол-Кунац, приятель моей дочки.
— Да, — сказал мальчик.
— Вот и хорошо. Не надо никого звать и не надо никому говорить. А давай-ка немножко посидим и опомнимся.
Теперь он разглядел, что с Бол-Кунацем тоже не все в порядке. На щеке у него темнела свежая ссадина, а верхняя губа припухла и кровоточила.
— Я все-таки кого-нибудь позову, — сказал Бол-Кунац.
— Стоит ли?
— Видите ли, господин Банев, мне не нравится, как у вас дергается лицо.
— В самом деле? — Виктор ощупал лицо. Лицо не дергалось. — Это тебе только кажется... Так. А теперь мы встанем. Что для этого необходимо? Для этого необходимо подтянуть под себя ноги... — Он подтянул под себя ноги, и ноги показались ему не совсем своими. — Затем, слегка оттолкнувшись от стены, перенести центр тяжести таким образом... — Ему никак не удавалось перенести центр тяжести, что-то мешало. Чем же это меня? — подумал он. Да ведь как ловко...
— Вы наступили себе на плащ, — сообщил мальчик, но Виктор уже сам разобрался со своими руками и ногами, со своим плащом и оркестром под черепом. Он встал. Сначала пришлось придерживаться за стенку, но потом дело пошло лучше.
— Ага, — сказал он. — Значит, ты меня тащил оттуда до этой трубы. Спасибо.
Фонарь стоял на месте, но не было ни машины, ни очкарика. Никого не было. Только маленький Бол-Кунац осторожно гладил свою ссадину мокрой ладонью.
— Куда же они все делись? — спросил Виктор.
Мальчик не ответил.
— Я тут один лежал? — спросил Виктор. — Вокруг никого больше не было?
— Давайте я вас провожу, — сказал Бол-Кунац. — Куда вам лучше идти? Домой?
— Погоди, — сказал Виктор. — Ты видел, как они хотели схватить очкарика?
— Я видел, как вас ударили, — сказал Бол-Кунац.
— Кто?
— Я не разглядел. Он стоял спиной.
— А ты где был?
— Видите ли, я лежал тут, за углом...
— Ничего не понимаю, — сказал Виктор. — Или у меня с головой что-то... Почему ты, собственно, лежал за углом? Ты там живешь?
— Видите ли, я лежал, потому что меня ударили еще раньше. Не тот, который вас ударил, а другой.
— Очкарик?
Они медленно шли, стараясь держаться мостовой, чтобы на них не лило с крыш.
— Н-нет, — ответил Бол-Кунац, подумав. — По-моему, они все были без очков.
— О, господи, — сказал Виктор. Он полез рукой под капюшон и пощупал шишку. — Я говорю о прокаженном, их называют очкариками. Ну знаешь, из лепрозория... Мокрецы...
— Не знаю, — сдержанно произнес Бол-Кунац. — По-моему, они все были вполне здоровы.
— Ну-ну! — сказал Виктор. Он ощутил некоторое беспокойство и даже остановился. — Ты что же, хочешь меня уверить, что там не было прокаженного? С черной повязкой, весь в черном...
— Это никакой не прокаженный! — с неожиданной запальчивостью сказал Бол-Кунац. — Он поздоровее вас...
Впервые в этом мальчике обнаружилось что-то мальчишеское и сейчас же исчезло.
— Я не совсем понимаю, куда мы идем, — помолчав, сказал он прежним серьезным до бесстрастности тоном. — Сначала мне показалось, что вы направляетесь домой, но теперь я вижу, что мы идем в противоположную сторону.
Виктор все стоял, глядя на него сверху вниз. Два сапога пара, подумал он. Все просчитал, проанализировал и деловито решил не сообщать результата. Так он мне, видимо, и не расскажет, что здесь было. Интересно, почему? Неужели уголовщина? Нет, не похоже. Или все-таки уголовщина? Новые, знаете ли, времена... Чепуха, знаю я нынешних уголовников...
— Все правильно, — сказал он и двинулся дальше. — Мы идем в гостиницу, я там живу.
Мальчик, прямой, строгий и мокрый, шагал рядом. Преодолев некоторую нерешительность, Виктор положил руку ему на плечо. Ничего особенного не произошло — мальчик стерпел. Впрочем, он, вероятно, просто решил, что его плечо понадобилось в утилитарных целях, как подпорка для травмированного.
— Должен тебе сказать, — самым доверительным тоном сообщил ему Виктор, — что у вас с Ирмой очень странная манера разговаривать. Мы в детстве говорили не так.
— Правда? — вежливо сказал Бол-Кунац. — И как же вы говорили?
— Ну, например, этот твой вопрос у нас звучал бы так: чиво?
Бол-Кунац пожал плечами.
— Вы хотите сказать, что это было бы лучше?
— Упаси бог! Я хочу только сказать, что это было бы естественнее.
— Именно то, что наиболее естественно, — заметил Бол-Кунац, — менее всего подобает человеку.
Виктор ощутил какой-то холод внутри. Какое-то беспокойство. Или даже страх. Словно в лицо ему расхохоталась кошка.
— Естественное всегда примитивно, — продолжал между тем Бол-Кунац. — А человек — существо сложное, естественность ему не идет. Вы меня понимаете, господин Банев?
— Да, — сказал Виктор. — Конечно.
Было нечто удивительно фальшивое в том, как отечески он держал руку на плече этого мальчика, который не мальчик. У него даже заныло в локте. Он осторожно убрал руку и сунул в карман.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Четырнадцать, — рассеянно ответил Бол-Кунац.
— А-а...
Любой мальчик на месте Бол-Кунаца непременно заинтересовался бы этим раздражающе-неопределенным «а-а», но Бол-Кунац был не из любых мальчиков. Он ничего не сказал. Его не занимали интригующие междометия. Он размышлял над соотношением естественного и примитивного в природе и обществе. И он жалел, что ему попался такой неинтеллигентный собеседник, да еще ударенный по голове...
Они вышли на проспект Президента. Здесь было много фонарей и попадались прохожие — торопливые, согнутые многодневным дождем мужчины и женщины. Здесь были освещенные витрины и озаренный неоновым светом вход в кинотеатр, где под навесом толпились очень одинаковые молодые люди неопределенного пола, в блестящих плащах до пяток. И над всем этим сквозь дождь сияли золотые и синие заклинания: «Президент — отец народа», «Легионер Свободы — верный сын Президента», «Армия — наша грозная слава»...
Они по инерции шли по мостовой, и проехавший автомобиль, рявкнув сигналом, загнал их на тротуар и окатил грязной водой.
— А я думал, тебе лет восемьдесят, — сказал Виктор.
— Чиво-чиво? — противным голосом спросил Бол-Кунац, и Виктор облегченно засмеялся. Все-таки это был мальчик, обыкновенный нормальный вундеркинд, начитавшийся Гейбора, Зурзмансора, Фромма и, может быть, даже осиливший Шпенглера.
— У меня в детстве был приятель, — сказал Виктор, — который затеял прочитать Гегеля в подлиннике и прочитал-таки, но сделался шизофреником. Ты в свои годы, безусловно, знаешь, что такое шизофреник.
— Да, знаю, — сказал Бол-Кунац.
— И ты не боишься?
— Нет.
Они подошли к отелю, и Виктор предложил:
— Может быть, зайдешь ко мне, обсохнешь?
— Благодарю вас. Я как раз собирался попросить разрешения зайти. Во-первых, я должен вам еще кое-что сказать, а во-вторых, мне надо поговорить по телефону. Вы разрешите?
Виктор разрешил. Они прошли сквозь вращающуюся дверь мимо швейцара, снявшего перед Виктором фуражку, мимо богатых статуй с электрическими свечами в совершенно пустой вестибюль, пропитанный ресторанными запахами, и Виктор ощутил привычный подъем в предвкушении наступающего вечера, когда можно будет пить и безответственно болтать, и отодвинуть локтем на завтра то, что раздражающе наседало сегодня... в предвкушении Юла Голема и доктора Р. Квадриги... и, может быть, еще с кем-нибудь познакомлюсь, и, может быть, что-нибудь случится — драка или сюжет вдруг заиграет... и закажу-ка я сегодня миноги, и пусть все будет хорошо, а последним автобусом поеду к Диане...
Пока Виктор брал ключи у портье, за его спиной происходил разговор. Бол-Кунац разговаривал со швейцаром. «Ты зачем сюда вперся?» — шипел швейцар. «У меня разговор с господином Баневым». — «Я тебе покажу разговор с господином Баневым, — шипел швейцар. — Шляешься по ресторанам...» — «У меня разговор с господином Баневым, — повторял Бол-Кунац. — Ресторан меня не интересует». — «Еще бы тебя, щенка, ресторан интересовал... Вот я тебя сейчас отсюда вышвырну...» Виктор взял ключ и обернулся.
— Э... — сказал он. Он опять забыл имя швейцара. — Парнишка со мной, все в порядке.
Швейцар ничего не ответил, лицо у него было недовольное.
Они поднялись в номер. Виктор с наслаждением сбросил плащ и наклонился, чтобы расшнуровать сырые ботинки. Кровь прилила к голове, и он ощутил изнутри болезненные редкие толчки в то место, где был желвак, тяжелый и круглый, как свинцовая лепешка. Он сразу выпрямился и, придерживаясь за косяк, стал сдирать ботинок, упершись в задник носком другой ноги. Бол-Кунац стоял рядом, с него капало.
— Раздевайся, — сказал Виктор. — Повесь все на радиатор, сейчас я дам полотенце.
— Разрешите, я позвоню, — сказал Бол-Кунац, не двигаясь с места.
— Валяй. — Виктор содрал второй ботинок и в мокрых носках ушел в ванную. Раздеваясь, он слышал, как мальчик негромко разговаривает, спокойно и неразборчиво. Только однажды он громко и внятно произнес: «Не знаю». Виктор обтерся полотенцем, накинул халат и, достав чистую купальную простыню, вышел в комнату. «Вот тебе», — сказал он и тут же увидел, что это ни к чему. Бол-Кунац по-прежнему стоял у дверей, и с него по-прежнему капало.
— Благодарю вас, — сказал он. — Видите ли, мне надо идти. Я хотел бы еще только...
— Простудишься, — сказал Виктор.
— Нет, не беспокойтесь, благодарю вас. Я не простужусь. Я хотел бы еще только выяснить с вами один вопрос. Ирма вам ничего не говорила?
Виктор бросил простыню на диван, присел на корточки перед баром и вытащил бутылку и стакан.
— Ирма мне много чего говорила, — ответил он довольно мрачно. Он налил в стакан на палец джину и долил немного воды.
— Она не передавала вам наше приглашение?
— Нет. Приглашений она мне не передавала. На, выпей.
— Благодарю вас, не нужно. Раз она не передавала, то передам я. Мы хотели бы встретиться с вами, господин Банев.
— Кто это — мы?
— Гимназисты. Видите ли, мы читали ваши книги и хотели бы задать вам несколько вопросов.
— Гм, — сказал Виктор с сомнением. — Ты уверен, что это будет интересно всем?
— Я думаю — да.
— Все-таки я пишу не для гимназистов, — напомнил Виктор.
— Это неважно, — сказал Бол-Кунац с мягкой настойчивостью. — Вы согласились бы?
Виктор задумчиво покрутил в стакане прозрачную смесь.
— Может быть, все-таки выпьешь? — спросил он. — Лучшее средство от простуды. Нет? Ну тогда выпью я. — Он осушил стакан. — Хорошо, я согласен. Только никаких афиш, объявлений и прочего. Узкий круг: вы и я... Когда?
— Когда вам будет удобно. Лучше бы на этой неделе. Утром.
— Скажем, через два-три дня. Только не очень рано. Скажем, в пятницу, в одиннадцать. Это подойдет?
— Да. В пятницу в одиннадцать. В гимназии. Вам напомнить?
— Обязательно, — сказал Виктор. — О раутах, суаре и банкетах, а также о митингах, встречах и совещаниях я всегда стараюсь забыть.
— Хорошо, я напомню, — сказал Бол-Кунац. — А теперь я, с вашего разрешения, пойду. До свидания, господин Банев.
— Погоди, я тебя провожу, — сказал Виктор. — Как бы тебя этот... швейцар не обидел. Что-то он сегодня не в духе, а швейцары знаешь какой народ...
— Благодарю вас, не беспокойтесь, — возразил Бол-Кунац. — Это мой отец.
И он вышел. Виктор налил себе еще на палец джину и повалился в кресло. Так, подумал он. Бедный швейцар. Как же его зовут? Неудобно даже, все-таки мы с ним товарищи по несчастью, коллеги. Надо будет с ним поговорить, обменяться опытом. Он, наверное, опытнее... Какая, однако, концентрация вундеркиндов в моем родном промозглом городишке. Может быть, это от повышенной влажности?.. Он откинул голову и сморщился от боли. Вот гад, чем это он меня все-таки? Он ощупал желвак. Похоже на резиновую дубинку. Впрочем, откуда мне знать, как это бывает от резиновой дубинки? Как бывает от модернового стула в «Жареном Пегасе» — это я знаю. Как бывает от автоматного приклада или, например, от рукоятки пистолета — я тоже знаю. От бутылки из-под шампанского и от бутылки с шампанским... Надо будет спросить Голема... Вообще странная какая-то история, хорошо бы в ней разобраться...
И он стал разбираться в этой истории, чтобы отогнать всплывшую вторым планом мысль об Ирме, о необходимости от чего-то отказываться и как-то себя ограничивать или куда-то кому-то писать, кого-то просить... «Извини, что беспокою тебя, старина, но тут у меня объявилась дочка двенадцати с лишним лет, очень славная девочка, но мать у нее дура и отец тоже дурак, так вот надобно ее пристроить куда-нибудь подальше от глупых людей...» Не хочу я сегодня об этом думать, завтра подумаю. Он посмотрел на часы. Хватит думать вообще. Хватит.
Он поднялся и стал одеваться перед зеркалом. Брюхо растет, вот дьявол, и откуда бы у меня быть брюху? Такой всегда был сухощавый жилистый человек... Даже и не брюхо, собственно, — благородное трудовое чрево от размеренной жизни и хорошей пищи, — а так, брюшко какое-то паршивенькое, оппозиционерский животик. У господина президента небось не такой. У господина президента небось благородный, обтянутый черным лоснящийся дирижабль...
Повязывая галстук, он придвинул лицо к зеркалу и вдруг подумал, как выглядело это уверенное крепкое лицо, столь обожаемое женщинами известного сорта, некрасивое, но мужественное лицо бойца с квадратным подбородком, как оно выглядело к концу исторической встречи. Лицо господина президента, тоже не лишенное мужественности и элементов прямоугольности, к концу исторической встречи напоминало, прямо скажем, между нами, кабанье рыло. Господин президент изволили взвинтить себя до последней степени, из клыкастой пасти летели брызги, и я достал платок и демонстративно вытер себе щеку, и это был, наверное, самый смелый поступок в моей жизни, если не считать того случая, когда я дрался с тремя танками сразу. Но как я дрался с танками — я не помню, знаю только по рассказам очевидцев, а вот платочек я вынул сознательно и соображал, на что иду... В газетах об этом не писали. В газетах честно и мужественно, с суровой прямотой сообщили, что «беллетрист В. Банев искренне поблагодарил господина президента за все замечания и разъяснения, сделанные в ходе беседы».
Странно, как хорошо я все это помню... Он обнаружил, что у него побелели щеки и кончик носа. Вот таким я и был тогда, на такого орать сам бог велел. Он ведь не знал, бедняга, что это я не от страха, что бледнею я от злости, как Людовик Четырнадцатый... Только не будем махать кулаками после драки. Какая разница, от чего я там у него бледнел... Ладно, не будем. Но — для того, чтобы успокоиться, для того, чтобы привести себя в порядок перед появлением на люди, чтобы вернуть нормальный цвет этому некрасивому, но мужественному лицу, — я должен отметить, я должен напомнить вам, господин Банев, что если бы вы не продемонстрировали господину президенту свой платочек, вы бы благополучнейшим образом обретались сейчас в нашей славной столице, а не в этой мокрой дыре...
Виктор залпом допил джин и спустился в ресторан.
Глава вторая
— Может быть, конечно, и хулиганы, — сказал Виктор. — Только в мое время никакой хулиган не стал бы связываться с очкариком. Запустить в него камнем — это еще туда-сюда, но хватать, тащить и вообще прикасаться... Мы их все боялись, как заразы.
— Я же говорю вам: это генетическая болезнь, — сказал Голем. — Они абсолютно не заразные.
— Как же не заразные, — возразил Виктор, — когда от них бородавки, как от жабы! Это же все знают.
— От жаб не бывает бородавок, — благодушно сказал Голем. — От мокрецов тоже. Стыдно, господин писатель. Впрочем, писатели — народ серый.
— Как и всякий народ. Народ сер, но мудр. И если народ утверждает, что от жаб и от очкариков бывают бородавки...
— А вот приближается мой инспектор, — сказал Голем.
Подошел Павор в мокром плаще, прямо с улицы.
— Добрый вечер, — сказал он. — Весь промок, хочу выпить.
— Опять от него тиной воняет, — с негодованием произнес доктор Р. Квадрига, пробудившись от алкогольного транса. — Вечно от него воняет тиной. Как в пруду. Ряска.
— Что вы пьете? — спросил Павор.
— Кто — мы? — осведомился Голем. — Я, например, как всегда, пью коньяк. Виктор пьет джин. А доктор — все по очереди.
— Срам! — с негодованием сказал доктор Р. Квадрига. — Чешуя! И головы.
— Двойной коньяк! — крикнул Павор официанту.
Лицо у него было мокрое от дождя, густые волосы слиплись, и от висков по бритым щекам стекали блестящие струйки. Тоже твердое лицо — многие, наверное, завидуют. Откуда у санитарного инспектора такое лицо? Твердое лицо — это: сыплет дождь, прожектора, тени на мокрых вагонах мечутся, ломаются... все черное и блестящее, только черное и только блестящее, и никаких разговоров, никакой болтовни, только команды, и все повинуются... не обязательно вагоны, могут быть самолеты, аэродром, и потом, никто не знает, где он был и откуда пришел... девочки падают навзничь, а мужчинам хочется сделать что-нибудь мужественное — например, расправить плечи и втянуть брюхо. Вот Голему не мешало бы втянуть брюхо, только вряд ли, куда он его втянет, там у него все занято. Доктор Р. Квадрига — да, но зато ему не расправить плечи, вот уже много дней и навсегда он согбен. Вечерами он согбен над столом, по утрам — над тазиком, а днем — от больной печени. И значит, только я здесь способен втянуть брюхо и расправить плечи, но я лучше мужественно хлопну стаканчик джину.
— Нимфоман, — грустно сказал Павору доктор Р. Квадрига. — Русалкоман. И водоросли.
— Заткнитесь, доктор, — сказал Павор. Он вытирал лицо бумажными салфетками, комкал их и бросал на пол. Потом он стал вытирать руки.
— С кем это вы подрались? — спросил Виктор.
— Изнасилован мокрецом, — произнес доктор Р. Квадрига, мучительно стараясь развести по местам глаза, которые съехались у него к переносице.
— Пока ни с кем, — ответил Павор и пристально посмотрел на доктора, но Р. Квадрига этого не заметил.
Официант принес рюмку. Павор медленно выцедил коньяк и поднялся.
— Пойду-ка я умоюсь, — сказал он ровным голосом. — За городом грязь, весь в дерьме. — И он ушел, задевая по дороге стулья.
— Что-то происходит с моим инспектором, — произнес Голем. Он щелчком сбросил со стола мятую салфетку. — Что-то мировых масштабов. Вы, случайно, не знаете, что именно?
— Вам лучше знать, — сказал Виктор. — Он инспектирует вас, а не меня. И потом, вы ведь все знаете. Кстати, Голем, откуда вы все знаете?
— Никто ничего не знает, — возразил Голем. — Некоторые догадываются. Очень немногие — те, кому хочется. Но нельзя спросить: откуда они догадываются? — это насилие над языком. Куда идет дождь? Чем встает солнце? Вы бы простили Шекспиру, если бы он написал что-нибудь в этом роде? Впрочем, Шекспиру вы бы простили. Шекспиру мы многое прощаем, не то что Баневу... Слушайте, господин беллетрист, у меня есть идея. Я выпью коньяку, а вы покончите с этим джином. Или вы уже готовы?
— Голем, — сказал Виктор, — вы знаете, что я — железный человек?
— Я догадываюсь.
— А что из этого следует?
— Что вы боитесь заржаветь.
— Предположим, — сказал Виктор. — Но я имею в виду не это. Я имею в виду, что могу пить много и долго, не теряя нравственного равновесия.
— Ах вот в чем дело, — сказал Голем, наливая себе из графинчика. — Ну хорошо, мы еще вернемся к этой теме.
— Я не помню, — сказал вдруг ясным голосом доктор Р. Квадрига. — Я вам представлялся или нет, господа? Честь имею: Рем Квадрига, живописец, доктор гонорис кауза, почетный член... Тебя я помню, — сказал он Виктору. — Мы с тобой учились и еще что-то... А вот вы, простите...
— Меня зовут Юл Голем, — небрежно сказал Голем.
— Очень рад. Скульпт’р?
— Нет. Врач.
— Х’рург?
— Я — главный врач лепрозория, — терпеливо объяснил Голем.
— Ах да! — сказал доктор Р. Квадрига, по-лошадиному мотая головой. — Конечно. Простите меня, Юл... Только почему вы скрываете? Какой вы там врач? Вы же разводите мокрецов... Я вас представлю. Такие люди нам нужны... Простите, — сказал он неожиданно. — Я сейчас.
Он выбрался из кресла и устремился к выходу, блуждая между пустыми столиками. К нему подскочил официант, и доктор Р. Квадрига обнял его за шею.
— Это все дожди, — сказал Голем. — Мы дышим водой. Уже три года как этот город дышит водой. Но мы не рыбы, мы либо умрем, либо уйдем отсюда. — Он серьезно и печально глядел на Виктора. — А дождь будет падать на пустой город, размывать мостовые, сочиться сквозь крыши, сквозь гнилые крыши... потом он смоет все, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать, и падать, и падать...
— Апокалипсис, — проговорил Виктор, чтобы что-нибудь сказать.
— Да, апокалипсис... Будет падать и падать, а потом земля напитается, и взойдет новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой вселенной...
Если бы не эти сизые мешки под глазами, если бы не вислое студенистое брюхо, если бы этот великолепный семитский нос не был так похож на топографическую карту... Хотя, ежели подумать, все пророки были пьяницами, потому что уж очень это тоскливо: ты все знаешь, а тебе никто не верит. Если бы в департаментах ввели штатную должность пророка, то им следовало бы присваивать не ниже тайного советника — для укрепления авторитета. И все равно, наверное, не помогло бы...
— За систематический пессимизм, — сказал Виктор вслух, — ведущий к подрыву служебной дисциплины и веры в разумное будущее, приказываю: тайного советника Голема побить камнями в экзекуторской.
Голем хмыкнул.
— Я всего лишь коллежский советник, — сообщил он. — И потом, какие пророки в наше время? Я не знаю ни одного. Множество лжепророков и ни одного пророка. В наше время нельзя предвидеть будущее — это насилие над языком. Что бы вы сказали, прочитав у Шекспира: предвидеть настоящее? Разве можно предвидеть шкаф в собственной комнате?.. А вот идет мой инспектор. Как вы себя чувствуете, инспектор?
— Прекрасно, — сказал Павор, усаживаясь. — Официант, двойной коньяк! Там, в вестибюле, нашего живописца держат четверо, — сообщил он. — Объясняют ему, где вход в ресторан. Я решил не вмешиваться, потому что он никому не верит и дерется... О каких шкафах идет речь?
Он был сух, элегантен, свеж, от него пахло одеколоном.
— Мы говорим о будущем, — сказал Голем.
— Какой смысл говорить о будущем? — возразил Павор. — О будущем не говорят, будущее делают. Вот рюмка коньяка. Она полная. Я делаю ее пустой. Вот так. Один умный человек сказал, что будущее нельзя предвидеть, но можно изобрести.
— Другой умный человек, — заметил Виктор, — сказал, что будущего вообще не бывает, есть только настоящее.
— Я не люблю классической философии, — сказал Павор, — эти люди ничего не умели и ничего не хотели. Им просто нравилось рассуждать, как Голему — пить. Будущее — это тщательно обезвреженное настоящее.
— У меня всегда возникает странное ощущение, — сказал Голем, — когда при мне штатский человек рассуждает как военный.
— Военные вообще не рассуждают, — возразил Павор. — У военных только рефлексы и немного эмоций.
— У большинства штатских тоже, — сказал Виктор, ощупывая свой затылок.
— Сейчас ни у кого нет времени рассуждать, — сказал Павор. — Ни у военных, ни у штатских. Сейчас надо успевать поворачиваться. Если тебя интересует будущее, изобретай его быстро, на ходу, в соответствии с рефлексами и эмоциями.
— К чертям изобретателей, — сказал Виктор. Он чувствовал себя пьяным и веселым. Все стояло на своих местах. Не хотелось никуда идти, хотелось оставаться здесь, в этом пустом полутемном зале, еще не совсем ветхом, но уже с потеками на стенах, с расхлябанными половицами, с запахом кухни; особенно если вспомнить, что снаружи во всем мире идет дождь, над булыжными мостовыми — дождь, над островерхими крышами — дождь, и дождь заливает горы и равнину, и когда-нибудь он все это смоет, но это случится еще очень не скоро... хотя, если подумать, сейчас ни о чем нельзя говорить, что это случится не скоро. Да, милые мои, давно оно прошло, то время, когда будущее было повторением настоящего и все перемены маячили где-то за далекими горизонтами. Голем прав, нет на свете никакого будущего, оно слилось с настоящим, и теперь не разберешь, где что.
— Изнасилован мокрецом! — сказал Павор злорадно.
В дверях ресторана появился доктор Р. Квадрига. Несколько секунд он стоял, с тяжелым вниманием обозревая ряды пустых столиков, затем лицо его прояснилось, и он, резко качнувшись вперед, устремился к своему месту.
— Почему вы их называете мокрецами? — спросил Виктор. — Что они — мокрые у вас тут стали от дождей?
— А почему — нет? — сказал Павор. — Как же их, по-вашему, называть?
— Очкарики, — сказал Виктор. — Доброе старое слово. Спокон веков мы их называли очкариками.
Доктор Р. Квадрига приближался. Спереди он был весь мокрый — вероятно, его отмывали над раковиной. Выглядел он утомленным и разочарованным.
— Черт знает что, — брюзгливо сказал он еще издали. — Никогда со мной такого не бывало: нет входа! Куда ни ткнусь — везде сплошные окна... Кажется, я заставил вас ждать, господа. — Он упал в свое кресло и узрел Павора. — Опять он здесь, — сообщил он Голему доверительным шепотом. — Надеюсь, он вам не мешает... А со мной, знаете ли, произошла удивительная история. Всего облили.
Голем налил ему коньяку.
— Благодарю вас, — сказал Р. Квадрига, — но я, пожалуй, лучше пропущу пару кругов. Надо обсохнуть.
— Я вообще за все старое доброе, — объявил Виктор. — Пусть очкарики остаются очкариками. И вообще пусть все остается без изменений. Я — консерватор... Внимание! — сказал он громко. — Предлагается тост за консерватизм. Минуточку... — Он налил себе джину, встал и оперся рукой на спинку кресла. — Я — консерватор, — сказал он. — И с каждым годом я становлюсь все консервативнее, но не потому, что старею, а потому, что ощущаю в этом потребность...
Трезвый Павор с рюмкой наготове глядел на него снизу вверх с подчеркнутым вниманием. Голем медленно ел миноги, а доктор Р. Квадрига, казалось, тщился понять, откуда до него доносится голос и чей. Все было очень хорошо.
— Люди обожают критиковать правительства за консерватизм, — продолжал Виктор. — Люди обожают превозносить прогресс. Это новое веяние, и оно глупо, как и все новое. Людям надлежало бы молить бога, чтобы он даровал им самое косное, самое заскорузлое и конформистское правительство...
Теперь и Голем поднял глаза и смотрел на него, и Тэдди за своей стойкой тоже перестал перетирать бутылки и прислушивался, только вот затылок вдруг заломило, и пришлось поставить рюмку и погладить желвак.
— Государственный аппарат, господа, во все времена почитал своей главной задачей сохранение статус-кво. Не знаю, насколько это было оправданно раньше, но сейчас такая функция государства попросту необходима. Я бы определил эту функцию так: всячески препятствовать будущему запускать свои щупальца в наше время, обрубать эти щупальца, прижигать их каленым железом... Мешать изобретателям, поощрять схоластов и болтунов... В гимназиях ввести повсеместно исключительно классическое образование. На высшие государственные посты — старцев, обремененных семействами и долгами, не моложе шестидесяти лет, чтобы брали взятки и спали на заседаниях...
— Что вы такое несете, Виктор, — сказал Павор укоризненно.
— Нет, отчего же, — сказал Голем. — Необычайно приятно слышать такие умеренные, лояльные речи.
— Я еще не кончил, господа!.. Талантливых ученых назначать администраторами с крупным окладом. Все без исключения изобретения принимать, плохо оплачивать и класть под сукно. Ввести драконовские налоги на каждую товарную и производственную новинку... — А чего я, собственно, стою, подумал Виктор и сел. — Ну, как вам это показалось? — спросил он Голема.
— Вы совершенно правы, — сказал Голем. — А то у нас нынче все радикалы. Даже директор гимназии. Консерватизм — вот наше спасение.
Виктор хлебнул джину и сказал горестно:
— Не будет никакого спасения. Потому что все дураки-радикалы не только верят в прогресс, они еще и любят прогресс, они воображают, что не могут без прогресса. Потому что прогресс — это, кроме всего прочего, дешевые автомобили, бытовая электроника и вообще возможность делать поменьше, а получать побольше. И потому каждое правительство вынуждено одной рукой... то есть не рукой, конечно... одной ногой нажимать на тормоза, а другой — на акселератор. Как гонщик на повороте. На тормоза — чтобы не потерять управления, а на акселератор — чтобы не потерять скорости, а то ведь какой-нибудь демагог, поборник прогресса, обязательно спихнет с водительского места.
— С вами трудно спорить, — вежливо сказал Павор.
— А вы не спорьте, — сказал Виктор. — Не надо спорить: в спорах рождается истина, пропади она пропадом. — Он нежно погладил желвак и добавил: — Впрочем, у меня это, наверное, от невежества. Все ученые — поборники прогресса, а я не ученый. Я просто небезызвестный куплетист.
— Что это вы все время хватаетесь за затылок? — спросил Павор.
— Какая-то сволочь долбанула, — сказал Виктор. — Кастетом... Правильно я говорю, Голем? Кастетом?
— По-моему, кастетом, — сказал Голем. — А может быть, и кирпичом.
— Что вы такое говорите? — удивился Павор. — Каким кастетом? В этом захолустье?
— Вот видите, — наставительно сказал Виктор. — Прогресс!.. Давайте снова выпьем за консерватизм.
Позвали официанта, выпили еще раз за консерватизм. Пробило девять, и в зале появилась известная пара — молодой человек в мощных очках и его долговязый спутник. Усевшись за свой столик, они включили торшер, смиренно огляделись и принялись изучать меню. Молодой человек опять пришел с портфелем, портфель он поставил на свободное кресло рядом с собой. Он всегда был очень добр к своему портфелю. Продиктовав официанту заказ, они выпрямились и стали молча глядеть в пространство.
Странная пара, подумал Виктор. Удивительное несоответствие. Они выглядят, как в испорченном бинокле: один в фокусе, другой расплывается, и наоборот. Полнейшая несовместимость. С молодым человеком в очках можно было бы поговорить о прогрессе, а с долговязым — нет. Долговязый мог бы двинуть меня кастетом, а молодой в очках — нет... Но я вас сейчас совмещу. Как бы это мне вас совместить? Ну, например, вот... Какой-нибудь государственный банк, подвалы... цемент, бетон, сигнализация... долговязый набирает номер на диске, стальная башня поворачивается, открывается вход в сокровищницу, оба входят, долговязый набирает другой номер на другом диске, дверца сейфа откатывается, и молодой по локоть погружается в бриллианты.
Доктор Р. Квадрига вдруг расплакался и схватил Виктора за руку.
— Ночевать, — сказал он. — Ко мне. А?
Виктор немедленно налил ему джину. Р. Квадрига выпил, вытер под носом и продолжал:
— Ко мне. Вилла. Фонтан есть. А?
— Фонтан — это у тебя хорошо придумано, — заметил Виктор уклончиво. — А еще что?
— Подвал, — печально сказал Р. Квадрига. — Следы. Боюсь. Страшно. Хочешь — продам?
— Лучше подари, — предложил Виктор.
Р. Квадрига заморгал.
— Жалко, — сказал он.
— Скупердяй, — сказал Виктор с упреком. — Это у тебя с детства. Виллы ему жалко! Ну и подавись своей виллой.
— Ты меня не любишь, — горько констатировал доктор Р. Квадрига. — И никто.
— А господин президент? — агрессивно спросил Виктор.
— «Президент — отец народа», — оживляясь, сказал Р. Квадрига. — Эскиз в золотых тонах... «Президент на позициях». Фрагмент картины: «Президент на обстреливаемых позициях».
— А еще? — поинтересовался Виктор.
— «Президент с плащом», — сказал Р. Квадрига с готовностью. — Панно. Панорама.
Виктор, соскучившись, отрезал кусочек миноги и стал слушать Голема.
— Вот что, Павор, — говорил тот. — Отстаньте вы от меня. Что я еще могу? Отчетность я вам представил. Рапорт ваш готов подписать. Хотите жаловаться на военных — жалуйтесь. Хотите жаловаться на меня...
— Не хочу я на вас жаловаться, — отвечал Павор, прижимая руку к груди.
— Тогда не жалуйтесь.
— Ну посоветуйте мне что-нибудь! Неужели вы ничего мне не можете посоветовать?
— Господа, — сказал Виктор. — Скучища. Я пойду.
На него не обратили внимания. Он отодвинул стул, поднялся и, чувствуя себя очень пьяным, направился к стойке. Лысый Тэдди перетирал бутылки и смотрел на него без любопытства.
— Как всегда? — спросил он.
— Подожди, — сказал Виктор. — Что это я у тебя хотел спросить... Да! Как дела, Тэдди?
— Дождь, — коротко сказал Тэдди и налил ему очищенной.
— Проклятая погода стала у нас в городе, — сказал Виктор и оперся на стойку. — Что там на твоем барометре?
Тэдди сунул руку под стойку и достал «погодник». Все три шипа плотно прилегали к блестящему, словно отполированному, стволику.
— Без просвета, — сказал Тэдди, внимательно разглядывая «погодник». — Дьявольская выдумка. — Подумав, он добавил: — А вообще-то, бог его знает, может быть, он давно уже заломался — который год уже дождь, как проверишь?
— Можно съездить в Сахару, — предложил Виктор.
Тэдди ухмыльнулся.
— Смешно, — сказал он. — Господин этот ваш, Павор, смешное дело, двести крон предлагает за эту штуку.
— Спьяну, наверное, — сказал Виктор. — Зачем она ему...
— Я ему так и сказал. — Тэдди повертел «погодник», поднес его к правому глазу. — Не отдам, — заявил он решительно. — Пусть-ка сам поищет. — Он сунул «погодник» под стойку, посмотрел, как Виктор крутит в пальцах рюмку, и сообщил: — Диана твоя приезжала.
— Давно? — небрежно спросил Виктор.
— Да часов в пять примерно. Выдал ей ящик коньяку. Росшепер все гуляет, никак не остановится. Гоняет персонал за коньяком, жирная морда. Тоже мне — член парламента... Ты за нее не опасаешься?
Виктор пожал плечами. Он вдруг увидел Диану рядом с собой. Она возникла возле стойки в мокром дождевике с откинутым капюшоном, она не смотрела в его сторону, он видел только ее профиль и думал, что из всех женщин, которых он знал раньше, она — самая красивая и что такой у него больше никогда, наверное, не будет. Она стояла, опершись на стойку, и лицо ее было очень бледным и очень равнодушным, и она была самой красивой — у нее все было красивое. И всегда. И когда она плакала, и когда смеялась, и когда злилась, и когда ей было наплевать, и даже когда мерзла, а особенно — когда на нее находило... Ох и пьян же я, подумал Виктор, и разит, наверное, от меня, как от Р. Квадриги. Он вытянул нижнюю губу и подышал себе под нос. Ничего не разобрать.
— Дороги мокрые, скользкие, — говорил Тэдди. — Туман... А потом, я тебе скажу, что Росшепер этот — наверняка бабник, старый козел.
— Росшепер — импотент, — возразил Виктор, машинально проглотив очищенную.
— Это она тебе рассказала?
— Брось, Тэдди, — сказал Виктор. — Перестань.
Тэдди пристально на него посмотрел, потом вздохнул, крякнув, присел на корточки, покопался под стойкой и выставил перед Виктором пузырек с нашатырным спиртом и початую пачку чая. Виктор глянул на часы и стал смотреть, как Тэдди неторопливо достает чистый бокал, наливает в него содовую, капает из пузырька и все так же неторопливо мешает стеклянной палочкой. Потом он придвинул бокал к Виктору. Виктор выпил и зажмурился, задерживая дыхание. Свежая и отвратительная, отвратительно-свежая струя нашатыря ударила в мозг и разлилась где-то за глазами. Виктор потянул носом воздух, сделавшийся нестерпимо холодным, и запустил пальцы в пачку с чаем.
— Ладно, Тэдди, — сказал он. — Спасибо. Запиши на меня, что полагается. Они тебе скажут, что полагается. Пойду.
Старательно жуя чай, он вернулся к своему столику. Очкастый молодой человек со своим долговязым спутником торопливо поглощали ужин. Перед ними стояла единственная бутылка — с местной минеральной водой. Павор и Голем, освободив место на скатерти, играли в кости, а доктор Р. Квадрига, охватив нечесаную голову, монотонно бубнил:
— «Легион Свободы — опора президента». Мозаика... В счастливый день именин вашего высокопревосходительства... «Президент — отец детей». Аллегорическая картина...
— Я пошел, — сказал Виктор.
— Жаль, — сказал Голем. — Впрочем, желаю удачи.
— Привет Росшеперу, — сказал Павор, подмигнув.
— «Член парламента Росшепер Нант», — оживился Р. Квадрига. — Портрет. Недорого. Поясной...
Виктор взял свою зажигалку и пачку сигарет и пошел к выходу. Позади доктор Р. Квадрига ясным голосом произнес: «Я полагаю, господа, что нам пора познакомиться. Я — Рем Квадрига, доктор гонорис кауза, а вот вас, сударь, я не припоминаю...» В дверях Виктор столкнулся с толстым тренером футбольной команды «Братья по разуму». Тренер был очень озабочен, очень мокр и уступил Виктору дорогу.
Глава третья
Автобус остановился, и шофер сказал:
— Приехали.
— Санаторий? — спросил Виктор. Снаружи был туман, плотный, молочный. Свет фар рассеивался в нем, и ничего не было видно.
— Санаторий, санаторий, — проворчал шофер, раскуривая сигарету.
Виктор подошел к двери и, спускаясь с подножки, сказал:
— Ну и туманище. Ничего не вижу.
— Разберетесь, — равнодушно пообещал шофер. Он сплюнул в окошко. — Нашли место, где санаторий устраивать. Днем — туман, вечером — туман...
— Счастливого пути, — сказал Виктор.
Шофер не ответил. Взвыл двигатель, захлопнулись двери, и огромный пустой автобус, весь стеклянный и освещенный изнутри, как закрытый на ночь универмаг, развернулся, сразу превратившись в мутное пятно света, и укатил обратно в город. Виктор с трудом, перебирая руками решетчатую изгородь, нашел ворота и ощупью двинулся по аллее. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он смутно различал впереди освещенные окна правого крыла и какую-то особенно глубокую тьму на месте левого, где сейчас спали намотавшиеся за день под дождем «Братья по разуму». В тумане, словно сквозь вату, слышались обычные звуки — играла радиола, дребезжала посуда, кто-то хрипло орал. Виктор продвигался, стараясь держаться середины песчаной аллеи, чтобы не налететь ненароком на какую-нибудь гипсовую вазу. Бутылку с джином он бережно прижимал к груди и был очень осторожен, но тем не менее вскоре споткнулся о мягкое и прошелся на четвереньках. Позади вяло и сонно выругались в том смысле, что надо, мол, зажигать свет. Виктор нашарил в сумраке упавшую бутылку, снова прижал ее к груди и пошел дальше, выставив свободную руку. Скоро он столкнулся с автомобилем, ощупью обошел его и столкнулся с другим. Дьявол, здесь оказалась целая куча автомобилей. Виктор, ругаясь, блуждал среди них, как в лабиринте, и долго не мог выбраться к смутному сиянию, означавшему вход в вестибюль. Гладкие бока автомобилей были влажными от осевшего тумана. Где-то рядом хихикали и отбивались.
В вестибюле на этот раз было пусто, никто не играл в жмурки, никто не бегал в пятнашки, тряся жирным задом, никто не спал в креслах. Повсюду валялись скомканные плащи, а некий остряк повесил шляпу на фикус. Виктор поднялся по ковровой лестнице на второй этаж. Музыка гремела. Справа в коридоре все двери в апартаменты члена парламента были распахнуты, оттуда несло жирными запахами пищи, курева и разгоряченных тел. Виктор повернул налево и постучал в комнату Дианы. Никто не отозвался. Дверь была заперта, ключ торчал в замочной скважине. Виктор вошел, зажег свет и поставил бутылку на телефонный столик. Послышались шаги, и он выглянул наружу. Направо по коридору широкой и твердой походкой удалялся рослый человек в темном вечернем костюме. На лестничной площадке он остановился перед зеркалом, вскинув голову, поправил галстук (Виктор успел разглядеть изжелта-смуглый орлиный профиль и острый подбородок), а затем в нем что-то изменилось: он ссутулился, слегка перекосился набок и, гнусно виляя бедрами, скрылся в одной из распахнутых дверей. Пижон, неуверенно подумал Виктор. Блевать ходил... Он поглядел налево. Там было темно.
Виктор снял плащ, запер комнату и отправился искать Диану. Придется заглянуть к Росшеперу, подумал он. Где ей еще быть?
Росшепер занимал три палаты. В первой недавно жрали: на столах, покрытых замаранными скатертями, громоздились грязные тарелки, пепельницы, бутылки, мятые салфетки, и никого не было, если не считать одинокой потной лысины, храпевшей в блюде с заливным.
В смежной палате дым стоял коромыслом. На гигантской Росшеперовой кровати брыкались полураздетые нездешние девчонки. Они играли в какую-то странную игру с апоплексически багровым господином бургомистром, который зарывался в них, как свинья в желуди, и тоже брыкался и хрюкал от удовольствия. Тут же присутствовали: господин полицмейстер без кителя, господин городской судья с глазами, вылезшими из орбит от нервной одышки, и какая-то незнакомая юркая личность в сиреневом. Эти трое азартно сражались в детский бильярд, поставленный на туалетный столик, а в углу, прислоненный к стене, сидел, раскинув ноги, облаченный в перепачканный вицмундир директор гимназии с идиотской улыбкой на устах. Виктор уже собрался уходить, когда кто-то поймал его за штанину. Он глянул вниз и отпрянул. Перед ним стоял на четвереньках член парламента, кавалер орденов, автор нашумевшего проекта об обрыблении Китчинганских водоемов Росшепер Нант.
— В лошадки хочу, — просительно проблеял Росшепер. — Давай в лошадки! Иго-го! — Он был невменяем.
Виктор деликатно освободился и заглянул в последнюю палату. Там он увидел Диану. Сначала он не понял, что это Диана, а потом кисло подумал: очень мило! Здесь было полно народу, каких-то полузнакомых мужчин и женщин, они стояли кругом и хлопали в ладоши, а в центре круга Диана отплясывала с тем самым желтолицым пижоном, обладателем орлиного профиля. У нее горели глаза, горели щеки, волосы летали над плечами, и черт был ей не брат. Орлиный профиль очень старался соответствовать.
Странно, подумал Виктор. В чем дело?.. Что-то здесь было не так. Танцует он хорошо, он просто прекрасно танцует. Как учитель танцев. Не танцует, а показывает, как танцевать... Даже не как учитель, а как ученик на экзаменах. Очень хочет получить пятерку... Нет, не то. Слушай, милый, ты же с Дианой танцуешь! Неужели ты этого не замечаешь? Виктор привычно напряг воображение. Актер танцует на сцене, все хорошо, все прекрасно, все идет как надо, без накладок, а дома несчастье... Нет, не обязательно несчастье, просто ждут, когда же он вернется, и он тоже ждет, когда дадут занавес и погасят огни... И даже никакой не актер, а посторонний человек, изображающий актера, который сам играет совсем уж постороннего человека... Неужели Диана не чувствует? Это же фальшивка. Манекен. Ни капли близости между ними, ни капли соблазна, ни тени желания... Говорят друг другу что-то, представить невозможно — что. Шерочка с машерочкой... Вы не вспотели? Да, читал, и даже два раза... Тут он увидел, что Диана, распихивая гостей, бежит к нему.
— Пошли плясать! — закричала она еще издали.
Кто-то преградил ей дорогу, кто-то схватил ее за руку, она вырвалась, смеясь, а Виктор все искал глазами желтолицего и не находил, и это неприятно его беспокоило.
Она подбежала к нему, вцепилась в рукав и потащила в круг.
— Пошли, пошли! Здесь все свои — вся пьянь, рвань, дрянь... Покажи им, как надо! Этот мальчишка ничего не умеет...
Она втащила его в круг, кто-то в толпе заорал: «Писателю Баневу — ура!» Замолкшая на секунду радиола снова залаяла и залязгала, Диана прижалась к нему, потом отпрянула, от нее пахло духами и вином, она была горячая, и Виктор теперь ничего не видел, кроме ее возбужденного прекрасного лица и летящих волос.
— Пляши! — крикнула она, и он стал плясать.
— Молодец, что приехал.
— Да. Да.
— Зачем ты трезвый? Вечно ты трезвый, когда не надо.
— Я буду пьяный.
— Сегодня ты мне нужен пьяный.
— Буду.
— Чтобы делать с тобой что хочу. Не ты со мной, а я с тобой.
— Да.
Она удовлетворенно смеялась, и они плясали молча, ничего не видя и ни о чем не думая. Как во сне. Как в бою. Такая она была сейчас — как сон, как бой. Диана, На Которую Нашло... Вокруг били в ладоши и вскрикивали, кажется, еще кто-то пытался плясать, но Виктор отшвырнул его, чтобы не мешал, а Росшепер протяжно кричал: «О мой бедный пьяный народ!»
— Он импотент?
— Еще бы. Я его мою.
— И как?
— Абсолютно.
— О мой бедный пьяный народ! — стонал Росшепер.
— Пошли отсюда, — сказал Виктор.
Он поймал ее за руку и повел. Пьянь и рвань расступалась перед ними, воняя спиртом и чесноком, а в дверях путь преградил губастый молокосос с румянцем во всю щеку и сказал что-то наглое, кулаки у него чесались, но Виктор сказал ему: «Потом, потом», — и молокосос исчез. Держась за руки, они пробежали по пустому коридору, затем Виктор, не выпуская ее руки, отпер дверь и, не выпуская ее руки, запер дверь изнутри... и было жарко, стало нестерпимо жарко, душно... и комната была сначала широкая и просторная, а потом сделалась узкой и тесной, и тогда Виктор встал и распахнул окно, и черный сырой воздух залил его голые плечи и грудь. Он вернулся на кровать, нашарил в темноте бутылку с джином, отхлебнул и передал Диане. Потом он лег, и слева тек холодный воздух, а справа было горячее, шелковистое и нежное. Теперь он слышал, что пьянка продолжается — гости пели хором.
— Это надолго? — спросил он.
— Что? — спросила Диана сонно.
— Долго они будут выть?
— Не знаю. Какое нам дело? — Она повернулась на бок и легла щекой на его плечо. — Холодно, — пожаловалась она.
Они повозились, забираясь под одеяло.
— Не спи, — сказал он.
— Угу, — пробормотала она.
— Тебе хорошо?
— Угу.
— А если за ухо?
— Угу... Отстань, больно.
— Слушай, а нельзя здесь пожить недельку?
— Можно.
— А где?
— Я спать хочу. Дай поспать бедной пьяной женщине.
Он замолчал и лежал не шевелясь. Она уже спала. Так я и сделаю, подумал он. Здесь будет хорошо, тихо. Только не вечером. А может быть, и вечером. Не станет же он пьянствовать каждый вечер, ему ведь лечиться надо... Пожить здесь денька три-четыре... пять-шесть... и поменьше пить, совсем не пить, и поработать... давно я не работал... Чтобы начать работать, надо хорошенько заскучать, чтобы ничего больше не хотелось... Он вздрогнул, задремывая. Насчет Ирмы... Насчет Ирмы я напишу Роц-Тусову, вот что я сделаю. Не струсил бы Роц-Тусов, трус он. Должен мне девятьсот крон... Когда речь заходит о господине президенте, все это не имеет значения, все мы становимся трусами. Почему мы все такие трусы? Чего мы, собственно, боимся? Перемены мы боимся. Нельзя будет пойти в писательский кабак и пропустить рюмку очищенной... швейцар не будет кланяться... и вообще швейцара не будет, самого сделают швейцаром. Плохо, если на рудники... это действительно плохо... Но это же редко, времена не те... смягчение нравов... Сто раз я об этом думал и сто раз обнаруживал, что бояться, в общем, нечего, а все равно боюсь. Потому что тупая сила, подумал он. Это страшная штука, когда против тебя тупая, свиная со щетиной сила, неуязвимая, ни для логики неуязвимая, ни для эмоций... И Дианы не будет...
Он задремал и снова проснулся, потому что под открытым окном громко разговаривали и ржали, как животные. Затрещали кусты.
— Не могу я их сажать, — сказал пьяный голос полицмейстера. — Нет такого закона...
— Будет, — сказал голос Росшепера. — Я депутат или нет?
— А такой закон есть, чтобы под городом — рассадник заразы? — рявкнул бургомистр.
— Будет! — упрямо сказал Росшепер.
— Они не заразные, — проблеял фальцетом директор гимназии. — Я имею в виду, что в медицинском отношении...
— Эй, гимназия, — сказал Росшепер, — расстегнуться не забудь.
— А такой закон есть, чтобы честных людей разоряли? — рявкнул бургомистр. — Чтобы р-разоряли, есть такой закон?
— Будет, я тебе говорю! — сказал Росшепер. — Я депутат или нет?
Чем бы их садануть? — подумал Виктор.
— Росшепер! — сказал полицмейстер. — Ты мне друг? Я тебя, подлеца, на руках носил. Я тебя, подлеца, выбирал. А теперь они шляются, заразы, по городу, и я ничего не могу. Закона нет, понимаешь?
— Будет, — сказал Росшепер. — Я тебе говорю — будет. В связи с заражением атмосферы...
— Нравственной! — вставил директор гимназии. — Нравственной и моральной.
— Что?.. В связи, говорю... с отравлением атмосферы и по причине недостаточного обрыбления прилежащих водоемов... заразу ликвидировать и учредить в отдаленной местности. Годится?
— Дай я тебя поцелую, — сказал полицмейстер.
— Молодец, — сказал бургомистр. — Голова. Дай я тоже...
— Ерунда, — сказал Росшепер. — Раз плюнуть... Споем? Нет, не желаю. Пошли еще по маленькой.
— Правильно. По маленькой — и домой.
Снова затрещали кусты, Росшепер сказал уже где-то в отдалении: «Эй, гимназия, застегнуться забыл!» — и под окном стало тихо. Виктор снова задремал, просмотрел какой-то незначительный сон, а потом раздался телефонный звонок.
— Да, — сказала Диана хрипло. — Да, это я... — Она откашлялась. — Ничего, ничего, я слушаю... Все хорошо, он был, по-моему, доволен... Что?
Она разговаривала, перевалившись через Виктора, и вдруг он почувствовал, как напряглось ее тело.
— Странно, — сказала она. — Хорошо, я сейчас посмотрю... Да... Хорошо, я ему скажу.
Она положила трубку, перелезла через Виктора и зажгла ночник.
— Что случилось? — спросил Виктор сонно.
— Ничего. Спи, я сейчас вернусь.
Сквозь прижмуренные веки он смотрел, как она собирает разбросанное белье, и лицо у нее было такое серьезное, что он встревожился. Она быстро оделась и вышла, на ходу одергивая платье. Росшеперу плохо, подумал он, прислушиваясь. Допился, старый мерин. В огромном здании было тихо, и он отчетливо слышал шаги Дианы в коридоре, но она пошла не направо, к апартаментам Росшепера, как он ожидал, а налево. Потом скрипнула дверь, и шаги стихли. Он повернулся на бок и попробовал снова заснуть, но сна не было. Он понял, что ждет Диану и что ему не заснуть, пока она не вернется. Тогда он сел и закурил. Желвак на затылке принялся пульсировать, и он поморщился. Диана не возвращалась. Почему-то он вспомнил желтолицего плясуна с орлиным профилем. Он-то здесь при чем? — подумал Виктор. Артист, который играет другого артиста, который играет третьего... А, вот в чем дело: он появился как раз оттуда, слева, куда ушла Диана. Дошел до лестничной площадки и превратился в пижона. Сначала играл светского льва, а потом стал играть разболтанного хлыща... Виктор снова прислушался. На редкость тихо, все спят... храпит кто-то... Потом снова скрипнула дверь, и послышались приближающиеся шаги. Вошла Диана, лицо у нее было по-прежнему серьезное. Ничего не кончилось, происшествие продолжалось. Диана подошла к телефону и набрала номер.
— Его нет, — сказала она. — Нет-нет, он ушел... Я тоже... Ничего, ничего, что вы. Спокойной ночи.
Она положила трубку, постояла немного, глядя в темноту за окном, затем села на кровать рядом с Виктором. В руке у нее был цилиндрический фонарик. Виктор закурил сигарету и подал ей. Она молча курила, о чем-то напряженно думая, а потом спросила:
— Ты когда заснул?
— Не знаю, трудно сказать.
— Но уже после меня?
— Да.
Она повернула к нему лицо.
— Ты ничего не слышал? Какого-нибудь скандала, драки...
— Нет, — сказал Виктор. — По-моему, все было очень мирно. Сначала они пели, потом Росшепер с компанией мочился у нас под окном, потом я заснул. Они уже собирались разъезжаться.
Она бросила сигарету за окно и поднялась.
— Одевайся, — сказала она.
Виктор усмехнулся и протянул руку за трусами. Слушаю и повинуюсь, подумал он. Хорошая вещь — повиновение. Только не надо ни о чем спрашивать. Он спросил:
— Поедем или пойдем?
— Что?.. Сначала пойдем, а там видно будет.
— Кто-нибудь пропал?
— Кажется.
— Росшепер?
Он вдруг поймал на себе ее взгляд. Она смотрела на него с сомнением. Она уже немного раскаивалась, что позвала его. Она спрашивала себя: а кто он, собственно, такой, чтобы брать его с собою?
— Я готов, — сказал он.
Она все еще сомневалась, задумчиво играя фонариком.
— Ну, ладно... тогда пошли. — Она не двигалась с места.
— Может быть, отломать у стула ножку? — предложил Виктор. — Или, скажем, у кровати?..
Она встрепенулась.
— Нет. Ножка не годится. — Она выдвинула ящик стола и достала огромный черный пистолет. — На, — сказала она.
Виктор насторожился было, но это оказался спортивный мелкокалиберный пистолет. И к тому же без обоймы.
— Давай патроны, — сказал Виктор.
Она непонимающе посмотрела на него, потом посмотрела на пистолет и сказала:
— Нет. Патроны не понадобятся. Пошли.
Виктор пожал плечами и сунул пистолет в карман. Они спустились в вестибюль и вышли на крыльцо. Туман поредел, моросил хилый дождик. Машин у крыльца не было. Диана свернула в аллейку между мокрыми кустами и включила фонарик. Дурацкое положение, подумал Виктор. Ужасно хочется спросить, в чем дело, а спросить нельзя. Хорошо бы придумать, как спросить. Как-нибудь облически. Не спросить, а так — отпустить замечание с вопросом в подтексте. Может быть, драться придется? Неохота. Сегодня неохота. Буду бить рукояткой. Прямо между глаз... А как там мой желвак? Желвак оказался на месте и побаливал. Странные, однако, обязанности у медсестры в этом санатории... А ведь я всегда считал, что Диана — женщина с тайной. С первого взгляда и все пять дней... Ну и сырость, надо было глотнуть перед уходом. Как только вернусь, сейчас же и глотну... А я молодец, подумал он. Никаких вопросов. Слушаю и повинуюсь.
Они обогнули крыло, пробрались через сирень и оказались перед оградой. Диана посветила. Одного железного прута в ограде не было.
— Виктор, — сказала она негромко. — Сейчас мы пойдем по тропинке. Ты пойдешь сзади. Смотри под ноги, и ни шагу в сторону. Понял?
— Понял, — покорно сказал Виктор. — Шаг влево, шаг вправо — считается побег...
Диана пролезла первой и посветила Виктору. Потом они очень медленно двинулись под гору. Это был восточный склон холма, на котором стоял санаторий. Вокруг шумели под дождем невидимые деревья. Раз Диана поскользнулась, и Виктор едва успел схватить ее за плечи. Она нетерпеливо вывернулась и пошла дальше. Каждую минуту она повторяла: «Смотри под ноги... Держись за мной». Виктор послушно смотрел вниз, на ноги Дианы, мелькающие в прыгающем светлом круге. Сначала он все ожидал удара по затылку, прямо по желваку, или чего-нибудь в этом роде, а потом решил: вряд ли. Концы с концами не сходились. Просто, наверное, удрал какой-нибудь псих — например, у Росшепера случилась белая горячка, и его придется вести назад, пугая разряженным пистолетом...
Диана неожиданно остановилась и что-то сказала, но ее слова не дошли до сознания Виктора, потому что в следующую секунду он увидел возле тропинки чьи-то блестящие глаза, неподвижные, огромные, пристально глядевшие из-под мокрого выпуклого лба — только глаза и лоб, и ничего больше, ни рта, ни носа, ни тела — ничего. Сырая тяжелая темнота, и в светлом круге — блестящие глаза и неестественно белый лоб.
— Сволочи, — сказала Диана перехваченным голосом. — Так я и знала. Зверье.
Она упала на колени, луч фонарика скользнул вдоль черного тела, и Виктор увидел какую-то блестящую металлическую дугу, цепь в траве, а Диана скомандовала: «Скорее, Виктор», — и он присел рядом с нею на корточки и только теперь понял, что это капкан, а в капкане — нога человека. Он обеими руками вцепился в железные челюсти и попытался развести их, но они подались чуть-чуть и сомкнулись снова. «Дурак! — крикнула Диана. — Пистолетом!» Он скрипнул зубами, ухватился поудобнее, напряг мускулы, так что захрустело в плечах, и челюсти разошлись. «Тащи», — хрипло сказал он. Нога исчезла, железные дуги снова сомкнулись и сжали ему пальцы. «Подержи фонарик», — сказала Диана. «Не могу, — виновато сказал Виктор. — Попался. Возьми у меня из кармана пистолет...» Диана, чертыхнувшись, полезла к нему в карман. Он снова развел капкан, она вставила между скобами рукоятку, и он освободился.
— Подержи фонарик, — повторила она. — Я посмотрю, что с ногой.
— Кость раздроблена, — сказал из темноты напряженный голос. — Несите меня в санаторий и вызывайте машину.
— Правильно, — сказала Диана. — Сейчас. Виктор, давай фонарик, а сам возьми его.
Она посветила. Человек сидел на прежнем месте, прислонившись к стволу дерева. Нижняя половина его лица была закутана черной повязкой. Очкарик, подумал Виктор. Мокрец. Как он сюда попал?
— Бери же, — нетерпеливо сказала Диана. — На спину.
— Сейчас, — отозвался он. Ему вспомнились желтые круги вокруг глаз. Подкатило к горлу. — Сейчас... — Он сел возле мокреца на корточки и повернулся к нему спиной. — Обнимите меня за шею, — сказал он.
Мокрец оказался тощим и легким. Он не двигался и даже, казалось, не дышал, и он не стонал, когда Виктор оскальзывался, но всякий раз его тело сводило судорогой. Тропинка была гораздо круче, чем думал Виктор, и, когда они дошли до ограды, он основательно запыхался. Трудно оказалось протащить мокреца через щель в ограде, но и с этим они в конце концов справились.
— Куда его? — спросил Виктор, когда они подошли к подъезду.
— Пока в вестибюль, — ответила Диана.
— Не надо, — тем же напряженным голосом произнес мокрец. — Оставьте меня здесь.
— Здесь дождь, — возразил Виктор.
— Перестаньте болтать, — сказал мокрец. — Я останусь здесь.
Виктор промолчал и стал подниматься по ступенькам.
— Оставь его, — сказала Диана.
Виктор остановился.
— Какого черта, здесь же дождь, — сказал он.
— Не будьте дураком, — проговорил мокрец. — Оставьте... здесь...
Виктор, не говоря ни слова, шагая через три ступеньки, поднялся к двери и вошел в вестибюль.
— Кретин, — тихо сказал мокрец и уронил голову на его плечо.
— Болван, — сказала Диана, догоняя Виктора и хватая его за рукав. — Ты его убьешь, идиот! Немедленно вынеси и положи его под дождь! Немедленно, слышишь? Ну, чего стоишь?
— С ума вы все посходили, — сердито и растерянно сказал Виктор.
Он повернулся, пнул дверь и вышел на крыльцо. Дождь словно только и ждал этого. Только что он лениво моросил, а тут вдруг хлынул настоящим ливнем. Мокрец тихонько застонал, поднял голову и вдруг задышал часто-часто, как загнанный. Виктор все еще медлил, инстинктивно осматриваясь в поисках какого-нибудь навеса.
— Положите меня, — сказал мокрец.
— В лужу? — язвительно и горько спросил Виктор.
— Это безразлично... Положите.
Виктор осторожно опустил его на керамические плитки крыльца, и мокрец сразу раскинул руки и вытянулся. Правая нога его была неестественно вывернута, огромный лоб в свете сильной лампы казался синевато-белым. Виктор сел рядом на ступеньки. Ему очень хотелось уйти в вестибюль, но это было невозможно — оставить под проливным дождем раненого человека, а самому уйти в тепло. Сколько раз меня сегодня назвали дураком? — подумал он, обтирая лицо ладонью. Ох, что-то много. И, кажется, доля истины в этом есть, поскольку дурак, он же болван, он же кретин и прочее — это невежда, упорствующий в своем невежестве. А ведь, ей-богу, ему под дождем лучше! И глаза открыл, и не такие они у него страшные... Мокрец, подумал он. Да, пожалуй, скорее мокрец, чем очкарик. Как это его в капкан занесло? И откуда здесь капканы? Второго мокреца сегодня встречаю, и у обоих неприятности. У них неприятности, и у меня из-за них неприятности...
Диана в вестибюле говорила по телефону. Виктор прислушался.
— Нога!.. Да. Раздроблена кость... Хорошо... Ладно... Скорее, мы ждем.
Сквозь стеклянную дверь Виктор увидел, как она повесила трубку и побежала вверх по лестнице. Что-то у нас в городе стало с мокрецами нехорошо. Возня какая-то вокруг них. Что-то они стали всем мешать, даже директору гимназии. Даже Лоле, вспомнил он вдруг. Кажется, она тоже проходилась насчет них... Он поглядел на мокреца. Мокрец смотрел на него.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Виктор. Мокрец молчал. — Вам что-нибудь нужно? — спросил Виктор, повышая голос. — Глоток джину?
— Не орите, — сказал мокрец. — Я слышу.
— Больно? — сочувственно спросил Виктор.
— А вы как думаете?
На редкость неприятный человек, подумал Виктор. Впрочем, бог с ним — встретились и разошлись. А ему больно...
— Ничего, — сказал он. — Потерпите еще несколько минут. Сейчас за вами приедут.
Мокрец ничего не ответил, лоб его сморщился, глаза закрылись. Он стал похож на мертвого — плоский и неподвижный под проливным дождем. На крыльцо выскочила Диана с докторским чемоданчиком, присела рядом и стала что-то делать с покалеченной ногой. Мокрец тихонько зарычал, но Диана не произносила успокаивающих слов, какие обычно говорят в таких случаях врачи. «Тебе помочь?» — спросил Виктор. Она не ответила. Он поднялся, и Диана, не поворачивая головы, проговорила: «Подожди, не уходи».
— Я не ухожу, — сказал Виктор. Он смотрел, как она ловко накладывает шину.
— Ты еще понадобишься, — сказала Диана.
— Я не ухожу, — повторил Виктор.
— Вообще-то ты можешь сбегать наверх. Сбегай, хлебни чего-нибудь, пока есть время, но потом сразу возвращайся.
— Ничего, — сказал Виктор. — Обойдусь.
Потом где-то за пеленой дождя зарычал мотор, вспыхнули фары. Виктор увидел какой-то джип, осторожно заворачивающий в ворота. Джип подкатил к крыльцу, и из него грузно выбрался Юл Голем в своем неуклюжем плаще. Он поднялся по ступенькам, нагнулся над мокрецом, взял его руку. Мокрец глухо сказал:
— Никаких уколов.
— Ладно, — сказал Голем и посмотрел на Виктора. — Берите его.
Виктор взял мокреца на руки и понес к джипу. Голем обогнал его, распахнул дверцу и залез внутрь.
— Давайте его сюда, — сказал он из темноты. — Нет, ногами вперед... Смелее... Придержите за плечи...
Он сопел и возился в машине. Мокрец снова зарычал, и Голем сказал ему что-то непонятное, а может быть, выругался, что-то вроде: «Шесть углов на шее...» Потом он вылез наружу, захлопнул дверцу и, усаживаясь за руль, спросил Диану:
— Вы им звонили?
— Нет, — ответила Диана. — Позвонить?
— Теперь уж не стоит, — сказал Голем, — а то они все законопатят. До свидания.
Джип тронулся с места, обогнул клумбу и укатил по аллее.
— Пойдем, — сказала Диана.
— Поплывем, — сказал Виктор. Теперь, когда все кончилось, он не чувствовал ничего больше, кроме раздражения.
В вестибюле Диана взяла его под руку.
— Ничего, — сказала она. — Сейчас переоденешься в сухое, выпьешь водочки, и все станет хорошо.
— Течет, как с мокрой собаки, — сердито пожаловался Виктор. — И потом, может быть, ты объяснишь, наконец, что здесь произошло?
Диана устало вздохнула.
— Да ничего здесь особенного не произошло. Не надо было фонарик забывать.
— А капканы на дорогах — это у вас в порядке вещей?
— Бургомистр ставит, сволочь...
Они поднялись на второй этаж и пошли по коридору.
— Он сумасшедший? — осведомился Виктор. — Это же уголовное дело. Или он действительно сумасшедший?
— Нет. Он просто сволочь и ненавидит мокрецов. Как и весь город.
— Это я заметил. Мы их тоже не любили, но капканы... А что мокрецы им сделали?
— Надо же кого-то ненавидеть, — сказала Диана. — В одних местах ненавидят евреев, где-то еще — негров, а у нас — мокрецов.
Они остановились перед дверью, Диана повернула ключ, вошла и зажгла свет.
— Подожди, — сказал Виктор озираясь. — Куда ты меня привела?
— Это лаборатория, — ответила Диана. — Я сейчас.
Виктор остался в дверях и смотрел, как она ходит по огромной комнате и закрывает окна. Под окнами темнели лужи.
— А что он здесь делал ночью? — спросил Виктор.
— Где? — спросила Диана, не оборачиваясь.
— На тропинке... Ты ведь знала, что он здесь?
— Ну, понимаешь, — сказала она, — в лепрозории плохо с медикаментами. Иногда они приходят к нам, просят...
Она закрыла последнее окно и прошлась по лаборатории, оглядывая столы, заставленные приборами и химической посудой.
— Гнусно все это, — сказал Виктор. — Ну и государство. Куда ни поедешь — везде какая-нибудь дрянь... Пошли, а то я замерз.
— Сейчас, — сказала Диана.
Она взяла со стула какую-то темную одежду и встряхнула ее. Это был мужской вечерний костюм. Она аккуратно повесила его в шкафчик для спецодежды. Откуда здесь костюм? — подумал Виктор. Причем какой-то знакомый костюм...
— Ну вот, — сказала Диана. — Ты как хочешь, а я сейчас залезу в горячую ванну.
— Послушай, Диана, — сказал Виктор осторожно. — А кто был этот... с таким вот носом... желтолицый? С которым ты плясала...
Диана взяла его за руку.
— Видишь ли, — сказала она, помолчав, — это мой муж... Бывший муж.
Глава четвертая
— Давно я вас не видел в городе, — сказал Павор насморочным голосом.
— Не так уж давно, — возразил Виктор. — Всего два дня.
— Можно с вами посидеть, или вы хотите побыть вдвоем? — спросил Павор.
— Садитесь, — вежливо сказала Диана.
Павор сел напротив нее и крикнул: «Официант, двойной коньяк!» Смеркалось, швейцар задергивал шторы на окнах. Виктор включил торшер.
— Я вами восхищаюсь, — обратился Павор к Диане. — Жить в таком климате и сохранить прекрасный цвет лица... — Он чихнул. — Извините. Эти дожди меня доконают... Как работается? — спросил он Виктора.
— Неважно. Не могу я работать, когда пасмурно — все время хочется выпить.
— Что это за скандал вы учинили у полицмейстера? — спросил Павор.
— А, чепуха, — сказал Виктор. — Искал справедливости.
— А что случилось?
— Скотина бургомистр охотится на мокрецов с капканами. Один попался, повредил ногу. Я взял этот капкан, пошел в полицию и потребовал расследования.
— Так, — сказал Павор. — А дальше?
— В этом городе странные законы. Поскольку заявления от пострадавшего не поступило, считается, что преступления не было, а был несчастный случай, в коем никто, кроме потерпевшего, не повинен. Я сказал полицмейстеру, что приму это к сведению, а он мне объявил, что это угроза, на чем мы и расстались.
— А где все это случилось? — спросил Павор.
— Около санатория.
— Около санатория? Что это мокрецу понадобилось около санатория?
— По-моему, это никого не касается, — резко сказала Диана.
— Конечно, — сказал Павор. — Я просто удивился... — Он сморщился, зажмурил глаза и со звоном чихнул. — Фу, черт, — сказал он. — Прошу прощения.
Он полез в карман и вытащил большой носовой платок. Что-то со стуком упало на пол. Виктор нагнулся. Это был кастет. Виктор поднял его и протянул Павору.
— Зачем вы это таскаете? — спросил он.
Павор, зарывшись лицом в носовой платок, смотрел на кастет покрасневшими глазами.
— Это все из-за вас, — произнес он сдавленным голосом и высморкался. — Это вы меня напугали своим рассказом... А между прочим, говорят, что здесь действует какая-то местная банда. То ли бандиты, то ли хулиганы. А мне, знаете ли, не нравится, когда меня бьют.
— Вас часто бьют? — спросила Диана.
Виктор посмотрел на нее. Она сидела в кресле, положив ногу на ногу, и курила, опустив глаза. Бедный Павор, подумал Виктор. Сейчас тебя отошьют... Он протянул руку и одернул юбку у нее на коленях.
— Меня? — сказал Павор. — Неужели у меня вид человека, которого часто бьют? Это надо поправить. Официант, еще двойной коньяк!.. Да, так на следующий день я зашел в слесарные мастерские, и мне там в два счета смастерили эту штучку. — Он с довольным видом осмотрел кастет. — Хорошая штучка, даже Голему понравилась...
— Вас так и не пустили в лепрозорий? — спросил Виктор.
— Нет. Не пустили и, надо понимать, не пустят. Я уже разуверился. Я написал жалобы в три департамента, а теперь сижу и сочиняю отчет. На какую сумму лепрозорий получил в минувшем году подштанников. Отдельно мужских, отдельно женских. Дьявольски увлекательно.
— Напишите, что у них не хватает медикаментов, — посоветовал Виктор. Павор удивленно поднял брови, а Диана лениво сказала:
— Лучше бросьте вашу писанину, а выпейте стакан горячего вина и ложитесь в постель.
— Намек понял, — сказал Павор со вздохом. — Придется идти... Вы знаете, в каком я номере? — спросил он Виктора. — Навестили бы как-нибудь.
— Двести двадцать третий, — сказал Виктор. — Обязательно.
— До свидания, — сказал Павор, поднимаясь. — Желаю приятно провести вечер.
Они смотрели, как он подошел к стойке, взял бутылку красного вина и направился к выходу.
— Язык у тебя длинный, — сказала Диана.
— Да, — согласился Виктор. — Виновен. Понимаешь, он мне чем-то нравится.
— А мне — нет, — сказала Диана.
— И доктору Р. Квадриге тоже — нет. Интересно, почему?
— Морда у него мерзкая, — ответила Диана. — Белокурая бестия. Знаю я эту породу. Настоящие мужчины. Без чести, без совести, повелители дураков.
— Вот тебе и на, — удивился Виктор. — А я-то думал, что такие мужчины должны тебе нравиться.
— Теперь нет мужчин, — возразила Диана. — Теперь либо фашисты, либо бабы.
— А я? — осведомился Виктор с интересом.
— Ты? Ты слишком любишь маринованные миноги. И одновременно — справедливость.
— Правильно. Но, по-моему, это хорошо.
— Это неплохо. Но если бы тебе пришлось выбирать, ты бы выбрал миноги, вот что плохо. Тебе повезло, что у тебя талант.
— Что это ты такая злая сегодня? — спросил Виктор.
— А я вообще злая. У тебя — талант, у меня — злость. Если у тебя отобрать талант, а у меня — злость, то останутся два совокупляющихся нуля.
— Нуль нулю рознь, — заметил Виктор. — Из тебя даже нуль получился бы неплохой — стройный, прекрасно сложенный нуль. И кроме того, если у тебя отобрать твою злость, ты станешь доброй, что тоже, в общем, неплохо...
— Если у меня отобрать злость, я стану медузой. Чтобы я стала доброй, нужно заменить злость добротой.
— Забавно, — сказал Виктор. — Обычно женщины не любят рассуждать. Но уж когда они начинают, то становятся удивительно категоричными. Откуда ты, собственно, взяла, что у тебя только злость и никакой доброты? Так не бывает. Доброта в тебе тоже есть, только она незаметна за злостью. В каждом человеке намешано всего понемножку, а жизнь выдавливает из этой смеси что-нибудь одно на поверхность...
В зал ввалилась компания молодых людей, и сразу стало шумно. Молодые люди вели себя непринужденно: они обругали официанта, погнали его за пивом, а сами обсели столик в дальнем углу и принялись громко разговаривать и хохотать во все горло. Здоровенный губастый дылда с румяными щеками, прищелкивая на ходу пальцами и пританцовывая, направился к стойке. Тэдди ему что-то подал, он, оттопырив мизинец, взял рюмку двумя пальцами, повернулся к стойке спиной, оперся на нее локтями и скрестил ноги, победительно оглядывая пустой зал. «Привет Диане! — заорал он. — Как жизнь?» Диана равнодушно улыбнулась ему.
— Что это за диво? — спросил Виктор.
— Некий Фламин Ювента, — ответила Диана. — Племянничек полицмейстера.
— Где-то я его видел, — сказал Виктор.
— Да ну его к черту, — нетерпеливо сказала Диана. — Все люди — медузы, и ничего в них такого не намешано. Попадаются изредка настоящие, у которых есть что-нибудь свое — доброта, талант, злость... отними у них это, и ничего не останется, станут медузами, как все. Ты, кажется, вообразил, что нравишься мне своим пристрастием к миногам и справедливости? Чепуха! У тебя талант, у тебя книги, у тебя известность, а в остальном ты такая же дремучая рохля, как и все.
— То, что ты говоришь, — объявил Виктор, — до такой степени неправильно, что я даже не обижаюсь. Но ты продолжай, у тебя очень интересно меняется лицо, когда ты говоришь. — Он закурил и передал ей сигарету. — Продолжай.
— Медузы, — сказала она горько. — Скользкие глупые медузы. Копошатся, ползают, стреляют, сами не знают, чего хотят, ничего не умеют, ничего по-настоящему не любят... как черви в сортире...
— Это неприлично, — сказал Виктор. — Образ, несомненно, выпуклый, но решительно неаппетитный. И вообще все это банальности. Диана, милая моя, ты не мыслитель. В прошлом веке и в провинции это еще как-то звучало бы... общество, по крайней мере, было бы сладко шокировано, и бледные юноши с горящими глазами таскались бы за тобой по пятам. Но сегодня это уже очевидности. Сегодня уже все знают, что есть человек. Что с человеком делать — вот вопрос. Да и то, признаться, уже навяз на зубах.
— А что делают с медузами?
— Кто? Медузы?
— Мы.
— Насколько я знаю — ничего. Консервы, кажется, из них делают.
— Ну и ладно, — сказала Диана. — Ты что-нибудь наработал за это время?
— А как же! Я написал страшно трогательное письмо своему другу Роц-Тусову. Если после этого письма он не устроит Ирму в пансион, значит, я никуда не годен!
— И это все?
— Да, — сказал Виктор. — Все остальное я выбросил.
— Господи! — сказала Диана. — А я-то за тобой ухаживала, старалась не мешать, отгоняла Росшепера...
— Купала меня в ванне, — напомнил Виктор.
— Купала тебя в ванне, поила тебя кофе...
— Погоди, — сказал Виктор, — но ведь я тоже купал тебя в ванне...
— Все равно.
— Как это — все равно? Ты думаешь, легко работать, выкупав тебя в ванне? Я сделал шесть вариантов описания этого процесса, и все они никуда не годятся.
— Дай почитать.
— Только для мужчин, — сказал Виктор. — Кроме того, я их выбросил, разве я тебе не сказал? И вообще, там было так мало патриотизма и национального самосознания, что это все равно никому нельзя было бы показать.
— Скажи, а ты как — сначала напишешь, а потом уже вставляешь национальное самосознание?
— Нет, — сказал Виктор. — Сначала я проникаюсь национальным самосознанием до глубины души: читаю речи господина президента, зубрю наизусть богатырские саги, посещаю патриотические собрания. Потом, когда меня начинает рвать — не тошнить, а уже рвать, — я принимаюсь за дело... Давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, что мы будем делать завтра?
— Завтра у тебя встреча с гимназистами.
— Это быстро. А потом?
Диана не ответила. Она смотрела мимо него. Виктор обернулся. К ним подходил мокрец — во всей своей красе: черный, мокрый, с черной повязкой на лице.
— Здравствуйте, — сказал он Диане. — Голем еще не вернулся?
Виктор поразился, какое лицо сделалось у Дианы. Как на старинной картине. Даже не на картине — на иконе. Странная неподвижность черт, и ты недоумеваешь, то ли это замысел мастера, то ли бессилие ремесленника. Она не ответила. Она молчала, и мокрец тоже молча смотрел на нее, и никакой неловкости не было в этом молчании — они были вместе, а Виктор и все прочие были отдельно. Виктору это очень не понравилось.
— Голем, наверное, сейчас придет, — сказал он громко.
— Да, — сказала Диана. — Присядьте, подождите.
У нее был обычный голос, и она улыбалась мокрецу обычной равнодушной улыбкой. Все было, как обычно, — Виктор был с Дианой, а мокрец и все прочие были отдельно.
— Прошу! — весело сказал Виктор, указывая на кресло доктора Р. Квадриги.
Мокрец сел, положив на колени руки в черных перчатках. Виктор налил ему коньяку. Мокрец привычно-небрежным жестом взял рюмку, покачал, как бы взвешивая, и снова поставил на стол.
— Я надеюсь, вы не забыли? — сказал он Диане.
— Да, — сказала Диана. — Да. Сейчас принесу. Виктор, дай мне ключ от номера, я сейчас вернусь.
Она взяла ключ и быстро пошла к выходу. Виктор закурил. Что это с тобой, приятель? — сказал он себе. Что-то тебе слишком многое мерещится последнее время. Нежный ты стал какой-то, чувствительный... Ревнивый. А зря. Тебя это совершенно не касается — все эти бывшие мужья, все эти странные знакомства... Диана — это Диана, а ты — это ты. Росшепер импотент? Импотент. Вот и будет с тебя... Он знал, что все это не так просто, что он уже проглотил какую-то отраву, но он сказал себе: хватит, и сегодня — сейчас, пока, — ему удалось убедить себя, что действительно хватит.
Мокрец сидел напротив, неподвижный и страшный, как чучело. От него пахло сыростью и еще чем-то, какой-то медициной. Мог ли я подумать, что когда-нибудь буду сидеть с мокрецом в ресторане за одним столиком?.. Прогресс, ребята, движется куда-то понемногу. Или это мы стали такие всеядные: дошло до нас, наконец, что все люди — братья? Человечество, друг мой, я горжусь тобою... А вы, сударь, отдали бы свою дочь за мокреца?..
— Моя фамилия Банев, — представился Виктор и спросил: — Как здоровье вашего... пострадавшего? Того, что попал в капкан?
Мокрец быстро повернул к нему лицо. Смотрит, как через бруствер, подумал Виктор.
— Удовлетворительно, — ответил мокрец холодно.
— На его месте я подал бы заявление в полицию.
— Не имеет смысла, — сказал мокрец.
— Почему же? — сказал Виктор. — Не обязательно обращаться в местную полицию, можно обратиться в окружную...
— Нам это не нужно.
Виктор пожал плечами.
— Каждое ненаказанное преступление рождает новое преступление.
— Да. Но нас это не интересует.
Они помолчали. Потом мокрец сказал:
— Меня зовут Зурзмансор.
— Знаменитая фамилия, — вежливо сказал Виктор. — Вы не родственник Павлу Зурзмансору, социологу?
Мокрец прищурил глаза.
— Даже не однофамилец, — сказал он. — Мне говорили, Банев, что завтра вы выступаете в гимназии...
Виктор не успел ответить. За спиной у него двинули кресло, и молодцеватый баритон произнес:
— А ну, зараза, пошел отсюда вон!
Виктор обернулся. Над ним возвышался губастый Фламин Ювента, или как его там, — словом, племянничек. Виктор глядел на него не дольше секунды, но уже чувствовал сильнейшее раздражение.
— Вы это кому, молодой человек? — осведомился он.
— Вашему приятелю, — любезно сообщил Фламин Ювента и снова гаркнул: — Тебе говорят, мокрая шкура!
— Одну минуточку, — сказал Виктор и встал. Фламин Ювента, ухмыляясь, смотрел на него сверху вниз. Этакий юный Голиаф в спортивной куртке, сверкающей многочисленными эмблемами, наш простейший отечественный штурмфюрер, верная опора нации с резиновой дубинкой в заднем кармане, гроза левых, правых и умеренных. Виктор протянул руку к его галстуку и спросил, изображая озабоченность и любопытство: «Что это у вас такое?» И когда юный Голиаф машинально наклонил голову, чтобы поглядеть, что у него там такое, Виктор крепко ущемил его нос большим и указательным пальцем. «Э!» — ошеломленно воскликнул юный Голиаф и попытался вырваться, но Виктор его не выпустил и некоторое время старательно и с ледяным наслаждением крутил и выворачивал этот наглый крепкий нос, приговаривая: «Веди себя прилично, щенок, племянничек, штурмовичок вшивый, сукин сын, хамло...» Позиция была исключительно удобной: юный Голиаф отчаянно лягался, но между ними было кресло, юный Голиаф месил воздух кулаками, но руки у Виктора были длиннее, и Виктор все крутил, вращал, драл и вывертывал, пока у него над головой не пролетела бутылка. Тогда он оглянулся: на него, раздвигая столы и опрокидывая кресла, с грохотом неслась вся банда — пятеро, причем двое из них очень рослые. На мгновение все застыло, как на фотоснимке, — черный Зурзмансор, спокойно откинувшийся в кресле; Тэдди, повисший в прыжке над стойкой; Диана с белым свертком посередине зала; а на заднем плане в дверях — свирепое усатое лицо швейцара; и совсем рядом — злобные морды с разинутыми пастями. Затем фотография кончилась, и началось кино.
Первого верзилу Виктор очень удачно сшиб ударом по скуле. Тот исчез и некоторое время не появлялся. Но другой верзила попал Виктору в ухо. Кто-то еще ударил его ребром ладони по щеке — видимо, промахнулся по горлу. А еще кто-то — освободившийся Голиаф? — прыгнул на него сзади. Все это было грубое уличное хулиганье, опора нации, — только один из них знал бокс, а остальные жаждали не столько драться, сколько увечить: выдавить глаз, разорвать рот, лягнуть в пах. Будь Виктор один, они бы его искалечили, но с тыла на них набежал Тэдди, который свято исповедовал золотое правило всех вышибал — гасить любую драку в самом зародыше, а с фланга появилась Диана, Диана Бешеная, оскаленная ненавистью, непохожая на себя, уже без белого пакета, а с тяжелой оплетенной бутылью в руках; и еще подоспел швейцар, человек хотя и пожилой, но, судя по ухваткам, бывший солдат — он действовал связкой ключей, словно это был ремень со штыком в ножнах. Так что когда из кухни прибежали два официанта, делать им было уже нечего. Племянничек удрал, забыв на столике свой транзистор. Один из молодчиков остался лежать под столом — это был тот, которого Диана свалила бутылью, остальных же четверых Виктор с Тэдди, подбадривая друг друга удалыми возгласами, буквально вынесли из зала на кулаках, прогнали через вестибюль и пинками забили в вертящуюся дверь. По инерции они вылетели наружу сами и только там, под дождем, осознали полную победу и несколько успокоились.
— Сопляки паршивые, — сказал Тэдди, закуривая сразу две сигареты — себе и Виктору. — Манеру взяли — каждый четверг буянить. Прошлый раз недоглядел — два кресла сломали. А кому платить? Мне!
Виктор щупал распухающее ухо.
— Племянничек ушел, — сказал он с сожалением. — Так я до него как следует и не добрался.
— Это хорошо, — сказал Тэдди деловито. — С этим губастым лучше не связываться. Дядюшка у него знаешь кто, да и сам он... опора Родины и Порядка, или как они там называются... А драться ты, господин писатель, навострился. Такой, помню, хлипкий сопляк был — тебе, бывало, дадут, а ты и под стол. Молодец.
— Такая уж у меня профессия, — вздохнул Виктор. — Продукт борьбы за существование. У нас ведь как — все на одного. А господин президент за всех.
— Неужели до драки доходит? — простодушно удивился Тэдди.
— А ты думал! Напишут на тебя похвальную статью, что ты-де проникнут национальным самосознанием, идешь искать критика, а он уже с компанией — и все молодые, задорные крепыши, дети президента...
— Надо же, — сказал Тэдди сочувственно. — И что?
— По-разному. И так бывает, и эдак.
К подъезду подкатил джип, отворилась дверца, и под дождь, прикрываясь одним плащом, вылезли молодой человек в очках и с портфелем и его долговязый спутник. Из-за руля выбрался Голем. Долговязый с острым, каким-то профессиональным интересом смотрел, как швейцар выбивает через вертящуюся дверь последнего буяна, еще не вполне пришедшего в себя. «Жалко, этого не было, — шепотом сказал Тэдди, указывая глазами на долговязого. — Вот это мастер! Это тебе не ты. Профессионал, понял?» — «Понял», — тоже шепотом ответил Виктор. Молодой человек с портфелем и долговязый рысцой пробежали мимо и нырнули в подъезд. Голем неторопливо двинулся было следом, уже издали улыбаясь Виктору, но дорогу ему заступил господин Зурзмансор с белым свертком под мышкой. Он что-то проговорил вполголоса, после чего Голем сразу перестал улыбаться и вернулся в машину. Зурзмансор пробрался на заднее сиденье, и джип укатил.
— Эх! — сказал Тэдди. — Не того мы с тобой били, господин Банев. Люди кровь из-за него проливают, а он сел в чужую машину и уехал.
— Ну, это ты зря, — сказал Виктор. — Больной, несчастный человек, сегодня он, завтра ты. Мы с тобой сейчас пойдем и выпьем, а его в лепрозорий повезли.
— Знаем мы, куда его повезли! — непримиримо сказал Тэдди. — Ничего ты не понимаешь в нашей жизни, писатель.
— Оторвался от нации?
— От нации не от нации, а жизнь нашу ты не знаешь. Поживи-ка у нас: который год дожди, на полях все погнило, дети от рук отбились... Да чего там — ни одной кошки в городе не осталось, от мышей спасенья нет... Э-эх! — сказал он, махнув рукой. — Пошли уж.
Они вернулись в вестибюль, и Тэдди спросил швейцара, уже занявшего свой пост:
— Что? Много наломали?
— Да нет, — ответил швейцар. — Можно считать, что обошлось. Торшер один покалечили, стену загадили, а деньги я у этого... у последнего отобрал, на вот, возьми.
На ходу считая деньги, Тэдди прошел в ресторан. Виктор последовал за ним. В зале опять установился покой. Молодой человек в очках и долговязый уже скучали над бутылкой минеральной воды, меланхолично пережевывая дежурный ужин. Диана сидела на прежнем месте, очень оживленная, очень хорошенькая, и даже улыбалась занявшему свое кресло доктору Р. Квадриге, которого обычно не жаловала. Перед Р. Квадригой стояла бутылка рому, но он был еще трезв и потому выглядел странно.
— С викторией! — мрачно приветствовал он Виктора. — Сожалею, что не присутствовал при сем хотя мичманом.
Виктор рухнул в кресло.
— Красивое ухо, — сказал Р. Квадрига. — Где ты такое достал? Как петушиный гребень.
— Коньяку! — потребовал Виктор. Диана налила ему коньяку. — Ей и только ей обязан я викторией своею, — сказал он, показывая на Диану. — Ты заплатила за бутылку?
— Бутылка не разбилась, — сказала Диана. — За кого ты меня принимаешь? Но как он упал! Боже мой, как он чудесно свалился! Все бы так...
— Приступим, — мрачно сказал Р. Квадрига и налил себе полный стакан рому.
— Покатился, как манекен, — сказала Диана. — Как кегля... Виктор, у тебя все цело? Я видела, как тебя били ногами.
— Главное цело, — ответил Виктор. — Я специально защищал.
Доктор Р. Квадрига со скворчанием всосал в себя последние капли рома из стакана, совершенно как кухонная раковина всасывает остатки воды после мытья посуды. Глаза у него сразу посоловели.
— Мы знакомы, — поспешно сказал Виктор. — Ты — доктор Рем Квадрига, я — писатель Банев...
— Оставь, — сказал Р. Квадрига. — Я совершенно трезв. Но я сопьюсь. Это единственное, в чем я сейчас уверен. Вы не можете себе представить, но я приехал сюда полгода назад абсолютно непьющим человеком. У меня больная печень, катар кишок и еще что-то с желудком. Мне абсолютно запрещено пить, а я теперь пьянствую круглые сутки... Я абсолютно никому не нужен. Никогда в жизни этого со мной не бывало. Я даже писем не получаю, потому что старые друзья сидят без права переписки, а новые — неграмотны...
— Никаких государственных тайн, — сказал Виктор. — Я неблагонадежен.
Р. Квадрига снова наполнил стакан и принялся прихлебывать ром, как остывший чай.
— Так лучше действует, — сообщил он. — Попробуй, Банев. Пригодится... И нечего на меня смотреть! — сказал он вдруг Диане бешено. — Потрудитесь скрывать свои чувства! А если вам не нравится...
— Тихо, тихо! — сказал Виктор, и Р. Квадрига скис.
— Они ни черта во мне не понимают, — сказал он жалобно. — Никто. Только ты немножко понимаешь. Ты меня всегда понимал. Только ты очень грубый, Банев, и всегда меня ранил. Я весь израненный... Они теперь боятся меня ругать, они теперь только хвалят. Как похвалит какая-нибудь сволочь — рана. Другая сволочь похвалит — другая рана. Но теперь все это позади. Они еще не знают... Слушай, Банев! Какая у тебя замечательная женщина... Я тебя прошу... Попроси ее, пусть придет ко мне в студию... Да нет, дурак! Натурщица! Ты ничего не понимаешь, я такую натурщицу ищу десять лет...
— Аллегорическая картина, — пояснил Виктор Диане. — «Президент и Вечно Юная Нация»...
— Дурак, — грустно сказал доктор Р. Квадрига. — Вы все думаете, что я продаюсь... Ну, правильно, было! Но я больше не пишу президентов... Автопортрет! Понимаешь?
— Нет, — признался Виктор. — Не понимаю. Ты хочешь писать свой портрет с Дианы?
— Дурак, — сказал Р. Квадрига. — Это будет лицо художника...
— Моя задница, — объяснила Диана Виктору.
— Лицо художника! — повторил Р. Квадрига. — Ты ведь тоже художник... И все, кто сидит без права переписки... и все, кто лежит без права переписки... И все, кто живет в моем доме... то есть не живет... Ты знаешь, Банев, я боюсь. Я ведь тебя просил: приди, поживи у меня хоть немного. У меня вилла, фонтан... А садовник сбежал. Трус... Сам я там жить не могу, в гостинице лучше... Ты думаешь, я пью, потому что продался? Дудки, это тебе не модный роман... Поживешь у меня немного и разберешься... Может быть, ты даже их узнаешь. Может быть, это вовсе не мои знакомые, может быть, это твои. Тогда бы я понял, почему они меня не узнают... Ходят босые... смеются... — Глаза его вдруг наполнились слезами. — Господа! — сказал он. — Какое счастье, что с нами нет этого Павора! Ваше здоровье.
— Будь здоров, — сказал Виктор, переглянувшись с Дианой. Диана смотрела на Р. Квадригу с брезгливой тревогой. — Никто здесь не любит Павора, — сказал он. — Один я урод какой-то.
— Тихий омут, — произнес доктор Р. Квадрига. — И прыгнувшая лягушка. Болтун. Всегда молчит.
— Просто он уже готов, — сказал Виктор Диане. — Ничего страшного...
— Господа! — сказал доктор Р. Квадрига. — Сударыня! Я считаю своим долгом представиться! Рем Квадрига, доктор гонорис кауза...
Глава пятая
Виктор пришел в гимназию за полчаса до назначенного времени, но Бол-Кунац уже ждал его. Впрочем, он был мальчиком тактичным, он только сообщил Виктору, что встреча состоится в актовом зале, и сейчас же ушел, сославшись на неотложные дела. Оставшись один, Виктор побрел по коридорам, заглядывая в пустые классы, вдыхая забытые ароматы чернил, мела, никогда не оседающей пыли, запахи драк «до первой крови», изнурительных допросов у доски, запахи тюрьмы, бесправия, лжи, возведенной в принцип. Он все надеялся вызвать в памяти какие-то сладкие воспоминания о детстве и юношестве, о рыцарстве, о товариществе, о первой чистой любви, но ничего из этого не получалось, хотя он очень старался, готовый умилиться при первой возможности. Все здесь оставалось по-прежнему — и светлые затхлые классы, и поцарапанные доски, парты, изрезанные закрашенными инициалами и апокрифическими надписями про жену и правую руку, и казематные стены, выкрашенные до половины веселой зеленой краской, и сбитая штукатурка на углах — все оставалось по-прежнему ненавистно, гадко, наводило злобу и беспросветность.
Он нашел свой класс, хотя и не сразу; нашел свое место у окна, но парта была другая, только на подоконнике все еще виднелась глубоко врезанная эмблема Легиона Свободы, и он живо вспомнил одуряющий энтузиазм тех времен, бело-красные повязки, жестяные копилки «в фонд Легиона», бешеные кровавые драки с красными и портреты во всех газетах, во всех учебниках, на всех стенах, — лицо, которое казалось тогда значительным и прекрасным, а теперь стало дряблым, тупым, похожим на кабанье рыло, и огромный клыкастый брызжущий рот. Такие юные, такие серые, такие одинаковые... И глупые, и этой глупости сейчас не радуешься — не радуешься, что стал умнее, а только — обжигающий стыд за себя тогдашнего, серого, деловитого птенца, воображавшего себя ярким, незаменимым и отборным... И еще стыдные детские вожделения, и томительный страх перед девчонкой, о которой ты уже столько нахвастался, что теперь просто невозможно отступить, а на другой день — оглушительный гнев отца и пылающие уши, и все это называется счастливой порой: серость, вожделение, энтузиазм... Плохо дело, подумал он. А вдруг через пятнадцать лет окажется, что и нынешний я так же сер и несвободен, как и в детстве, и даже хуже, потому что теперь я считаю себя взрослым, достаточно много знающим и достаточно пережившим, чтобы иметь основания для самодовольства и для права судить.
Скромность и только скромность, до самоуничижения... и только правда, никогда не ври, по крайней мере — самому себе, но это ужасно: самоуничижаться, когда вокруг столько идиотов, развратников, корыстных лжецов, когда даже лучшие испещрены пятнами, как прокаженные... Хочешь ты снова стать юным? Нет. А хочешь ты прожить еще пятнадцать лет? Да. Потому что жить — это хорошо. Даже когда получаешь удары. Лишь бы иметь возможность бить в ответ... Ну ладно, хватит. Остановимся на том, что настоящая жизнь есть способ существования, позволяющий наносить ответные удары. А теперь пойдем и посмотрим, какими они стали...
В зале было довольно много ребятишек и стоял обычный гам, который стих, когда Бол-Кунац вывел Виктора на сцену и усадил под огромным портретом президента — даром доктора Р. Квадриги — за стол, покрытый красно-белой скатертью. Потом Бол-Кунац вышел на край сцены и сказал:
— Сегодня с нами будет беседовать известный писатель Виктор Банев, уроженец нашего города. — Он повернулся к Виктору. — Как вам удобнее, господин Банев, чтобы вопросы задавали с места или в письменном виде?
— Мне все равно, — сказал Виктор легкомысленно. — Лишь бы их было побольше.
— В таком случае, прошу вас.
Бол-Кунац спрыгнул со сцены и сел в первом ряду. Виктор почесал бровь, оглядывая зал. Их было человек пятьдесят — мальчиков и девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет — и они смотрели на него со спокойным ожиданием. Похоже, тут одни вундеркинды, подумал он мельком. Во втором ряду справа он увидел Ирму и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ.
— Я учился в этой самой гимназии, — начал Виктор, — и на этой самой сцене мне довелось однажды играть Озрика. Роли я не знал, и мне пришлось сочинять ее на ходу. Это было первое, что я сочинил в своей жизни не под угрозой двойки. Говорят, что теперь стало учиться труднее, чем в мое время. Говорят, у вас появились новые предметы, и то, что мы проходили за три года, вы должны проходить за год. Но вы, наверное, не замечаете, что стало труднее. Ученые полагают, что человеческий мозг способен вместить гораздо больше сведений, нежели кажется на первый взгляд обыкновенному человеку. Надо только уметь эти сведения впихнуть... — Ага, подумал он, сейчас я им расскажу про гипнопедию. Но тут Бол-Кунац передал ему записку: «Не надо рассказывать о достижениях науки. Говорите с нами как с равными. Валерьянс, 6 кл.» — Так, — сказал Виктор. — Тут некий Валерьянс из шестого класса предлагает мне разговаривать с вами как с равными и предупреждает, чтобы я не излагал достижения науки... Должен тебе сказать, Валерьянс, что я действительно намеревался сейчас поговорить о достижениях гипнопедии. Однако я охотно откажусь от своего намерения, хотя и считаю долгом проинформировать тебя, что большинство равных мне взрослых имеет о гипнопедии лишь самое смутное представление. — Ему было неудобно говорить сидя, он встал и прошелся по сцене. — Должен вам признаться, ребята, что я не любитель встречаться с читателями. Как правило, совершенно невозможно понять, с каким читателем имеешь дело, что ему от тебя надо и что его, собственно, интересует. Поэтому я стараюсь каждое свое выступление превращать в вечер вопросов и ответов. Иногда получается довольно забавно. Давайте начну спрашивать я. Итак... Все ли читали мои произведения?
— Да, — отозвались детские голоса. — Читали... Все...
— Прекрасно, — сказал Виктор озадаченно. — Польщен, хотя и удивлен. Ну, ладно, далее... Желает ли собрание, чтобы я рассказал историю написания какого-нибудь своего романа?
Последовало недолгое молчание, затем в середине зала воздвигся худой прыщавый мальчик, сказал: «Нет», — и снова сел.
— Прекрасно, — сказал Виктор. — Это тем более хорошо, что, вопреки широко распространенному мнению, ничего интересного в историях написания не бывает. Пойдемте дальше... Желают ли уважаемые слушатели узнать о моих творческих планах?
Бол-Кунац поднялся и вежливо сказал:
— Видите ли, господин Банев, вопросы, непосредственно связанные с техникой вашего творчества, лучше было бы обсудить в самом конце беседы, когда прояснится общая картина.
Он сел. Виктор сунул руки в карманы и снова прошелся по сцене. Становилось интересно или, во всяком случае, необычно.
— А может быть, вас интересуют литературные анекдоты? — вкрадчиво спросил он. — Как я охотился с Хемингуэем. Как Эренбург подарил мне русский самовар. Или что мне сказал Зурзмансор, когда мы встретились с ним в трамвае...
— Вы действительно встречались с Зурзмансором? — спросили из зала.
— Нет, я шучу, — сказал Виктор. — Так что насчет литературных анекдотов?
— Можно вопрос? — сказал, воздвигаясь, прыщавый мальчик.
— Да, конечно.
— Какими бы вы хотели видеть нас в будущем?
Без прыщей, мелькнуло в голове у Виктора, но он отогнал эту мысль, потому что понял: становится жарко. Вопрос был сильный. Хотел бы я, чтобы кто-нибудь сказал мне, каким я хочу видеть себя в настоящем, подумал он. Однако надо было отвечать.
— Умными, — сказал он наугад. — Честными. Добрыми... Хотел бы, чтобы вы любили свою работу... и работали бы только на благо людей. (Несу, подумал он. Да и как не нести?) Вот примерно так...
Зал тихонько зашумел, потом кто-то спросил, не вставая:
— Вы действительно считаете, что солдат главнее физика?
— Я?! — возмутился Виктор.
— Так я понял из вашей повести «Беда приходит ночью».
Это был белобрысый клоп десяти лет от роду. Виктор крякнул. «Беда» могла быть плохой книгой и могла быть хорошей книгой, но она ни при каких обстоятельствах не была детской книгой. Она до такой степени не была детской книгой, что в ней не разобрался ни один из критиков: все сочли ее порнографическим чтивом, подрывающим общественную мораль и национальное самосознание. И что самое ужасное, белобрысый клоп имел основания полагать, что автор «Беды» считает солдата «главнее» физика — во всяком случае, в некоторых отношениях.
— Дело в том, — сказал Виктор проникновенно, — что... как бы тебе сказать... Всякое бывает.
— Я вовсе не имею в виду физиологию, — возразил белобрысый клоп. — Я говорю об общей концепции книги. Может быть, «главнее» не то слово...
— Я тоже не имею в виду физиологию, — сказал Виктор. — Я хочу сказать, что бывают ситуации, когда уровень знаний не имеет значения.
Бол-Кунац принял из зала и передал ему две записки: «Может ли считаться честным и добрым человек, который работает на войну?» и «Что такое умный человек?». Виктор начал со второго вопроса — он был проще.
— Умный человек, — сказал он, — это тот человек, который сознает несовершенство, незаконченность своих знаний, стремится их пополнять и в этом преуспевает... Вы со мной согласны?
— Нет, — сказала, приподнявшись, хорошенькая девочка.
— А в чем дело?
— Ваше определение не функционально. Любой дурак, пользуясь этим определением, может полагать себя умным. Особенно, если окружающие поддерживают его в этом мнении.
Да-а, подумал Виктор. Его охватила легкая паника. Это тебе не с братьями-писателями разговаривать.
— В какой-то степени вы правы, — сказал он, неожиданно для себя переходя на «вы». — Но дело в том, что вообще-то «дурак» и «умный» — понятия исторические и, скорее, субъективные.
— Значит, вы сами не беретесь отличить дурака от умного? — Это из задних рядов — смуглое существо с прекрасными библейскими глазами, стриженное наголо.
— Отчего же, — сказал Виктор. — Берусь. Но я не уверен, что вы всегда со мной согласитесь. Есть старый афоризм: дурак — это просто инакомыслящий... — Обычно это присловье вызывало у слушателей смех, но сейчас зал молча ждал продолжения. — Или инакочувствующий, — добавил Виктор.
Он остро ощущал разочарование зала, но не знал, что еще сказать. Контакта не получалось. Как правило, аудитория легко переходит на позиции выступающего, соглашается с его суждениями, и всем становится ясно, кто такие дураки, причем подразумевается, что здесь, в этом зале, дураков нет. В худшем случае аудитория не соглашалась и настраивалась враждебно, но и тогда бывало легко, потому что оставалась возможность язвить и высмеивать, а одному спорить с многими нетрудно, так как противники всегда противоречат друг другу, и среди них всегда найдется самый шумный и самый глупый, на котором можно плясать ко всеобщему удовлетворению.
— Я не совсем понимаю, — произнесла хорошенькая девочка. — Вы хотите, чтобы мы были умными, то есть, согласно вашему же афоризму, мыслили и чувствовали так же, как и вы. Но я прочла все ваши книги и нашла в них только отрицание. Никакой позитивной программы. С другой стороны, вам хотелось бы, чтобы мы работали на благо людей. То есть фактически на благо тех грязных и неприятных типов, которыми наполнены ваши книги. А ведь вы отражаете действительность, правда?
Виктору показалось, что он нащупал, наконец, дно под ногами.
— Видите ли, — сказал он, — под работой на благо людей я как раз понимаю превращение людей в чистых и приятных. И это мое пожелание не имеет никакого отношения к моему творчеству. В книгах я пытаюсь изобразить все, как оно есть, я не пытаюсь учить или показывать, что нужно делать. В лучшем случае я показываю объект приложения сил, обращаю внимание на то, с чем нужно бороться. Я не знаю, как изменять людей, если бы я знал, я был бы не модным писателем, а великим педагогом или знаменитым психосоциологом. Художественной литературе вообще противопоказано поучать и вести, предлагать конкретные пути и создавать конкретную методологию. Это можно видеть на примере крупнейших писателей. Я преклоняюсь перед Львом Толстым, но только до тех пор, пока он является своеобразным, уникальным по отражательному таланту зеркалом действительности. А как только он начинает учить меня ходить босиком и подставлять щеку, меня охватывают жалость и тоска... Писатель — это прибор, показывающий состояние общества, и лишь в ничтожной степени — орудие для изменения общества. История показывает, что общество изменяют не литературой, а реформами и пулеметами, а сейчас еще и наукой. Литература в лучшем случае показывает, в кого надо стрелять или что нуждается в изменении... — Он сделал паузу, вспомнив о том, что есть еще Достоевский и Фолкнер. Но пока он придумывал, как бы ввернуть насчет роли литературы в изучении подноготной индивидуума, из зала сообщили:
— Простите, но все это довольно тривиально. Дело ведь не в этом. Дело в том, что изображаемые вами объекты совсем не хотят, чтобы их изменяли. И потом, они настолько неприятны, настолько запущены, так безнадежны, что их не хочется изменять. Понимаете, они не стоят этого. Пусть уж себе догнивают — они ведь не играют никакой роли. На благо кого же мы должны, по-вашему, работать?
— Ах вот вы о чем!.. — медленно сказал Виктор.
До него вдруг дошло: боже мой, да ведь эти сопляки всерьез полагают, будто я пишу только о подонках, что я всех считаю подонками, но они же ничего не поняли, да и откуда им понять, это же дети, странные дети, болезненно умные дети, но всего лишь дети, с детским жизненным опытом и с детским знанием людей плюс куча прочитанных книг, с детским идеализмом и с детским стремлением разложить все по полочкам с табличками «плохо» и «хорошо». Совершенно как братья-литераторы...
— Меня обмануло, что вы говорите, как взрослые, — сказал он. — Я даже забыл, что вы — не взрослые. Я понимаю, это непедагогично — так говорить, но говорить это приходится, иначе мы никогда не выпутаемся. Все дело в том, что вы, по-видимому, не понимаете, как небритый, истеричный, вечно пьяный мужчина может быть замечательным человеком, которого нельзя не любить, перед которым преклоняешься, полагаешь за честь пожать его руку, потому что он прошел через такой ад, что и подумать страшно, а человеком все-таки остался. Всех героев моих книг вы считаете нечистыми подонками, но это еще полбеды. Вы считаете, будто и я отношусь к ним так же, как вы. Вот это уже беда. Беда в том смысле, что так мы никогда не поймем друг друга.
Черт его знает, какой реакции он ожидал на свою благодушную отповедь. То ли они начнут смущенно переглядываться, или лица их озарятся пониманием, или некий вздох облегчения пронесется по залу в знак того, что недоразумение благополучно разъяснилось и теперь можно все начинать сначала, на новой, более реалистической основе... Во всяком случае, ничего этого не произошло. В задних рядах снова встал мальчик с библейскими глазами и спросил:
— Вы не могли бы нам сказать, что такое прогресс?
Виктор почувствовал себя оскорбленным. Ну конечно, подумал он. А потом они спросят, может ли машина мыслить и есть ли жизнь на Марсе. Все возвращается на круги своя.
— Прогресс, — сказал он, — это движение общества к такому состоянию, когда люди не убивают, не топчут и не мучают друг друга.
— А чем же они занимаются? — спросил толстый мальчик справа.
— Выпивают и закусывают квантум сатис, — пробормотал кто-то слева.
— А почему бы и нет? — сказал Виктор. — История человечества знает не так уж много эпох, когда люди могли выпивать и закусывать квантум сатис. Для меня прогресс — это движение к состоянию, когда не топчут и не убивают. А чем они там будут заниматься — это, на мой взгляд, не так уж существенно. Если угодно, для меня прежде всего важны необходимые условия прогресса, а достаточные условия — дело наживное...
— Разрешите мне, — сказал Бол-Кунац. — Давайте рассмотрим такую схему. Автоматизация развивается в тех же темпах, что и сейчас. Тогда через несколько десятков лет подавляющее большинство активного населения Земли выбрасывается из производственных процессов и из сферы обслуживания за ненадобностью. Будет очень хорошо: все сыты, топтать друг друга ни к чему, никто друг другу не мешает... и никто никому не нужен. Есть, конечно, несколько сотен тысяч человек, обеспечивающих бесперебойную работу старых машин и создание машин новых, но остальные миллиарды друг другу просто не нужны. Это хорошо?
— Не знаю, — сказал Виктор. — Вообще-то это не совсем хорошо... Это как-то обидно... Но должен вам сказать, что это все-таки лучше, чем то, что мы видим сейчас. Так что определенный прогресс все-таки налицо.
— А вы сами хотели бы жить в таком мире?
Виктор подумал.
— Знаете, — сказал он, — я его как-то плохо себе представляю, но если говорить честно, то было бы недурно попробовать.
— А вы можете представить себе человека, которому жить в таком мире категорически не хочется?
— Конечно, могу. Есть люди, и я таких знаю, которые там бы заскучали. Власть там не нужна, командовать некем, топтать незачем. Правда, они вряд ли откажутся — все-таки это редчайшая возможность превратить рай в свинарник... или в казарму. Они бы этот мир с удовольствием разрушили... Так что, пожалуй, не могу.
— А ваших героев, которых вы так любите, устроило бы такое будущее?
— Да, конечно. Они обрели бы там заслуженный покой.
Бол-Кунац сел, зато снова поднялся прыщавый юнец и, горестно кивая, заговорил:
— Вот в этом все дело... Не в том дело, понимаем мы реальную жизнь или нет, а в том дело, что для вас и ваших героев такое будущее вполне приемлемо, а для нас — это могильник. Конец надежд. Конец человечества. Тупик. Вот потому-то мы и говорим, что не хочется тратить силы, чтобы работать на благо ваших жаждущих покоя и по уши перепачканных типов. Вдохнуть в них энергию для настоящей жизни уже невозможно. И как вы там хотите, господин Банев, но вы показали нам в своих книгах — в интересных книгах, я полностью «за», — показали нам не объект приложения сил, а показали нам, что объектов для приложения сил в человечестве нет, по крайней мере — в вашем поколении... Вы сожрали себя, простите, пожалуйста, вы растратили себя на междоусобные драки, на вранье и на борьбу с враньем, которую вы ведете, придумывая новое вранье... Как это у вас поется: «Правда и ложь, вы не так уж несхожи, вчерашняя правда становится ложью, вчерашняя ложь превращается завтра в чистейшую правду, в привычную правду...» Вот так вы и мотаетесь от вранья к вранью. Вы просто никак не можете поверить, что вы уже мертвецы, что вы своими руками создали мир, который стал для вас надгробным памятником. Вы гнили в окопах, вы взрывались под танками, а кому от этого стало лучше? Вы ругали правительство и порядки, как будто вы не знаете, что лучшего правительства и лучших порядков ваше поколение... да попросту недостойно. Вас били по физиономии, простите, пожалуйста, а вы упорно долбили, что человек по природе добр... или, того хуже, что человек — это звучит гордо. И кого только вы не называли человеком!..
Прыщавый оратор махнул рукой и сел. Воцарилось молчание. Затем он снова встал и сообщил:
— Когда я говорил «вы», я не имел в виду персонально вас, господин Банев.
— Благодарю вас, — сердито сказал Виктор.
Он ощущал раздражение: этот прыщавый сопляк не имел права говорить так безапелляционно, это наглость и дерзость... дать по затылку и вывести за ухо из комнаты. Он ощущал неловкость — многое из сказанного было правдой, и он сам думал так же, а теперь попал в положение человека, вынужденного защищать то, что он ненавидит. Он ощущал растерянность — непонятно было, как вести себя дальше, как продолжать разговор и стоит ли вообще продолжать... Он оглядел зал и увидел, что его ответа ждут, что Ирма ждет его ответа, что все эти розовощекие и конопатые чудовища думают одинаково, и прыщавый наглец только высказал общее мнение и высказал его искренне, с глубоким убеждением, а не потому что прочел вчера запрещенную брошюру, что они действительно не испытывают ни малейшего чувства благодарности или хотя бы элементарного уважения к нему, Баневу, за то, что он пошел добровольцем в гусары, и ходил на «рейнметаллы» в конном строю, и едва не подох от дизентерии в окружении, и резал часовых самодельным ножом, а потом, уже на гражданке, дал по морде спецуполномоченному, предложившему ему подписать донос, и шлялся без работы с дырой в легких, и спекулировал фруктами, хотя ему предлагали очень выгодные должности... А почему, собственно, они должны уважать меня за все это? Что я ходил на танки с саблей наголо? Так ведь надо быть идиотом, чтобы иметь правительство, которое довело армию до такого положения... Тут он содрогнулся, представив себе, какую огромную мыслительную работу должны были проделать эти птенцы, чтобы совершенно самостоятельно прийти к выводам, к которым взрослые приходят, ободрав с себя всю шкуру, обратив душу в развалины, исковеркав свою жизнь и множество соседних жизней... да и то не все, а только некоторые, а большинство и до сих пор считает, что все было правильно и очень здорово, и если понадобится — готовы начать все сначала... Неужели все-таки настали новые времена? Он глядел в зал почти со страхом. Кажется, будущему удалось все-таки запустить щупальца в самое сердце настоящего, и это будущее было холодным, безжалостным, ему было наплевать на все заслуги прошлого — истинные или мнимые.
— Ребята, — сказал Виктор. — Вы, наверное, этого не замечаете, но вы жестоки. Вы жестоки из самых лучших побуждений, но жестокость — это всегда жестокость. И ничего она не может принести, кроме нового горя, новых слез и новых подлостей. Вот что вы имейте в виду. И не воображайте, что вы говорите что-то особенно новое. Разрушить старый мир и на его костях построить новый — это очень старая идея. И ни разу пока она не привела к желаемым результатам. То самое, что в старом мире вызывает желание беспощадно разрушать, особенно легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости, к беспощадности, становится необходимым в этом процессе и непременно сохраняется, становится хозяином и в новом мире и в конечном счете убивает смелых разрушителей. Ворон ворону глаз не выклюет, жестокостью жестокость не уничтожишь. Ирония и жалость, ребята! Ирония и жалость!
Вдруг весь зал поднялся. Это было совершенно неожиданно, и у Виктора мелькнула сумасшедшая мысль, что ему удалось, наконец, сказать нечто такое, что поразило воображение слушателей. Но он уже видел, что от дверей идет мокрец, тощий, легкий, почти нематериальный, словно тень, и дети смотрят на него, и не просто смотрят, а тянутся к нему, а он сдержанно поклонился Виктору, пробормотал извинения и сел с краю, рядом с Ирмой, и все дети тоже сели, а Виктор смотрел на Ирму и видел, что она счастлива, что она старается не показать этого, но удовольствие и радость так и брызжут из нее. И прежде чем он успел опомниться, заговорил Бол-Кунац.
— Боюсь, вы не так нас поняли, господин Банев, — сказал он. — Мы совсем не жестоки, а если и жестоки с вашей точки зрения, то лишь теоретически. Ведь мы вовсе не собираемся разрушать ваш старый мир. Мы собираемся построить новый. Вот вы — жестоки: вы не представляете себе строительство нового без разрушения старого. А мы представляем себе это очень хорошо. Мы даже поможем вашему поколению создать этот ваш рай, выпивайте и закусывайте на здоровье. Строить, господин Банев, только строить. Ничего не разрушать, только строить.
Виктор, наконец, оторвал взгляд от Ирмы и собрался с мыслями.
— Да, — сказал он. — Конечно. Валяйте, стройте. Я целиком с вами. Вы меня ошеломили сегодня, но я все равно с вами... а может быть, именно поэтому с вами. Если понадобится, я даже откажусь от выпивки и закуски... Не забывайте только, что старые миры приходилось разрушать именно потому, что они мешали... мешали строить новое, не любили новое, давили его...
— Нынешний старый мир, — загадочно сказал Бол-Кунац, — нам мешать не станет. Он будет даже помогать. Прежняя история прекратила течение свое, не надо на нее ссылаться.
— Что ж, тем лучше, — сказал Виктор устало. — Очень рад, что у вас так удачно все складывается...
Славные мальчики и девочки, подумал он. Странные, но славные. Жалко их, вот что... подрастут, полезут друг на друга, размножатся, и начнется работа за хлеб насущный... Нет, подумал он с отчаяньем. Может быть, и обойдется. Они же совсем не такие, как мы. Может быть, и обойдется... Он сгреб со стола записки. Их накопилось довольно много: «Что такое факт?», «Может ли считаться честным и добрым человек, который работает на войну?», «Почему вы так много пьете?», «Ваше мнение о Шпенглере?»...
— Тут у меня несколько вопросов, — сказал он. — Не знаю, стоит ли теперь...
Прыщавый нигилист поднялся и сказал:
— Видите ли, господин Банев, я не знаю, что там за вопросы, но дело-то в том, что это, в общем, не важно. Мы ведь просто хотели познакомиться с современным известным писателем. Каждый известный писатель выражает идеологию общества или части общества, а нам нужно знать идеологов современного общества. Теперь мы знаем больше, чем знали до встречи с вами. Спасибо.
В зале зашевелились, загомонили: «Спасибо... Спасибо, господин Банев», стали подниматься, выбираться со своих мест, а Виктор стоял, стиснув в кулаке записки, и чувствовал себя болваном, и знал, что красен, что вид имеет растерянный и жалкий, но он взял себя в руки, сунул записки в карман и спустился со сцены.
Самым трудным было то, что он так и не понял, как следует относиться к этим детям. Они были ирреальны, они были невозможны, их высказывания, их отношение к тому, что он писал, и к тому, что он говорил, не имело никаких точек соприкосновения с торчащими косичками, взлохмаченными вихрами, с плохо отмытыми шеями, с цыпками на худых руках, с писклявым шумом, который стоял вокруг. Словно какая-то сила, забавляясь, совместила в пространстве детский сад и диспут в научной лаборатории. Совместила несовместимое. Наверное, именно так чувствовала себя та подопытная кошка, которой дали кусочек рыбки, почесали за ухом и в тот же момент ударили электрическим током, взорвали под носом пороховой заряд и ослепили прожектором... Да, сочувственно сказал Виктор кошке, состояние которой он представлял себе сейчас очень хорошо. Наша с тобой психика к таким шокам не приспособлена, мы с тобой от таких шоков и помереть можем...
Тут он обнаружил, что завяз. Его обступили и не давали пройти. На мгновение его охватил панический ужас. Он бы не удивился, если бы его сейчас молча и деловито повалили и принялись вскрывать на предмет исследования идеологии. Но они не хотели его вскрывать. Они протягивали ему раскрытые книжки, дешевые блокнотики, листки бумаги. Они лепетали: «Автограф, пожалуйста!» Они пищали: «Вот здесь, пожалуйста!» Они сипели ломающимися голосами: «Будьте добры, господин Банев!»
И он достал авторучку и принялся свинчивать колпачок, с интересом постороннего прислушиваясь к своим ощущениям, и он не удивился, ощутив гордость. Это были призраки будущего, и пользоваться у них известностью было все-таки приятно.
Глава шестая
У себя в номере он сразу полез в бар, налил джину и выпил залпом, как лекарство. С волос по лицу и за шиворот стекала вода — оказывается, он забыл надеть капюшон. Брюки промокли по колено и облепили ноги — вероятно, он шагал, не разбирая дороги, прямо по лужам. Зверски хотелось курить — кажется, он ни разу не закурил за эти два с лишним часа...
Акселерация, твердил он про себя, когда сбрасывал прямо на пол мокрый плащ, переодевался, вытирал голову полотенцем. Это всего лишь акселерация, успокаивал он себя, раскуривая сигарету и делая первые жадные затяжки. Вот она — акселерация в действии, с ужасом думал он, вспоминая уверенные детские голоса, твердившие ему невозможные вещи. Боже, спаси взрослых, Боже, спаси их родителей, просвети их и сделай умнее, сейчас самое время... Для твоей же пользы прошу тебя, Боже, а то построят они тебе вавилонскую башню, надгробный памятник всем дуракам, которых ты выпустил на эту Землю плодиться и размножаться, не продумав как следует последствий акселерации... Простак ты, братец...
Виктор выплюнул на ковер окурок и раскурил новую сигарету. Чего это я разволновался? — подумал он. Фантазия разыгралась... Ну дети, ну акселерация, ну не по годам развитые. Что я, не по годам развитых детей не видел? Откуда я взял, что они все это сами придумали? Нагляделись в городе всякой грязи, начитались книжек, все упростили и пришли, естественно, к выводу, что надобно строить новый мир. И совсем не все они там такие. Есть у них атаманы, крикуны — Бол-Кунац... прыщавый этот... и еще хорошенькая девчушка. Заводилы. А остальные — дети как дети, сидели, слушали и скучали... Он знал, что это неправда. Ну, положим, не скучали, слушали с интересом, — все-таки провинция, известный писатель... Черта с два в их возрасте я стал бы читать мои книги. Черта с два в их возрасте я пошел бы куда-нибудь, кроме кино с пальбой или проезжего цирка — любоваться на ляжки канатоходицы. Глубоко начхать мне было и на старый мир, и на новый мир, я об этом и представления не имел — футбол до полного изнеможения, или вывинтить где-нибудь лампочку и ахнуть об стену, или подстеречь какого-нибудь гогочку и начистить ему рыло... Виктор откинулся в кресле и вытянул ноги. Мы все вспоминаем события счастливого детства с умилением и уверены, что со времен Тома Сойера так было, есть и будет. Должно быть. А если не так, — значит, ребенок ненормальный, вызывает со стороны легкую жалость, а при непосредственном столкновении — педагогическое негодование. А ребенок кротко смотрит на тебя и думает: ты, конечно, взрослый, здоровенный, можешь меня выпороть, однако как ты был с самого детства дураком, так дураком и останешься, помрешь дураком, но тебе этого мало, ты еще и меня дураком хочешь сделать...
Виктор налил себе еще джину и стал вспоминать, как все было, и ему пришлось сделать поспешный глоток, чтобы не завыть от срама. Как он приперся к этим ребятишкам, самодовольный и самоуверенный, сверху-вниз-смотрящий, модный остолоп, как он сразу начал с пошлятины, благоглупостей и псевдомужественного сюсюканья, и как его осадили, но он не успокоился и продолжал демонстрировать свою острую интеллектуальную недостаточность, как его честно пытались направить на путь истинный, и ведь предупреждали, но он все нес банальщину и тривиальщину, все воображал, что кривая вывезет, что чего там, и так сойдет — а когда ему, наконец, потеряв терпение, надавали по морде, он малодушно ударился в слезы и стал жаловаться, что с ним плохо обращаются... и как он постыдно возликовал, когда они из жалости стали брать у него автографы... Виктор зарычал, поняв, что о сегодняшнем он, несмотря на всю свою натужную честность, никогда и никому не осмелится рассказать и что через какие-нибудь полчаса из соображений сохранения душевного равновесия он хитроумно перевернет все так, будто учиненное сегодня над ним плюходействие было величайшим триумфом в его жизни, или, во всяком случае, довольно обычной и не слишком интересной встречей с периферийными вундеркиндами, которые — что с них взять? — дети, а потому неважно разбираются в литературе и в жизни... Меня бы в департамент просвещения, подумал он с ненавистью. Там такие всегда были нужны... Одно утешение, подумал он. Этих ребятишек пока еще очень мало, и если акселерация пойдет даже нынешними темпами, то к тому времени, когда их будет много, я уже, даст бог, благополучно помру. Как это славно — вовремя помереть!..
В дверь постучали. Виктор крикнул: «Да!» — и вошел Павор в поддельном бухарском халате, растрепанный, с распухшим носом.
— Наконец-то, — сказал он насморочным голосом, сел напротив, извлек из-за пазухи большой мокрый платок и принялся сморкаться и чихать. Жалкое зрелище — ничего не осталось от прежнего Павора.
— Что — наконец-то? — спросил Виктор. — Джину хотите?
— Ох, не знаю... — отозвался Павор, хлюпая и всхрапывая. — Меня этот город доконает... Р-р-рум-чж-ж-жах! Ох...
— Будьте здоровы, — сказал Виктор.
Павор уставился на него слезящимися глазами.
— Где вы пропадаете? — спросил он капризно. — Я три раза к вам толкался, хотел взять что-нибудь почитать. Погибаю ведь, одно занятие здесь — чихать и сморкаться... в гостинице ни души, к швейцару обратился, так он мне, дурень старый, телефонную книгу предложил и старые проспекты... «Посетите наш солнечный город». У вас есть что-нибудь почитать?
— Вряд ли, — сказал Виктор.
— Какого черта, вы же писатель! Ну я понимаю, других вы никого не читаете, но себя-то уж наверняка иногда перелистываете... Вокруг только и говорят: Банев, Банев... Как там у вас называется? «Смерть после полудня»? «Полночь после смерти»? Не помню...
— «Беда приходит в полночь», — сказал Виктор.
— Вот-вот. Дайте почитать.
— Не дам. Нету, — решительно сказал Виктор. — А если бы и была, все равно бы не дал. Вы бы мне ее засморкали. Да и не поняли бы вы там ничего.
— Почему это — не понял бы? — осведомился Павор с возмущением. — Там у вас, говорят, из жизни гомосексуалистов, чего же тут не понять?
— Сами вы... — сказал Виктор. — Давайте лучше джину выпьем. Вам с водой?
Павор чихнул, заворчал, в отчаянии оглядел комнату, закинул голову и снова чихнул.
— Башка болит, — пожаловался он. — Вот здесь... А где вы были? Говорят, встречались с читателями? С местными гомосексуалистами?
— Хуже, — сказал Виктор. — Я встречался с местными вундеркиндами. Вы знаете, что такое акселерация?
— Акселерация? Это что-то связанное с преждевременным созреванием? Слыхал, об этом одно время шумели, но потом в нашем департаменте создали комиссию, и она доказала, что это есть результат личной заботы господина президента о подрастающем поколении львов и мечтателей, так что все стало на свои места. Но я-то знаю, о чем вы говорите, я этих местных вундеркиндов видел. Упаси бог от таких львов, ибо место им в кунсткамере.
— А может быть, это нам с вами место в кунсткамере? — возразил Виктор.
— Может быть, — согласился Павор. — Только акселерация здесь ни при чем. Акселерация — дело биологическое и физиологическое. Возрастание веса новорожденных, потом они вымахивают метра на два, как жирафы, и в двенадцать лет уже готовы размножаться. А здесь — система воспитания, детишки самые обыкновенные, а вот учителя у них...
— Что — учителя?
Павор чихнул.
— А вот учителя — необыкновенные, — сказал он гнусаво.
Виктор вспомнил директора гимназии.
— Что же в здешних учителях необыкновенного? — спросил он. — Что они ширинку забывают расстегнуть?
— Какую ширинку? — спросил Павор, озадаченно воззрившись на Виктора. — У них и ширинок-то никаких нет.
— А еще что? — спросил Виктор.
— В каком смысле?
— Что у них еще необыкновенного?
Павор долго сморкался, а Виктор посасывал джин и смотрел на него с жалостью.
— Ни черта, я вижу, вы не знаете, — сказал Павор, разглядывая засморканный платок. — Как справедливо утверждает господин президент, главное свойство наших писателей — это хроническое незнание жизни и оторванность от интересов нации... Вот вы здесь уже больше недели. Были вы где-нибудь, кроме кабака и санатория? Говорили вы с кем-нибудь, кроме этой пьяной скотины Квадриги? Черт знает, за что вам деньги платят...
— Ну ладно, хватит, — сказал Виктор. — Хватит с меня и газет. Тоже мне — критик в соплях, учитель без ширинки...
— А-а, не любите? — сказал Павор с удовлетворением. — Так и быть, не буду... Расскажите, как вы встречались с вундеркиндами.
— Да ну, что там рассказывать, — сказал Виктор. — Вундеркинды как вундеркинды...
— А все-таки?
— Ну, я пришел. Задали мне несколько вопросов. Интересные вопросы, вполне взрослые... — Виктор помолчал. — В общем, если говорить честно, мне там здорово всыпали.
— А какие вопросы? — спросил Павор. Он смотрел на Виктора с искренним интересом и, кажется, с сочувствием.
— Дело не в вопросах, — вздохнул Виктор. — Если говорить откровенно, меня больше всего поразило, что они как взрослые, да еще не просто как взрослые, а как взрослые высокого класса... Адское, какое-то болезненное несоответствие... — Павор сочувственно кивал. — Словом, плохо мне там было, — сказал Виктор. — Неохота вспоминать.
— Понятно, — сказал Павор. — Не вы первый, не вы последний. Должен вам сказать, что родители двенадцатилетнего ребенка — это всегда существа довольно жалкие, обремененные кучей забот. Но здешние родители — это что-то особенное. Они мне напоминают тылы оккупационной армии в районе активных партизанских действий... Ну, а о чем вас все-таки спрашивали?
— Ну, спрашивали, что такое прогресс.
— Так. И что же такое, по-ихнему, прогресс?
— А по-ихнему прогресс — это очень просто. Загнать нас всех в резервации, чтобы не путались под ногами, а самим на свободе изучать Зурзмансора и Шпенглера. Такое у меня, во всяком случае, впечатление.
— Что ж, очень даже может быть, — сказал Павор. — Каков поп, таков и приход. Вот вы говорите: акселерация, Зурзмансор... А вы знаете, что говорит по этому поводу нация?
— Кто-кто?
— Нация!.. Она говорит, что все беды от мокрецов. Дожди — от мокрецов, телевизоры не работают — от мокрецов. Дети свихнулись — от мокрецов...
— Это потому, что в городе нет евреев, — заметил Виктор. Потом вспомнил про мокреца, который пришел в зал, и как дети встали, и какое лицо было у Ирмы. — Вы это серьезно? — спросил он.
— Это не я, — сказал Павор. — Это голос нации. Вокс попули. Кошки из города сбежали, а детишки обожают мокрецов, шляются к ним в лепрозорий, днюют там и ночуют, отбились от рук, никого не слушаются. Воруют у родителей деньги и покупают книги... Говорят, сначала родители очень радовались, что дети не рвут штанов, лазая по заборам, а тихо сидят дома и почитывают книжечки. Тем более что погода плохая. Но теперь уже все видят, к чему это привело и кто это затеял. И теперь уже больше никто не радуется. Однако мокрецов по старинке боятся и только рычат им вслед...
Голос нации, подумал Виктор. Голос Лолы и господина бургомистра. Слыхали мы этот голос... Кошки, дожди, телевизоры. Кровь христианских младенцев.
— Я не понимаю, — сказал он. — Вы это серьезно или от скуки?
— Это не я! — повторил Павор проникновенно. — Так говорят в городе.
— Как говорят в городе, мне ясно, — сказал Виктор. — А вы-то сами что об этом думаете?
Павор пожал плечами.
— Течение жизни, — туманно сказал он. — Трепотня пополам с истиной. — Он посмотрел на Виктора поверх платка. — Не считайте меня идиотом, — сказал он. — Вспомните лучше детей: где вы еще видели таких детей? Или, по крайней мере, столько таких детей?
Да, подумал Виктор, таких детей... Кошки кошками, но этот мокрец в зале — это вам не кошки пополам с дождем... Есть такое выражение: лицо, освещенное изнутри. Именно такое лицо было у Ирмы, а когда она разговаривает со мной, лицо ее освещено только снаружи. А с матерью она вообще не разговаривает — цедит сквозь зубы что-то брезгливо-снисходительное... Но только если все это так, если это правда, а не грязная болтовня, то выглядит это крайне нечистоплотно. Что им нужно от детей? Они же больные люди, обреченные... и вообще, что за свинство — настраивать детей против родителей, даже против таких родителей, как мы с Лолой. Хватит с нас господина президента: нация превыше родительских уз, Легион Свободы — ваш отец и ваша мать, и мальчишка идет в ближайший штаб и сообщает, что отец назвал господина президента странным человеком, а мать назвала походы Легиона разорительным предприятием. А теперь еще является черный мокрый дядя и уже безо всяких объявляет, что отец твой — пьяная безмозглая скотина, а мать — дура и шлюха. Положим, что это и верно, но все равно свинство, все это должно делаться не так, и не их это собачье дело, не они за это отвечают, и никто их не просит заниматься таким просветительством... Патология какая-то... Если только это просветительство. А если похуже? Дитя начинает розовыми губками лепетать о прогрессе, начинает говорить страшные, жестокие вещи, не ведая, что лепечет, но уже от младых ногтей приучаясь к интеллектуальной жестокости, к самой страшной жестокости, какую можно придумать, а они, намотав черные тряпки на шелушащиеся физиономии, стоят за сценой и дергают ниточки... и, значит, никакого нового поколения нет, а есть все та же старая и грязная игра в марионетки, и я был вдвойне ослом, когда обмирал сегодня на сцене... До чего же это мерзкая затея — наша цивилизация...
— Имеющий глаза да видит, — говорил Павор. — Нас не пускают в лепрозорий. Колючая проволока, солдаты, ладно. Но кое-что можно видеть и здесь, в городе. Я видел, как мокрецы разговаривают с мальчишками и как ведут себя при этом эти мальчишки, какими они становятся ангелочками, а спроси у него, как пройти к фабрике, — он тебя обольет презрением с ног до головы...
Нас не пускают в лепрозорий, думал Виктор. Колючая проволока, а мокрецы гуляют по городу свободно. Но не Голем же это выдумал... Вот сволочь, подумал он, отец нации. Вот мерзавец. Значит, и здесь его работа. Лучший друг детей... Очень может быть, очень на него похоже. А вы знаете, господин президент, на вашем месте я бы попытался разнообразить свои приемы. Слишком легко стало отличать ваш хвост от всех других хвостов. Колючая проволока, солдаты, пропуска — значит, господин президент; значит, обязательно какая-нибудь мерзость...
— На кой черт там колючая проволока? — спросил Виктор.
— А я откуда знаю? — сказал Павор. — Никогда раньше там не было колючей проволоки.
— Значит, вы там уже бывали?
— Почему? Не был. Но не первый же я здесь санитарный инспектор... да дело и не в колючей проволоке, мало ли на свете колючей проволоки. Детишек туда пропускают беспрепятственно, мокрецов оттуда выпускают беспрепятственно, а нас с вами туда не пустят — вот что удивительно.
Нет, это все-таки не президент, думал Виктор. Президент и чтение Зурзмансора, да еще и Банева — это как-то не совмещается. И эта разрушительная идеология... Если бы я такое написал, меня бы распяли. Непонятно, непонятно... И нечисто... Спрошу-ка я у Ирмы, подумал он. Просто спрошу и посмотрю, что она будет делать... Между прочим, и Диана должна кое-что знать.
— Вы не слушаете? — спросил Павор.
— Виноват, задумался.
— Я говорю, что не удивился бы, если бы город принял меры. Причем, как и полагается городу, жестокие.
— Я тоже не удивился бы, — пробормотал Виктор. — Я не удивлюсь, если даже мне самому захочется принять кое-какие меры.
Павор поднялся и подошел к окну.
— Ну и погодка, — сказал он с тоской. — Уехать бы отсюда поскорее... Дадите вы мне книгу или нет?
— У меня нет книг, — сказал Виктор. — Все, что я с собой привез, все в санатории... Слушайте, а зачем мокрецам наши дети?
Павор пожал плечами.
— Это же больные люди, — ответил он. — Откуда нам знать? Мы-то с вами здоровые.
В дверь постучали, и вошел Голем, грузный и мокрый.
— Спросим Голема, — сказал Павор. — Голем, зачем мокрецам наши дети?
— Ваши дети? — сказал Голем, внимательно разглядывая этикетку на бутылке с джином. — У вас есть дети, Павор?
— Павор утверждает, — сказал Виктор, — будто ваши мокрецы настраивают городских детей против родителей. Что вы об этом знаете, Голем?
— Гм... — сказал Голем. — Где у вас чистые стаканы? Ага... Мокрецы настраивают детей? Ну что ж... Не они первые, не они последние. — Он прямо в плаще повалился на кушетку и понюхал джин в стакане. — И почему бы в наше время не настраивать детей против родителей, если белых настраивают против черных, а желтых настраивают против белых, а глупых настраивают против умных... Что вас, собственно, удивляет?
— Павор утверждает, — повторил Виктор, — что ваши больные шляются по городу и учат детей всяким странным вещам. Я тоже заметил кое-что подобное, хотя пока ничего не утверждаю. Так вот, я ничему не удивляюсь, а спрашиваю вас: правда это или нет?
— Насколько я знаю, — сказал Голем, отхлебнув из стакана, — мокрецы спокон веков имели совершенно свободный доступ в город. Не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите про обучение всяким странным вещам, но позвольте мне спросить вас, аборигена этих мест: знакома ли вам игрушка под названием «злой волчок»?
— Ну конечно, — сказал Виктор.
— У вас была такая игрушка?
— У меня, конечно, нет... но у ребят, помнится, была... — Виктор замолчал. — Да, действительно, — сказал он. — Ребята говорили, что этот волчок подарил им мокрец. Вы это имеете в виду?
— Да, именно это. И «погодник», и «деревянную руку»...
— Пардон, — сказал Павор. — Можно узнать мне, пришельцу из столицы, о чем говорят аборигены?
— Нельзя, — сказал Голем. — Это не входит в вашу компетенцию.
— Откуда вы знаете, что входит и что не входит в мою компетенцию? — спросил Павор с обиженным видом.
— Знаю, — сказал Голем. — Догадываюсь, потому что мне так хочется... И перестаньте врать, вы же торговали у Тэдди «погодник» и прекрасно знаете, что это такое.
— Идите вы к черту, — сказал Павор капризно. — Я не про «погодник»...
— Погодите, Павор, — нетерпеливо сказал Виктор. — Голем, вы не ответили на мой вопрос.
— Разве? А мне показалось, что ответил... Видите ли, Виктор, мокрецы — глубоко и безнадежно больные люди. Это страшная штука — генетическая болезнь. Но при этом они сохраняют доброту и ум, так что не надо их обижать.
— Кто их обижает?
— А вы разве не обижаете?
— Пока нет. Пока даже наоборот.
— Ну, тогда все в порядке, — сказал Голем и поднялся. — Тогда поехали.
Виктор вытаращил глаза.
— Куда поехали?
— В санаторий. Я еду в санаторий, вы, я вижу, тоже собираетесь в санаторий, а вы, Павор, ложитесь в постель. Хватит распространять грипп.
Виктор посмотрел на часы.
— Не рано ли? — сказал он.
— Как угодно. Только имейте в виду, с сегодняшнего дня автобус отменили. За нерентабельностью.
— А может быть, сначала пообедаем?
— Как угодно, — повторил Голем. — Я никогда не обедаю. И вам не советую.
Виктор пощупал живот.
— Да, — сказал он. Потом он посмотрел на Павора. — Поеду, пожалуй.
— А мне-то что? — сказал Павор. Он был обижен. — Только книжек привезите.
— Обязательно, — пообещал Виктор и стал одеваться.
Когда они влезли в машину, под сырой брезент, в сырой, провонявший табаком, бензином и медикаментами кузов, Голем сказал:
— Вы намеки понимаете?
— Иногда, — ответил Виктор. — Когда знаю, что это намеки. А что?
— Так вот обратите внимание: намек. Перестаньте трепаться.
— Гм, — пробормотал Виктор. — И как прикажете это понимать?
— Как намек. Перестаньте болтать языком.
— С удовольствием, — сказал Виктор и замолчал, раздумывая.
Они пересекли город, миновали консервную фабрику, проехали пустой городской парк, запущенный, никлый, полусгнивший от сырости, промчались мимо стадиона, где полосатые от грязи «Братья по разуму» упорно лупили разбухшими бутсами по разбухшим мячам, и выкатили на шоссе, ведущее к санаторию. Вокруг, за пеленой дождя, лежала мокрая степь, ровная, как стол, когда-то сухая, выжженная, колючая, а теперь медленно превращающаяся в топкое болото.
— Ваш намек, — сказал Виктор, — напомнил мне один разговор — мой разговор с его превосходительством господином референтом господина президента по государственной идеологии. Его превосходительство вызвал меня в свой скромный кабинет — тридцать на двадцать — и осведомился: «Виктуар, вы хотите по-прежнему иметь кусок хлеба с маслом?» Я, естественно, ответил утвердительно. «Тогда перестаньте бренчать!» — гаркнул его превосходительство и отпустил меня мановением руки.
Голем ухмыльнулся.
— А чем вы, собственно, бренчали?
— Его превосходительство намекал на мои упражнения с банджо в молодежных клубах.
Голем покосился на него прищуренным глазом.
— Почему вы, собственно, так уверены, что я не шпик?
— А я в этом вовсе не уверен, — возразил Виктор. — Просто мне наплевать. Кроме того, сейчас не говорят «шпик». Шпик — это архаизм. Сейчас все культурные люди говорят «дятел».
— Не ощущаю разницы, — сказал Голем.
— Я практически тоже, — произнес Виктор. — Итак, не будем болтать языком. Ваш пациент выздоровел?
— Мои пациенты никогда не выздоравливают.
— У вас прекрасная репутация! Но я-то спрашиваю про того беднягу, который угодил в капкан. Как его нога?
Голем помолчал, а потом сказал:
— Которого из них вы имеете в виду?
— Не понимаю, — сказал Виктор. — Того, естественно, который попал в капкан.
— Их было четверо, — сказал Голем, всматриваясь в залитую дождем дорогу. — Один попал в капкан, другого вы тащили на спине, третьего я увез в машине, а из-за четвертого вы затеяли давеча безобразную драку в ресторане.
Виктор ошеломленно молчал. Голем тоже молчал. Он очень ловко вел машину, огибая многочисленные выбоины на старом асфальте.
— Ну-ну, не напрягайтесь так, — сказал он наконец. — Я пошутил. Он был один. И нога его зажила в ту же ночь.
— Это тоже шутка? — осведомился Виктор. — Ха, ха, ха. Теперь я понимаю, почему ваши больные никогда не выздоравливают.
— Мои больные, — сказал Голем, — никогда не выздоравливают по двум причинам. Во-первых, я, как и всякий порядочный врач, не умею лечить генетические болезни. А во-вторых, они не хотят выздоравливать.
— Забавно, — пробормотал Виктор. — Я уже столько наслушался об этих ваших мокрецах, что теперь, ей-богу, готов поверить во все: и в дожди, и в кошек, и в то, что раздробленная кость может зажить за одну ночь.
— В кошек? — спросил Голем.
— Ну да, — сказал Виктор. — Почему в городе не осталось кошек? Мокрецы виноваты. Тэдди от мышей пропадает... Вы бы посоветовали мокрецам вывести из города заодно и мышей.
— А-ля Гаммельнский крысолов? — спросил Голем.
— Да, — легкомысленно подтвердил Виктор. — Именно а-ля. — Потом он вспомнил, чем кончилась история с Гаммельнским крысоловом. — Ничего забавного тут нет, — сказал он. — Сегодня я выступал в гимназии. Видел ребятишек. И видел, как они встречали какого-то мокреца. Теперь я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день на городскую площадь выйдет мокрец с аккордеоном и уведет детишек к черту на рога.
— Вы не удивитесь, — сказал Голем. — Понятно. А еще что вы сделаете?
— Не знаю... Может быть, отберу у него аккордеон.
— И сами заиграете?
— Да, — вздохнул Виктор. — Это верно. Мне этих детей увлечь нечем, это я понял. Интересно, чем они увлекают? Вы ведь знаете, Голем.
— Виктуар, перестаньте бренчать, — сказал Голем.
— Как угодно, — сказал Виктор. — Вы очень старательно и более или менее ловко уклоняетесь от моих вопросов, я это заметил. Глупо. Я все равно узнаю, а вы потеряете возможность придать выгодную вам эмоциональную окраску этой информации.
— Сохранение врачебной тайны! — изрек Голем. — И потом, я ничего не знаю. Я могу только догадываться.
Он притормозил. Впереди, за вуалью дождя, появились какие-то фигуры, стоящие на дороге. Три серые фигуры и серый дорожный столб с указателями: «ЛЕПРОЗОРИЙ — 6 км» и «САН. «ТЕПЛЫЕ КЛЮЧИ» — 2,5 км». Фигуры отступили на обочину — взрослый мужчина и двое детей.
— А ну-ка остановитесь, — сказал Виктор, сразу охрипнув.
— Что случилось? — Голем затормозил.
Виктор не ответил. Он смотрел на людей у столба, на рослого черного мокреца в тренировочном костюме, пропитанном водой, на мальчика, который тоже был без плаща, в промокшем костюмчике и сандалиях, и на девочку, босую, в платье, облепившем тело. Затем он рывком распахнул дверцу и выскочил на дорогу. Дождь с ветром ударил ему в лицо, он даже захлебнулся, но не заметил этого. Он ощутил приступ нестерпимого бешенства, когда хочется все ломать, когда еще сознаешь, что намерен делать глупости, но это сознание только радует. На негнущихся ногах он подошел вплотную к мокрецу.
— Что здесь происходит? — выдавил он сквозь зубы. А потом девочке, глядевшей на него с удивлением: — Ирма, немедленно иди в машину! — А потом снова мокрецу: — Черт бы вас побрал, что это вы делаете? — И снова Ирме: — Марш в машину, кому говорят?
Ирма не двинулась с места. Все трое стояли как прежде, глаза мокреца над черной повязкой спокойно помаргивали. Потом Ирма сказала с непонятной интонацией: «Это мой отец», и он вдруг сообразил, спинным мозгом понял, что здесь нельзя орать и замахиваться, нельзя угрожать, хватать за шиворот и тащить... и вообще нельзя беситься. Он сказал очень спокойно:
— Ирма, иди в машину, ты вся промокла. Бол-Кунац, на твоем месте я бы тоже пошел в машину.
Он был уверен, что Ирма послушается, и она послушалась. Не совсем так, как ему хотелось бы. Нет, не то чтобы она хотя бы взглядом испросила у мокреца разрешения уйти, но осталась у него тень впечатления, будто что-то было, некий обмен мнениями, какое-то краткое совещание, в результате которого вопрос был решен в его пользу. Ирма задрала нос и направилась к машине, а Бол-Кунац сказал вежливо:
— Благодарю вас, господин Банев, но, право, я лучше останусь.
— Как хочешь, — сказал Виктор. Бол-Кунац его мало волновал. Сейчас нужно было что-то сказать этому мокрецу на прощание. Виктор заранее знал, что это будет нечто весьма глупое, но — что делать? — уйти просто так он не мог. Из чисто престижных соображений. И он сказал. — Вас, милостивый государь, — сказал он надменно, — я не приглашаю. Вы здесь, по-видимому, чувствуете себя как рыба в воде.
Затем он повернулся и, отшвырнув воображаемую перчатку, зашагал прочь. «Произнеся эти слова, — с отвращением подумал он, — граф с достоинством удалился...»
Ирма, забравшись с ногами на переднее сиденье, отжимала косички. Виктор пролез назад, покряхтывая от стыда, и, когда Голем тронул машину, сказал:
— Произнеся эти слова, граф удалился... Просунь сюда ноги, Ирма, я их разотру.
— Зачем? — с любопытством спросила Ирма.
— Воспаление легких получить хочешь? Давай сюда ноги!
— Пожалуйста, — сказала Ирма и, скособочившись на сиденье, просунула ему одну ногу.
Предвкушая, что вот сейчас он сделает, наконец, что-то естественное и полезное, Виктор взял обеими руками эту тощую девчоночью ногу, мокрую и трогательную, и вознамерился было ее растирать — до красноты, до багровости, добрыми суровыми отцовскими руками, эту грязную костлявую ледышку, извечный проводник насморков, гриппов, катаров дыхательных путей и двусторонних пневмоний, — когда обнаружил, что его ладони холоднее ее ноги. По инерции он сделал несколько оглаживающих движений, затем осторожно отпустил ногу. Да ведь я же знал это, подумал он вдруг, я же знал это, еще когда стоял перед ними, знал, что здесь есть какой-то подвох, что детям ничего не грозит, никакие катары и воспаления, только мне не хотелось этого, а хотелось спасать, вырывать из когтей, гневаться справедливо, исполнять долг, и опять меня обвели вокруг пальца, я не знаю, как они это делают, но меня опять обвели вокруг пальца, и я опять дурак дураком, второй раз за этот день...
— Забери свою ногу, — сказал он Ирме.
Ирма забрала ногу и спросила:
— Мы куда — в санаторий едем?
— Да, — ответил Виктор и посмотрел на Голема — не заметил ли тот позора. Голем невозмутимо следил за дорогой, грузно расплывшись на водительском сиденье, седой, неряшливый, сутулый и всезнающий.
— А зачем? — спросила Ирма.
— Переоденешься в сухое и ляжешь в постель, — сказал Виктор.
— Вот еще! — сказала Ирма. — Что это ты придумал?
— Ладно, ладно... — пробормотал Виктор. — Дам тебе книжки, и будешь читать.
Действительно, на кой черт я ее туда везу? — подумал он. Диана... Ну, это мы посмотрим. Никаких выпивок, и вообще ничего такого, но как я ее повезу обратно? А, черт, возьму чью попало машину и отвезу... Хорошо бы сейчас чего-нибудь глотнуть.
— Голем... — начал было он, но спохватился. Дьявол, нельзя, неудобно.
— Да? — сказал Голем, не оборачиваясь.
— Нет, ничего, — вздохнул Виктор, уставясь на горлышко фляги, торчащее из кармана Големова плаща. — Ирма, — сказал он утомленно. — Что вы там делали на этом перекрестке?
— Мы думали туман, — ответила Ирма.
— Что?
— Думали туман, — повторила Ирма.
— Про туман, — поправил Виктор. — Или о тумане.
— Зачем это — про туман? — сказала Ирма.
— Думать — непереходный глагол, — объяснил Виктор. — Он требует предлогов. Вы проходили непереходные глаголы?
— Это когда как, — сказала Ирма. — Думать туман — это одно, а думать про туман — это совсем другое... и кому это нужно — думать про туман, — неизвестно.
Виктор вытащил сигарету и закурил.
— Погоди, — сказал он. — Думать туман — так не говорят, это неграмотно. Есть такие глаголы — непереходные: думать, бегать, ходить... Они всегда требуют предлога. Ходить по улице. Думать про... что-нибудь там...
— Думать глупости, — сказал Голем.
— Ну, это исключение, — сказал Виктор, несколько потерявшись.
— Ходить быстро, — сказал Голем.
— Быстро — это не существительное, — запальчиво сказал Виктор. — Не путайте ребенка, Голем.
— Папа, ты можешь не курить? — осведомилась Ирма.
Кажется, Голем издал какой-то звук, а может быть, это мотор чихнул на подъеме. Виктор смял сигарету и растоптал ее каблуком. Они поднимались к санаторию, а сбоку, из степи, навстречу дождю надвигалась плотная белесая стена.
— Вот тебе туман, — сказал Виктор. — Можешь его думать. А также нюхать, бегать и ходить.
Ирма хотела что-то сказать, но Голем перебил ее.
— Между прочим, — сказал он. — Глагол «думать» выступает как переходный также и в сложноподчиненных предложениях. Например: я думаю, что... и так далее.
— Это совсем другое дело, — возразил Виктор. Ему надоело. Ему очень хотелось курить и выпить. Он с вожделением поглядел на горлышко фляги. — Тебе не холодно, Ирма? — спросил он с неясной надеждой.
— Нет. А тебе?
— Познабливает, — признался Виктор.
— Надо выпить джину, — заметил Голем.
— Да, неплохо бы... А у вас есть?
— Есть, — сказал Голем. — Но мы уже почти приехали.
Джип вкатился в ворота, и тут началось то, о чем Виктор как-то не подумал. Первые струи тумана еще только начали просачиваться через решетку ограды, и видимость была прекрасная. На подъездной дорожке лежало тело в промокшей пижаме; лежало с таким видом, словно пребывало здесь уже много дней и ночей. Голем осторожно объехал его, миновал гипсовую вазу, украшенную незамысловатыми рисунками и соответствующими надписями, и приткнулся к стаду машин, сгрудившихся перед подъездом правого крыла. Ирма распахнула дверцу, и сейчас же испитая морда высунулась из окна ближайшей машины и проблеяла: «Деточка, хочешь, я тебе отдамся?» Виктор, обмирая, полез наружу. Ирма с любопытством озиралась. Виктор крепко взял ее за руку и повел к подъезду. На ступеньках сидели под дождем, обнявшись, две девки в белье и уличными голосами пели про жестокого аптекаря, — не отпускает героин. Узрев Виктора, они замолчали, но, когда он проходил мимо, одна из них попыталась ухватить его за брюки. Виктор втолкнул Ирму в вестибюль. Здесь было темно, окна занавешены, воняло табачным дымом и какой-то кислятиной, трещал проекционный аппарат, и на белой стене прыгали порнографические изображения. Виктор, стиснув зубы, шагал по чьим-то ногам, волоча за собой спотыкающуюся Ирму. Вслед неслась сердитая нецензурщина. Они выбрались из вестибюля, и Виктор пошел шагать через три ступеньки по ковровой лестнице. Ирма помалкивала, и он не рисковал взглянуть на нее.
На лестничной площадке его уже ждал с распростертыми объятьями синий и раздутый член парламента Росшепер Нант. «Виктуар! — просипел он. — Др-руг! — Тут он заметил Ирму и пришел в восторг. — Виктуар! И ты тоже!.. На малолетних малолеточек!..» Виктор зажмурился, крепко наступил ему на ногу и толкнул в грудь — Росшепер повалился спиной, опрокинув урну. Обливаясь потом, Виктор зашагал по коридору. Ирма неслышными прыжками неслась рядом. Он ткнулся в дверь Дианы — дверь была заперта, ключа не было. Он бешено застучал, и Диана немедленно откликнулась. «Пошел к чертовой матери! — заорала она яростно. — Импотент вонючий! Говнюк, дерьмо собачье!» — «Диана! — рявкнул Виктор. — Открывай!» Диана замолчала, и дверь распахнулась. Она стояла на пороге с импортным зонтиком наготове. Виктор отпихнул ее, втолкнул Ирму в комнату и захлопнул за собой дверь.
— А, это ты, — сказала Диана. — Я думала, опять Росшепер. — От нее пахло спиртным. — Господи, — сказала она. — Кого ты привел?
— Это моя дочь, — с трудом сказал Виктор. — Ее зовут Ирма. Ирма, это Диана.
Он смотрел на Диану в упор, с отчаянием и надеждой. Слава богу, кажется, она не была пьяна. Или сразу протрезвела.
— Ты с ума сошел, — сказала она тихо.
— Она промокла, — проговорил он. — Переодень ее в сухое, уложи в постель, и вообще...
— Я не лягу, — заявила Ирма.
— Ирма, — сказал Виктор. — Изволь слушаться, а то я сейчас кого-нибудь выпорю...
— Кое-кого здесь надо бы выпороть, — сказала Диана безнадежно.
— Диана, — сказал Виктор. — Я тебя прошу.
— Ладно, — сказала Диана. — Иди к себе. Разберемся.
Виктор с огромным облегчением вышел. Он отправился прямо в свою комнату, но и там не было покоя. Ему пришлось предварительно вышвырнуть в коридор разнежившуюся совершенно незнакомую парочку и испачканное постельное белье. Потом он запер дверь, повалился на голый матрас, закурил отсыревшую сигарету и стал думать, что же он натворил.
Глава седьмая
На другой день Виктор проснулся поздно, пора было обедать. Голова побаливала, но настроение оказалось неожиданно хорошим.
Вчера вечером, прикончив пачку сигарет, он спустился вниз, открыл дамской шпилькой чью-то машину, вывел Ирму через служебный вход и отвез ее к матери. Вначале они ехали молча. Он корчился от неприятнейших переживаний, а Ирма сидела рядом, чистенькая, опрятная, причесанная по последней моде — никаких косичек, — кажется даже с накрашенными губами. Ему очень хотелось завязать разговор, но начинать надо было с признания своей беспросветной глупости, а это казалось ему непедагогичным. Кончилось все тем, что Ирма вдруг ни с того ни с сего разрешила ему курить (при условии, если все окна будут открыты) и принялась рассказывать, как ей было интересно, как это похоже на то, что она читала раньше, но не очень верила, какой он молодец, что устроил ей это неожиданное и в высшей степени поучительное приключение, что он вообще довольно хороший, не разводит скуку и не болтает глупостей, что Диана — «почти наша», всех ненавидит, но жалко вот, что у нее мало знаний, и слишком уж она любит выпить, но это, в конце концов, не страшно, ты тоже любишь выпить, а ребятам ты понравился, потому что говорил честно, не притворялся каким-нибудь хранителем высшего знания, и правильно, потому что никакой ты не хранитель, и даже Бол-Кунац сказал, что в городе ты — единственный стоящий человек, если не считать, конечно, доктора Голема, но Голем, собственно, к городу не имеет никакого отношения, и потом, он не писатель, не выражает идеологии, а как ты считаешь, нужна идеология или лучше без нее, сейчас многие полагают, что будущее за деидеологизацией...
Получился прекрасный разговор, собеседники были полны уважения друг к другу, и, вернувшись в гостиницу (автомобиль он загнал в какой-то захламленный двор), Виктор уже считал, что быть отцом — не такое уж неблагодарное занятие, особенно если разбираешься в жизни и умеешь использовать даже теневые ее стороны в воспитательных целях. По этому поводу он выпил с Тэдди, который тоже был отцом и тоже интересовался воспитанием, ибо его первенцу было четырнадцать лет — тяжелый переломный возраст, ты еще со своей наплачешься... то есть это его первому внуку было четырнадцать лет, а воспитанием сына он не занимался потому, что сын свое детство провел в немецком концлагере. Детей бить нельзя, утверждал Тэдди. Их и без тебя будут всю жизнь колотить кому не лень, а если тебе хочется его ударить, дай лучше по морде самому себе, это будет полезнее.
После какой-то рюмки, однако, Виктор вспомнил, что Ирма ни словом не обмолвилась о его диком поведении у перекрестка, и пришел к выводу, что девчонка хитра и что вообще прибегать каждый раз к помощи любовницы, когда не знаешь, как выбраться из тяжелого положения, в которое сам же себя и загнал, — по меньшей мере нечестно. Эти соображения огорчили его, но тут пришел доктор Р. Квадрига и заказал свою обычную бутылку рома, и они выпили эту бутылку, после чего Виктору все опять стало представляться в радужном свете, потому что стало ясно, что Ирма попросту не хотела огорчать его, а это значит, что она уважает отца и, может быть, даже любит... Потом пришел еще кто-то и заказал еще что-то... Потом, вероятно, Виктор отправился спать... Вероятно... Надо полагать, что спать... Правда, сохранилось еще одно — отдельное — воспоминание: кафельный пол, сплошь залитый водой, — но что это был за пол и что это была за вода, вспомнить оказалось совершенно невозможно. И не надо...
Приведя себя в порядок, Виктор спустился вниз, взял у портье свежие газеты и поговорил с ним о проклятой погоде.
— Как я вчера? — спросил он небрежно. — Ничего?
— В общем, ничего, — сказал портье вежливо. — Счет вам Тэдди передаст.
— Ага, — сказал Виктор и, решив пока ничего не уточнять, пошел в ресторан.
Ему показалось, что торшеров в зале поубавилось. Черт возьми, испуганно подумал он. Тэдди еще не было. Виктор поклонился молодому человеку в очках и его спутнику, сел за свой столик и развернул газету. В мире все обстояло по-прежнему. Одна страна задерживала торговые суда другой страны, и эта другая страна посылала решительные протесты. Страны, которые нравились господину президенту, вели справедливые войны во имя своих наций и демократии. Страны, которые господину президенту почему-либо не нравились, вели войны захватнические и даже, собственно, не войны вели, а попросту производили бандитские, злодейские нападения. Сам господин президент произнес двухчасовую речь о необходимости раз и навсегда покончить с коррупцией и благополучно перенес операцию удаления миндалин. Знакомый критик — большая сволочь — восхвалял новую книгу Роц-Тусова, и это было загадочно, потому что книга получилась хорошая...
Подошел официант, новый какой-то, незнакомый, дружелюбно посоветовал взять устрицы, принял заказ, помахал салфеткой по столику и удалился. Виктор отложил газеты, закурил и, расположившись поудобнее, стал думать о работе. После хорошей выпивки ему всегда с удовольствием думалось о работе. Хорошо бы написать оптимистическую веселую повесть... О том, как живет на свете человек, любит свое дело, не дурак, любит друзей, и друзья его ценят, и о том, как ему хорошо, — славный такой парень, чудаковатый, остряк... Сюжета нет. А раз нет сюжета, значит, скучно. И вообще, если уж писать такую повесть, то надо разобраться, почему же этому хорошему человеку хорошо, и неизбежно придешь к выводу, что ему хорошо только потому, что у него любимая работа, а на все прочее ему наплевать. И тогда какой же он хороший человек, если ему на все наплевать, кроме любимой работы?.. Можно, конечно, написать про человека, смысл жизни которого состоит в любви к ближнему, и ему потому хорошо, что он любит ближних и любит свое дело, но о таком человеке уже писали пару тысяч лет назад господа Лука, Матфей, Иоанн и еще кто-то — всего четверо. Вообще-то их было гораздо больше, но только эти четверо писали в соответствии, остальные были лишены кто национального самосознания, кто права переписки... а человек, о котором они писали, был, к сожалению, полоумный... А вообще интересно было бы написать, как Христос приходит на Землю сегодня, не так, как писал Достоевский, а так, как писали эти Лука и компания... Христос приходит в генеральный штаб и предлагает: любите, мол, ближнего. А там, конечно, сидит какой-нибудь юдофоб...
— Вы разрешите, господин Банев? — пророкотал над ним приятный мужской голос.
Это был господин бургомистр собственной персоной. Не тот апоплексически-багровый, хрюкающий от нездорового удовольствия боров на обширном ложе господина Росшепера, а элегантно-округлый, идеально выбритый и безукоризненно одетый представительный мужчина со скромной орденской ленточкой в петлице и со щитком Легиона Свободы на левом плече.
— Прошу, — сказал Виктор без всякой радости.
Господин бургомистр сел, огляделся и сложил руки на столе.
— Я постараюсь не обременять вас долго своим присутствием, господин Банев, — сказал он, — и попытаюсь не портить вашу трапезу, однако же вопрос, с коим я намерен к вам обратиться, назрел уже достаточно для того, чтобы все мы, и большие, и малые, кому дороги честь и благополучие нашего города, были готовы отложить наши дела для его скорейшего и эффективнейшего разрешения.
— Я вас слушаю, — сказал Виктор.
— Мы встречаемся с вами здесь, господин Банев, в обстановке скорее неофициальной, ибо я, сознавая вашу занятость, не рискнул обеспокоить вас в часы вашей работы, особенно принимая во внимание специфику оной. Однако же я обращаюсь к вам сейчас как лицо вполне официальное — и от своего имени лично, и от имени муниципалитета в целом...
Официант принес устрицы и бутылку белого вина. Бургомистр подъятием пальца остановил его.
— Друг мой, — сказал он. — Полпорции китчинганской осетрины и рюмку мятной. Осетрину без соуса... Итак, я продолжаю, — сказал он, снова оборотившись к Виктору. — Боюсь, правда, что наш разговор трудно будет счесть застольной беседой, ибо речь пойдет о вещах и обстоятельствах не только печальных, но, я бы даже сказал, неаппетитных. Я намеревался поговорить с вами о так называемых мокрецах, об этой злокачественной опухоли, которая вот уже не первый год разъедает нашу несчастную округу.
— Да-да, — сказал Виктор. Ему стало интересно.
Бургомистр произнес негромкую, хорошо продуманную и стилистически совершенную речь. Он рассказал о том, как двадцать лет назад, сразу после оккупации, в Лошадиной Лощине был создан лепрозорий, карантинный лагерь для лиц, страдающих так называемой желтой проказой, или очковой болезнью. Собственно говоря, болезнь эта, как хорошо известно господину Баневу, появилась в нашей стране еще в незапамятные времена, причем, как показывают специальные исследования, особенно часто она почему-то поражала жителей именно нашей округи. Однако только благодаря усилиям господина президента на эту болезнь было обращено самое серьезное внимание, и лишь по его личному указанию несчастные, лишенные медицинского ухода, разбросанные ранее по всей стране, подвергаемые зачастую несправедливым гонениям со стороны отсталых слоев населения, а со стороны оккупантов — даже прямому истреблению, эти несчастные были, наконец, свезены в одно место и получили возможность сносного существования, приличествующего их положению. Все это не вызывает никаких возражений, и упомянутые меры могут только приветствоваться, однако, как это у нас иногда бывает, самые лучшие и благородные начинания обернулись против нас. Не будем сейчас искать виновных. Не будем заниматься расследованием деятельности господина Голема — деятельности, возможно, самоотверженной, но, однако же, чреватой, как теперь выяснилось, самыми неприятными последствиями. Не будем также заниматься преждевременным критиканством, хотя позиция некоторых достаточно высоких инстанций, упорно игнорирующих наши протесты, представляется лично нам загадочной. Перейдем к фактам... Бургомистр выпил рюмку мятной, вкусно закусил осетринкой, и голос его сделался еще более бархатистым — совершенно невозможно было представить себе, что он ставит на людей капканы. Он многословно выразил желание не задерживать внимание господина Банева на овладевших городом слухах, каковые слухи, он должен прямо признаться, есть результат недостаточно точного и единодушного исполнения всеми уровнями администрации предначертаний господина президента: мы имеем в виду чрезвычайно распространенное мнение о роковой роли так называемых мокрецов в резком изменении климата, об их ответственности за увеличение числа выкидышей и процента бесплодных браков, за гомерический исход из города некоторых домашних животных и за появление особой разновидности домашнего клопа, а именно — клопа крылатого...
— Господин бургомистр, — сказал со вздохом Виктор. — Должен вам признаться, что мне крайне трудно следить за вашими длинными периодами. Давайте говорить просто, как добрые сыновья одной нации. Давайте не будем говорить, о чем мы не будем говорить, и будем — о чем будем.
Бургомистр окинул его быстрым взглядом, что-то рассчитал, что-то сопоставил; черт его знает, что он там сопоставлял, но, наверное, все пошло в ход: и то, что Виктор пьянствовал с Росшепером, и то, что он вообще пьянствовал — шумно, на всю страну, и то, что Ирма — вундеркинд, и то, что есть на свете такая Диана, и еще, наверное, многое что — во всяком случае, лоску у господина бургомистра на глазах поубавилось, и он крикнул подать себе рюмку коньяку. Виктор тоже крикнул подать себе рюмку коньяку. Бургомистр хохотнул, оглядел совсем уже опустевший зал, легонько ударил кулаком по столу и сказал:
— Ладно, что нам с вами вилять, в самом деле. Жить в городе стало невозможно, скажите спасибо вашему Голему — кстати, вы знаете, что Голем — скрытый коммунист?.. Да-да, уверяю вас, есть материалы... он на ниточке висит, ваш Голем... Так вот я и говорю: детей развращают на глазах. Эти заразы просочились в школу и испортили ребятишек начисто... избиратели недовольны, некоторые город покидают, идет брожение, того и гляди начнутся самосуды, окружная администрация бездействует — вот такая у нас ситуация... — Он осушил рюмку. — Должен вам сказать, так я ненавижу эту мразь — зубами бы рвал, да тошнит. Вы не поверите, господин Банев, дошел до того, что капканы на них ставлю... Ну, развратили детей, ладно. Дети есть дети, их сколько ни развращай — им все мало. Но вы войдите в мое положение. Дожди эти все-таки их рук дело, не знаю, как это у них получается, но это так. Построили санаторий, целебные воды, роскошный климат, деньги греби лопатой. Сюда из столицы ездили, и чем все кончилось? Дождь, туманы, клиенты в насморке, дальше — больше, приезжает сюда известный физик... забыл его фамилию, ну, да вы, наверное, знаете... прожил две недели — готово: очковая болезнь, в лепрозорий его. Хорошенькая реклама для санатория! Потом еще случай, потом еще — и все, как ножом клиентов отрезало. Ресторан этот горит, отель горит, санаторий едва дышит — слава богу, нашелся дурак-тренер, привез сюда своих «Братьев по разуму»: тренирует команду-экстра для игры в дождливых странах... Ну и господин Росшепер, конечно, помогает в какой-то степени... Вы мне сочувствуете? Пробовал я договориться с этим Големом — как об стену горох: красный есть красный. Писал наверх — никаких результатов. Писал выше — ничего. Еще выше — отвечают, что приняли к сведению и дали делу ход вниз по инстанции... Ненавижу их, но переломил себя, поехал в лепрозорий сам. Пропустили. Просил, доказывал... До чего же гадкие типы! Моргают на тебя облезлыми своими глазами, как на воробья какого-нибудь, словно тебя здесь и нет... — Он наклонился к Виктору и прошептал: — Бунта боюсь, кровь прольется. Вы мне сочувствуете?
— Да, — сказал Виктор. — А при чем здесь я?
Бургомистр откинулся на спинку кресла, достал из алюминиевого футляра початую сигару, закурил.
— В моем положении, — сказал он, — остается одно: нажимать на все рычаги. Гласность нужна. Муниципалитет составил петицию в департамент здравоохранения, господин Росшепер подпишется, вы, я надеюсь, тоже, но это не бог весть что. Гласность нужна! Хорошая статья нужна, в столичной газете, и подписанная известным именем. Вашим именем, господин Банев! А материал животрепещущий — как раз для такого трибуна, как вы. Очень прошу. И от себя лично, и от муниципалитета, и от несчастных родителей... Добиться, чтобы лепрозорий убрали отсюда к чертовой бабушке! Куда угодно, но чтобы духу здесь мокрецового не было, заразы этой. Вот что я вам имел сказать.
— Да-да, понимаю, — сказал Виктор медленно. — Очень хорошо вас понимаю.
Хоть ты и скотина, думал он, хоть ты и боров, но понять тебя можно. Но что же это сделалось с мокрецами? Были тихие, сгорбленные, крались сторонкой, ничего о них такого не говорили, а говорили, будто воняет от них, будто заразные, будто здорово делают игрушки и вообще разные штуки из дерева... мать Фрэда говорила, помнится, что у них дурной глаз, что молоко от них киснет и что накличут они нам войну, мор и голод... А теперь сидят они за колючей проволокой, и что же они там у себя делают? Ох, много что-то они делают. И погоду они делают, и детей они переманивают (зачем?), и кошек они вывели (тоже зачем?), и клопы у них залетали...
— Вы, наверное, думаете, что мы сидим сложа руки, — сказал бургомистр. — Ни в коем случае. Но что мы можем? Готовлю я процесс против Голема. Господин санитарный инспектор Павор Сумман согласен быть консультантом. Будем упирать на то, что вопрос об инфекционности болезни еще отнюдь не решен, а Голем как скрытый коммунист этим пользуется. Это одно. Далее, пытаемся отвечать террором на террор. Городской Легион, наша гордость, ребята подобрались золотые, орлы... но это как-то не то. Указаний сверху ведь не поступает... Полиция в ложном положении оказывается... и вообще... Так что препятствуем как можем. Задерживаем грузы, которые идут к ним... частные, конечно, не продовольствие там, и не постельные принадлежности, а вот книги всякие, они их много выписывают... Вот сегодня задержали грузовик, и как-то легче на душе. Но это все мелочи, от тоски, а надо бы радикально...
— Так, — сказал Виктор. — Орлы, значит, золотые. Как его там... Фламенда?.. Ну, этот, племянник...
— Фламин Ювента, — сказал бургомистр. — Так точно, мой заместитель по Легиону, орел! Вы его уже знаете?
— Знаю немного, — сказал Виктор. — А книги-то зачем задерживать?
— Ну как зачем... Глупость это, конечно, но все мы люди, все мы человеки — накипает все-таки. И потом... — Бургомистр стыдливо заулыбался. — Чепуха, конечно, но ходят слухи, будто без книг они не могут... как нормальные люди без еды и прочего.
Наступило молчание. Виктор без аппетита ковырял бифштекс и размышлял. Я мало знаю о мокрецах, и то, что я знаю, не вызывает у меня к ним никаких симпатий. Может быть, дело в том, что я не очень-то любил их с детства. Но уж бургомистра и его банду я знаю хорошо — жир и сало нации, президентские холуи, черносотенцы... Нет, раз вы против мокрецов, значит, в мокрецах что-то есть... С другой стороны, статью написать можно, и даже самую разнузданную, все равно никто не рискнет меня напечатать, а бургомистр был бы доволен, и получил бы я с него шерсти клок, и мог бы жить здесь припеваючи... Кто из настоящих писателей может похвастаться, что живет припеваючи? Можно было бы здесь устроиться, получить синекуру, заделаться, например, каким-нибудь инспектором муниципалитета по городским пляжам и писать себе на здоровьице... про то, как хорошо жить хорошему человеку, который увлечен любимым делом... и выступить на эту тему перед вундеркиндами... Э, все дело в том, чтобы научиться утираться. Плюнули тебе в морду, а ты и утерся. Сначала со стыдом утерся, потом с недоумением, а там, глядишь, начнешь утираться с достоинством и даже получать от этого процесса удовольствие...
— Мы, конечно, ни в коей мере вас не торопим, — сказал бургомистр. — Вы человек занятой и так далее. Что-нибудь в пределах недельки, а? Материалы все мы вам предоставим, можем предоставить даже этакую схемку, планчик, по которому было бы желательно... а вы коснетесь опытной рукой, и все заиграет. И подписались бы под статьей три выдающихся сына нашего города — член парламента Росшепер Нант, знаменитый писатель Банев и государственный лауреат доктор Рем Квадрига...
Здорово работает, подумал Виктор. Вот у нас, у левых, такой настойчивости и в заводе нет. Тянули бы бодягу, ходили бы вокруг да около — не оскорбить бы человека, не оказать бы на него излишнего нажима, чтобы, упаси бог, не заподозрил бы в своекорыстных намерениях... «Выдающиеся сыновья!..» И ведь совершенно уверен, подлец, что статью я напишу и подпишу, что деваться мне некуда, что придется опальному Баневу поднять лапки и в поте души своей отработать свое безмятежное пребывание в родном городишке... Вот и насчет схемки ввернул... знаем мы, что это за схемка и какая это должна быть схемка, чтобы забрызганного президентскими слюнями Банева и сейчас напечатали. Да-а, господин Банев... коньячок любишь, девочек любишь, миноги маринованные с луком любишь, так люби и саночки возить...
— Я обдумаю ваше предложение, — сказал он, улыбаясь. — Замысел представляется мне достаточно интересным, но осуществление потребует некоторого напряжения совести. Вы ведь знаете, мы, писатели, народ неподкупный, действуем исключительно по велению совести. — Он безобразно, похабно подмигнул бургомистру.
Бургомистр гоготнул.
— А как же! «Совесть нации, точное зеркало» и прочее... Помню, как же... — Он снова наклонился к Виктору с видом заговорщика. — Прошу вас завтра ко мне, — пророкотал он. — Исключительно свои подберутся. Только чур без жен. А?
— Вот здесь, — сказал Виктор, вставая, — я вынужден прямо и решительно отклонить ваше предложение. Меня ждут дела. — Он опять похабно подмигнул. — В санатории.
Они расстались почти приятелями. Писатель Банев был зачислен в состав городской элиты, и, чтобы привести в порядок потрясенные такой честью нервы, ему пришлось вылакать фужер коньяку, едва спина господина бургомистра скрылась за дверью. Можно, конечно, уехать отсюда к чертовой матери, думал Виктор. За границу меня не выпустят, да и не хочу я за границу, чего мне там делать, везде одно и то же. Но и у нас в стране найдется десяток мест, где можно укрыться и отсидеться. Он представил себе солнечный край, буковые рощи, пьянящий воздух, молчаливых фермеров, запахи молока и меда... и навоза, и комары... и как воняет отхожее место, и скучища, каждый вечер скучища... и древние телевизоры, и местная интеллигенция: шустрый поп-бабник и сильно пьющий самогон учитель... А впрочем, что там говорить, есть, есть куда ехать. Но ведь им только и надо, чтобы я уехал, чтобы скрылся с глаз долой, забился в нору, причем сам, без принуждения, потому что ссылать меня хлопотно, шум пойдет, разговоры... вот ведь в чем вся беда: они же будут очень довольны — уехал, заткнулся, забыт, перестал бренчать...
Виктор расплатился, поднялся к себе в номер, надел плащ и вышел под дождь. Ему вдруг очень захотелось снова повидать Ирму, поговорить с ней о прогрессе, разъяснить, почему он так много пьет (а действительно, почему я так много пью?), и, может быть, Бол-Кунац окажется там, а уж Лолы наверняка не будет... Улицы были мокрые, серые, пустые, в палисадниках тихо гибли от сырости яблони. Виктор впервые обратил внимание на то, что некоторые дома заколочены. Городок все-таки сильно переменился — покосились заборы, под карнизами высыпала белая плесень, вылиняли краски, а на улицах безраздельно царил дождь. Дождь падал просто так, дождь сеялся с крыш мелкой водяной пылью, дождь собирался на сквозняках в туманные крутящиеся столбы, волочащиеся от стены к стене, дождь с урчанием хлестал из ржавых водосточных труб, дождь разливался по мостовой и бежал по промытым между булыжниками руслам. Черно-серые тучи медленно ползли над самыми крышами. Человек был незваным гостем на улицах, и дождь его не жаловал.
Виктор вышел на городскую площадь и увидел людей. Они стояли под навесом на крыльце полицейского управления — двое полицейских в форменных плащах и маленький чумазый парнишка в промасленном комбинезоне. Перед крыльцом, левыми колесами на тротуаре, громоздился неуклюжий автофургон с брезентовым верхом. Один из полицейских был полицмейстер; выпятив могучую челюсть, он глядел в сторону, а парнишка, отчаянно жестикулируя, что-то доказывал ему плаксивым голосом. Другой полицейский тоже молчал с недовольным видом и сосал сигарету. Виктор приближался к ним, и шагов за двадцать до крыльца ему стало слышно, что говорит парень. Парень кричал:
— А я-то здесь при чем? Правил я не нарушал? Не нарушал. Бумаги у меня в порядке? В порядке. Груз правильный, вот накладная. Да что я, первый раз здесь езжу, что ли?..
Полицмейстер заметил Виктора, и лицо его приняло чрезвычайно неприязненное выражение. Он отвернулся и, словно бы не видя парнишки, сказал полицейскому:
— Значит, здесь будешь стоять. Смотри, чтобы все было в порядке. И в кабину не залезай, а то все растащат. И никого к машине не подпускай. Понял?
— Понял, — сказал полицейский. Он был очень недоволен.
Начальник полиции спустился с крыльца, сел в свой автомобиль и уехал. Чумазый шоферишка со злостью плюнул и воззвал к Виктору:
— Ну хоть вы скажите, виноват я или нет? — Виктор приостановился, и парня это воодушевило. — Еду нормально. Везу книги в спецзону. Тыщу раз уже возил. Теперь, значит, останавливают, приказывают ехать в полицию. За что? Правил я не нарушал? Не нарушал. Бумаги в порядке? В порядке, вот накладная. Лицензию отобрали, чтобы не сбежал. А куда мне бежать?
— Хватит тебе орать, — сказал полицейский.
Парень живо к нему обернулся.
— Так что я сделал? Скажите, я скорость превысил? Не превысил. С меня же за простой вычтут. И документ вот отобрали...
— Разберутся, — сказал полицейский. — Чего ты, в самом деле, расстраиваешься? Пойди вон в трактир, твое дело маленькое.
— Э-эх, начальнички-и! — вскричал парень, с размаху напяливая на всклокоченную голову картуз. — Нигде правды нету! Налево ездишь — задерживают, направо ездишь — опять задерживают. — Он спустился было с крыльца, но остановился и сказал полицейскому просительно: — Может, штраф возьмете или как-нибудь?
— Иди-иди, — проговорил полицейский.
— Так мне же премию обещали за срочность! Всю ночь гнал...
— Иди, говорю! — сказал полицейский.
Парень снова плюнул, подошел к своему фургону, два раза лягнул передний скат, потом вдруг ссутулился и, сунув руки в карманы, почесал через площадь.
Полицейский посмотрел на Виктора, посмотрел на грузовик, посмотрел на небо, сигарета у него погасла, он выплюнул окурок и, на ходу отгибая капюшон, ушел в управление.
Виктор постоял некоторое время, затем медленно двинулся вокруг грузовика. Грузовик был здоровенный, мощный, раньше на таких возили мотопехоту. Виктор огляделся. В нескольких метрах перед грузовиком, свернув набок переднее колесо, мокнул под дождем полицейский «харлей», а больше машин поблизости не было. Догнать они меня догонят, подумал Виктор, но хрен они меня остановят. Ему стало весело. А какого черта, подумал он. Известный писатель Банев, снова напившись пьян, угнал в целях развлечения чужую машину; к счастью, обошлось без жертв... Он понимал, что все обстоит не так просто, что не он будет первый, кто доставляет властям благовидный предлог упрятать беспокойного человека в кутузку, но не хотелось раздумывать, хотелось повиноваться импульсу. В крайнем случае напишу гаду статью, подумал он мельком.
Он быстро открыл дверцу кабины и сел за руль. Ключа не было, пришлось оборвать провода зажигания и соединить их накоротко. Когда мотор уже завелся, Виктор, прежде чем захлопнуть дверцу, поглядел назад, на крыльцо управления. Там стоял давешний полицейский все с тем же недовольным выражением лица и с сигаретой на губе. Заметно было, что он все видит, но ничего еще не понимает. Виктор захлопнул дверцу, аккуратно съехал на мостовую, переключил скорость и рванулся в ближайший проезд.
Было очень хорошо гнать по пустым, по заведомо пустым улицам, подымая колесами водопады из глубоких луж, ворочать тяжелый руль, наваливаясь всем телом, — мимо консервного завода, мимо парка, мимо стадиона, где «Братья по разуму», словно мокрые механизмы, все пинали и пинали свои мячи, и дальше, по шоссе, по рытвинам, подпрыгивая на сиденье и слыша, как сзади в кузове каждый раз тяжело ухает плохо закрепленный груз. В зеркальце заднего вида погоня не обнаруживалась, да и вряд ли можно было ее заметить так скоро за таким дождем. Виктор чувствовал себя очень молодым, очень кому-то нужным и даже пьяным. С потолка кабины ему подмигивали красотки, вырезанные из журналов, в «бардачке» он нашел пачку сигарет, и ему было так хорошо, что он чуть не проскочил перекресток, но вовремя притормозил и свернул по стрелке указателя: «ЛЕПРОЗОРИЙ — 6 км». Здесь он почувствовал себя первооткрывателем, потому что ни разу еще не ездил и не ходил по этой дороге. А дорога оказалась хорошая, не в пример муниципальному шоссе — сначала очень ровный ухоженный асфальт, а потом даже бетонка, и, когда он увидел бетонку, он сразу вспомнил про проволоку и про солдат, а еще через пять минут он все это увидел.
Проволочная ограда в один ряд тянулась в обе стороны от бетонки и пропадала за дождем. Дорогу перегораживали высокие ворота с караульной будкой, дверь будки была распахнута, и на пороге уже стоял солдат в каске, в сапогах и в плащ-накидке, из-под которой высовывался ствол автомата. Еще один солдат, без каски, глядел в окошечко. «Никогда я не был в лагерях, — пропел Виктор, — но не говорите: слава богу...» Он сбросил газ и затормозил перед самыми воротами. Солдат вышел из будки и подошел к нему — молоденький такой, веснушчатый солдатик, всего лет восемнадцати.
— Здравствуйте, — сказал он. — Что это вы так припоздали?
— Да вот, обстоятельства, — сказал Виктор, дивясь такому либерализму.
Солдатик оглядел его и вдруг подобрался.
— Ваши документы, — сказал он сухо.
— Какие там документы, — сказал Виктор весело. — Я же говорю — обстоятельства!
Солдат поджал губы.
— Вы что привезли? — спросил он.
— Книги, — сказал Виктор.
— А пропуск есть?
— Конечно, нет.
— Ага, — сказал солдат, и лицо его прояснилось. — То-то я гляжу... Тогда подождите. Тогда подождать вам придется.
— Имейте в виду, — сказал Виктор, подняв указательный палец. — За мною может быть погоня.
— Ничего, я быстро, — сказал солдат и, придерживая на груди автомат, забухал сапогами к караулке.
Виктор вылез из кабины и, стоя на подножке, поглядел назад. Ничего не было видно за дождем. Тогда он вернулся за руль и закурил. Было очень забавно. Впереди, за проволокой и за воротами, тоже крутился дождь, там угадывались какие-то темные сооружения — то ли дома, то ли башни, но разобрать что-нибудь определенно было невозможно. Неужели не пригласят посмотреть? — подумал Виктор. Свинство будет, если не пригласят. Можно, правда, попытаться воззвать к Голему, он сейчас где-нибудь здесь... Так и сделаю, подумал он. Зря я, что ли, геройствовал...
Солдатик снова вышел из караулки, а за ним выскочил старый знакомец, прыщавый мальчик-нигилист в одних трусах, очень сейчас веселый и безо всяких следов всемирной тоски. Обогнав солдата, он вспрыгнул на подножку, заглянул в кабину, узнал, ахнул и засмеялся.
— Здравствуйте, господин Банев! Это вы? Вот здорово... Вы ведь книги привезли? А мы ждем-ждем...
— Ну что, все в порядке? — спросил подошедший солдатик.
— Да, это наша машина.
— Тогда загоняйте, — сказал солдатик. — А вам, сударь, придется выйти и подождать.
— Я хотел бы повидать доктора Голема, — сказал Виктор.
— Можно вызвать сюда, — предложил солдатик.
— Гм, — сказал Виктор и выразительно поглядел на мальчика. Мальчик виновато развел руками.
— У вас пропуска нет, — объяснил он. — А без пропуска они никого не пускают. Мы бы с радостью...
Ничего не оставалось, пришлось вылезать под дождь. Виктор соскочил на дорогу и, подняв капюшон, смотрел, как распахнулись ворота, грузовик дернулся и рывками заполз за ограду. Потом ворота закрылись. Сквозь шум дождя Виктор еще некоторое время слышал завывание двигателя и шипение тормозов, потом ничего не стало слышно, кроме шороха и плеска. Вот так так, подумал Виктор. А я? Он ощутил разочарование. Только теперь он понял, что совершал свои подвиги не бескорыстно, что он надеялся многое увидеть и многое понять... проникнуть, так сказать, в эпицентр. Ну и черт с вами, подумал он. Он поглядел вдоль бетонки. До перекрестка шесть километров, и от перекрестка до города километров двадцать. Можно, конечно, от перекрестка до санатория — два километра. Свиньи неблагодарные... Под дождем... Тут он заметил, что дождь ослабел. И на том спасибо, подумал он.
— Так вызвать вам господина Голема? — спросил солдат.
— Голема? — Виктор оживился. Вообще неплохо бы прогнать старого хрыча под дождем взад и вперед, и потом у него — машина. И фляга. — А что же, вызовите.
— Это можно, — сказал солдатик. — Вызовем. Только навряд он выйдет, обязательно скажет, что занят.
— Ничего, ничего, — сказал Виктор. — Вы ему скажите, что Банев спрашивает.
— Банев? Ладно, скажу. Только он все равно не выйдет. Ну, да мне нетрудно. Банев, значит... — И солдатик ушел, симпатичный такой солдатик, ласковый, сплошные веснушки под каской.
Виктор закурил сигарету, и тут раздался треск мотоциклетного двигателя. Из туманной пелены на сумасшедшей скорости выскочил «харлей» с коляской, подлетел вплотную к воротам и остановился. В седле сидел тот самый полицейский с недовольным лицом, и еще один, до глаз закутанный в брезент, сидел в коляске. Сейчас начнется, подумал Виктор, надвигая капюшон поглубже. Но это не помогло. Полицейский с недовольным лицом слез с мотоцикла, подошел к Виктору и рявкнул:
— Где грузовик?
— Какой грузовик? — изумленно озираясь, сказал Виктор, чтобы выиграть время.
— А вы не прикидывайтесь! — заорал полицейский. — Я вас видел! Вы под суд пойдете! Угон арестованной машины!
— Вы на меня не орите, — возразил Виктор с достоинством. — Что за хамство? Я буду жаловаться.
Второй полицейский, разматывая на ходу брезентовые покровы, подошел и спросил:
— Тот?
— Ясно, тот! — сказал полицейский с недовольным лицом, извлекая из кармана наручники.
— Но-но-но! — сказал Виктор, отступая на шаг. — Это произвол! Как вы смеете?
— Не отягчайте вины сопротивлением, — посоветовал второй полицейский.
— А я ни в чем не виноват, — нагло заявил Виктор и сунул руки в карманы. — Вы меня с кем-то путаете, ребята.
— Вы угнали грузовик, — сказал второй полицейский.
— Какой грузовик? — вскричал Виктор. — При чем здесь грузовик? Я пришел сюда в гости к господину Голему, главному врачу. Спросите у охраны. При чем здесь какой-то грузовик?
— А может быть, не тот? — усомнился второй полицейский.
— Ну как не тот! — возразил полицейский с недовольным лицом. Держа наготове наручники, он надвинулся на Виктора. — А ну, давай руки! — сказал он деловито.
В этот момент дверь караулки хлопнула, и высокий пронзительный голос прокричал:
— Прекратить скопление!
Виктор и полицейские вздрогнули. На пороге караулки стоял веснушчатый солдатик, выставив из-под накидки автомат.
— Отойти от ворот! — пронзительно крикнул он.
— Ты, там, потише! — сказал полицейский с недовольным лицом. — Здесь полиция.
— Ска-апление у ворот спецзоны более одного постороннего человека запрещается! После третьего предупреждения стреляю! Отойти от ворот!
— Давайте-давайте, отходите, — озабоченно сказал Виктор, тихонько поталкивая в грудь обоих полицейских. Полицейский с недовольным лицом растерянно поглядел на него, отвел его руку и шагнул к солдату.
— Слушай, парень, ты что, сдурел? — сказал он. — Этот тип угнал грузовик...
— Никаких грузовиков! — протяжно и пронзительно проорал симпатичный ласковый солдатик. — Па-аследнее предупреждение! Двоим отойти на сто метров от ворот!
— Слушай, Рох, — сказал второй полицейский. — Давай отойдем, ну их к богу. Никуда он от нас не денется.
Полицейский с недовольным лицом, багровый от негодования, открыл было снова рот, но тут в дверях караулки появился толстый сержант с обкусанным бутербродом в одной руке и со стаканом в другой.
— Рядовой Джура, — сказал он, жуя. — Почему не открываете огонь?
На веснушчатом лице под каской появилось выражение озверелости. Полицейские бросились к мотоциклу, оседлали его, развернулись и мимо Виктора, принявшего позу регулировщика, ринулись прочь. Багровый полицейский прокричал ему что-то неслышное за треском мотора. Отъехав шагов на пятьдесят, они остановились.
— Близко, — сказал сержант с неодобрением. — Что же ты смотришь? Близко ведь!
— Дальше! — пронзительным голосом завопил солдатик, взмахивая автоматом.
Полицейские отъехали дальше, и их не стало видно.
— Повадились посторонние толпиться у ворот, — сообщил сержант солдатику, глядя на Виктора. — Ну ладно, продолжай нести службу. — Он вернулся в караулку, а веснушчатый солдатик, понемногу остывая, несколько раз прошелся взад-вперед перед воротами.
Выждав несколько минут, Виктор осторожно осведомился:
— Прошу прощения, как там насчет доктора Голема?
— Нет его, — буркнул солдатик.
— Какая жалость, — сказал Виктор. — Тогда я пойду, пожалуй... — Он посмотрел в туман и дождь, где скрывались полицейские.
— Как так — пойдете? — встревоженно сказал солдатик.
— А что, нельзя? — спросил Виктор тоже встревоженно.
— Почему нельзя, — сказал солдатик. — Я насчет грузовика. Вы уйдете, а грузовик как же? Грузовики от ворот положено уводить.
— А я здесь при чем? — спросил Виктор, тревожась все больше.
— Как так — при чем? Вы его привели, вы его... это... Всегда же так, а как же?
Черт, подумал Виктор. Куда я его дену?.. С расстояния в сто метров доносился треск мотоциклетного мотора, работающего на холостых оборотах.
— Вы его в самом деле угнали? — спросил солдатик с любопытством.
— Ну да! Полиция задержала шофера, а я, дурак, решил помочь...
— Да-а, — сочувственно протянул солдатик. — Прямо и не знаю, что вам посоветовать.
— А если я сейчас, скажем, пойду себе? — вкрадчиво спросил Виктор. — Стрелять не будете?
— Не знаю, — честно признался солдатик. — Вроде бы не положено. Спросить?
— Спросите, — сказал Виктор, соображая, успеет он удрать за пределы видимости или нет.
В эту минуту за воротами раздался гудок. Ворота растворились, и из зоны медленно выкатился злосчастный автофургон. Он остановился рядом с Виктором, дверца распахнулась, и Виктор увидел, что за рулем сидит уже не мальчик, как он ожидал, а лысый сутулый мокрец и смотрит на него. Виктор не двинулся с места, и тогда мокрец снял с руля руку в черной перчатке и приглашающе похлопал по сиденью рядом с собой. Соизволили снизойти, горько подумал Виктор. Солдатик радостно сказал:
— Ну вот и хорошо, вот все и устроилось, поезжайте с богом.
У Виктора мелькнула мысль, что раз уж мокрец намерен сам доставить грузовик в город или куда там еще, словом, намерен сам иметь дело с полицией, то хорошо было бы тут же распрощаться и дунуть прямо через поле в санаторий, в обход засевшего в засаде «харлея».
— Там впереди полиция, — сказал он мокрецу.
— Ничего, садитесь, — сказал мокрец.
— Дело в том, что я украл этот грузовик из-под ареста.
— Я знаю, — терпеливо сказал мокрец. — Садитесь.
Момент был упущен. Виктор вежливо и сердечно попрощался с солдатиком, забрался на сиденье и захлопнул дверцу. Грузовик тронулся, и через минуту они увидели «харлей». «Харлей» стоял поперек шоссе, оба полицейских стояли рядом и делали жесты — к обочине. Мокрец затормозил, выключил двигатель и, высунувшись из кабины, сказал:
— Уберите мотоцикл, вы загородили дорогу.
— А ну, к обочине! — скомандовал полицейский с недовольным лицом. — И предъявите документы.
— Я еду в полицейское управление, — сказал мокрец. — Может быть, поговорим там?
Полицейский несколько растерялся и проворчал что-то вроде «знаем мы вас». Мокрец спокойно ждал.
— Ладно, — сказал, наконец, полицейский. — Только машину поведу я, а этот пусть перейдет в мотоцикл.
— Пожалуйста, — согласился мокрец. — Но, если можно, в мотоцикле поеду я.
— Еще лучше, — проворчал полицейский с недовольным лицом. У него даже лицо просветлело. — Вылезайте.
Они поменялись местами. Полицейский, зловеще покосившись на Виктора, принялся ерзать и изгибаться на сиденье, поправляя плащ, а Виктор, косясь на полицейского, смотрел, как мокрец, еще сильнее сутулясь и косолапя, похожий со спины на огромную тощую обезьяну, идет к мотоциклу и забирается в коляску. Дождь снова хлынул как из ведра, и полицейский включил дворники. Кортеж двинулся.
Хотел бы я знать, чем все это кончится, с некоторой томительностью подумал Виктор. Смутную надежду, впрочем, подавало намерение мокреца явиться в полицию. Обнаглел мокрец нынешний, изнахалился... Но штраф, во всяком случае, с меня сдерут, этого не миновать. Чтобы полиция да потеряла случай содрать с человека штраф... А, плевать я хотел, все равно придется уносить отсюда ноги. Все хорошо. По крайней мере, душу отвел... Он вытащил пачку сигарет и предложил полицейскому. Полицейский негодующе хрюкнул, но взял. Зажигалка у него не работала, и пришлось ему хрюкнуть еще раз, когда Виктор поднес ему свою. Вообще его можно было понять, этого немолодого дядьку, лет сорока пяти, наверное, а все ходит в младших полицейских, очевидно, из бывших коллаборационистов: не тех сажал и не ту задницу лизал, да и где ему в задницах разбираться — та или не та... Полицейский курил, и вид у него был уже менее недовольный: дела его оборачивались к лучшему. Эх, бутылку бы мне сюда, подумал Виктор. Дал бы ему хлебнуть, рассказал бы ему пару ирландских анекдотов, поругал бы начальство, у которого сплошь любимчики верховодят, студентов бы обложил, — глядишь, и оттаял бы человек.
— Надо же, какой дождь хлещет, — сказал Виктор.
Полицейский хрюкнул довольно нейтрально, без озлобления.
— А ведь какой раньше здесь климат был, — продолжал Виктор. Тут его осенило. — И вот заметьте: у них там в лепрозории дождя нет, а как подъезжает человек к городу, так сразу ливень.
— Да уж, — сказал полицейский. — Они там в лепрозории ловко устроились.
Контакт налаживался. Поговорили о погоде — какая она была и какой, черт подери, стала. Выяснили общих знакомых в городе. Поговорили о столичной жизни, о мини-юбках, о язве гомосексуализма, об импортном бренди и о контрабандных наркотиках. Естественно, отметили, что порядка не стало — не то что до войны или, скажем, сразу после. Что полицейский — собачья должность, хотя и пишут в газетах: добрые, мол, и строгие стражи порядка, незаменимая шестерня государственного механизма. А пенсионный возраст увеличивают, пенсии уменьшают, за ранение на посту дают гроши, да еще вот теперь оружие отобрали, — и кто при таких условиях будет лезть из шкуры... Словом, обстановка создалась такая, что еще бы пару глотков, и полицейский сказал бы: «Ладно, парень, бог с тобой. Я тебя не видел, и ты меня не видел». Однако пары глотков не было, а момент для вручения красненькой не успел созреть, так что, когда грузовик подкатил к подъезду полицейского управления, полицейский снова поугрюмел и сухо предложил Виктору следовать за ним и поторапливаться.
Мокрец отказался давать объяснения дежурному и потребовал, чтобы их немедленно провели к начальнику полиции. Дежурный ему ответил, что пожалуйста, начальник лично вас, вероятно, примет, а что касается вот этого господина, то он обвиняется в угоне машины, к начальнику ему идти незачем, а нужно его допросить и составить на него соответствующий протокол. Нет, твердо и спокойно сказал мокрец, ничего этого не будет, ни на какие вопросы господину Баневу отвечать не придется, и никаких протоколов господин Банев подписывать не станет, к чему имеются обстоятельства, касающиеся только господина полицмейстера. Дежурный, которому было безразлично, пожал плечами и отправился доложить. Пока он докладывал, появился шоферишка в замасленном комбинезоне, который ничего не знал и был сильно поддавши, так что сразу принялся кричать о справедливости, невиновности и прочих страшных вещах. Мокрец осторожно взял у него накладную, которой тот размахивал, примостился на барьере и подписал ее по всей форме. Шофер от изумления замолчал, и тут мокреца с Виктором пригласили к начальству.
Полицмейстер встретил их сурово. На мокреца он глядел с неудовольствием, а на Виктора избегал глядеть и вовсе.
— Что вам угодно? — спросил он.
— Разрешите присесть? — осведомился мокрец.
— Да, прошу, — вынужденно сказал полицмейстер после небольшой паузы.
Все сели.
— Господин полицмейстер, — произнес мокрец. — Я уполномочен заявить вам протест против вторичного незаконного задержания грузов, адресованных лепрозорию.
— Да, я слышал об этом, — сказал полицмейстер. — Водитель был пьян, мы вынуждены были его задержать. Думаю, что в ближайшие дни все разъяснится.
— Вы задержали не водителя, а груз, — возразил мокрец. — Однако это не столь уже существенно. Благодаря любезности господина Банева груз был доставлен лишь с небольшим опозданием, и вы должны быть признательны присутствующему здесь господину Баневу, ибо существенное опоздание груза по вашей, господин полицмейстер, вине могло бы послужить для вас источником крупных неприятностей.
— Это забавно, — сказал полицмейстер. — Я не понимаю и не желаю понимать, о чем идет речь, потому что, как должностное лицо, я не потерплю угроз. Что же касается господина Банева, то на этот счет существует уголовное законодательство, где такие случаи предусмотрены. — Он явно отказывался смотреть на Виктора.
— Я вижу, вы действительно не понимаете своего положения, — сказал мокрец. — Но я уполномочен довести до вашего сведения, что в случае нового задержания наших грузов вы будете иметь дело с генералом Пфердом.
Наступило молчание. Виктор не знал, кто такой генерал Пферд, но зато полицмейстеру это имя было явно знакомо.
— По-моему, это угроза, — сказал он неуверенно.
— Да, — согласился мокрец. — Причем угроза более чем реальная.
Полицмейстер порывисто поднялся. Виктор с мокрецом тоже.
— Я приму к сведению все, что услышал сегодня, — объявил полицмейстер. — Ваш тон, сударь, оставляет желать лучшего, однако я обещаю лицам, уполномочившим вас, что разберусь и, коль скоро обнаружатся виновные, накажу их. Это в полной мере касается и господина Банева.
— Господин Банев, — сказал мокрец, — если у вас будут неприятности с полицией по поводу этого инцидента, немедленно сообщите господину Голему. До свидания, — сказал он полицмейстеру.
— Всего хорошего, — ответствовал тот.
Глава восьмая
В восемь вечера Виктор спустился в ресторан и направился было прямо к своему столику, где уже сидела обычная компания, но его окликнул Тэдди.
— Здорово, Тэдди, — сказал Виктор, привалившись к стойке. — Как дела? — Тут он вспомнил. — А! Счет... Сильно я вчера?
— Счет — ладно, — проворчал Тэдди. — Не так уж и много — разбил зеркало и своротил рукомойник. А вот полицмейстера ты помнишь?
— А что такое? — удивился Виктор.
— Так я и знал, что ты не упомнишь, — сказал Тэдди. — Глаза у тебя были, брат, что у вареного порося. Ничего не соображал... Так вот ты, — он уставил Виктору в грудь указательный палец, — запер его, беднягу, в сортирной кабинке, припер дверцу метлой и не выпускал. А мы-то не знали, кто там, он только что пришел, мы думали, это Квадрига. Ну, думаем, ладно, пусть посидит... А потом ты его оттуда вытащил, стал кричать: ах, бедный, весь испачкался! — и совать его головой в рукомойник. Рукомойник своротил, и еле мы тебя, брат, оттащили.
— Серьезно? — сказал потрясенный Виктор. — Ну и ну. То-то он сегодня на меня весь день волком смотрит.
Тэдди сочувственно покивал.
— Да, черт возьми, неудобно, — проговорил Виктор. — Извиниться надо бы... Как же он мне позволил? Ведь крепкий еще мужчина...
— Я боюсь, не пришили бы тебе дело, — сказал Тэдди. — Сегодня утром тут уже ходил один легавый, снимал показания... шестьдесят третья статья тебе обеспечена — оскорбительные действия при отягчающих обстоятельствах. А может и того хуже. Террористический акт. Понимаешь, чем пахнет? Я бы на твоем месте... — Тэдди помотал головой.
— Что? — спросил Виктор.
— Говорят, сегодня к тебе бургомистр приходил, — сказал Тэдди.
— Да.
— Ну и что он?
— Да чепуха. Хочет, чтобы я статью написал. Против мокрецов.
— Ага! — сказал Тэдди и оживился. — Ну, тогда и в самом деле чепуха. Напиши ты ему эту статью, и все в порядке. Если бургомистр будет доволен, полицмейстер и пикнуть не посмеет, можешь его тогда каждый день в унитаз заталкивать. Он у бургомистра вот где... — Тэдди показал громадный костлявый кулак. — Так что все в порядке. Давай я тебе по этому поводу налью за счет заведения. Очищенной?
— Можно и очищенной, — сказал Виктор задумчиво.
Визит бургомистра представился ему в совсем новом свете. Вот как они меня, подумал Виктор. Да-а... Либо убирайся, либо делай что велят, либо мы тебя скрутим. Между прочим, убраться тоже будет нелегко. Террористический акт, разыщут. Экий ты, братец, алкоголик, смотреть противно. И ведь не кого-нибудь, а полицмейстера. Честно говоря, задумано и выполнено неплохо... Он не помнил ничего, кроме кафельного пола, залитого водой, но очень хорошо представлял себе всю сцену. Да, Виктор Банев, любимый ты мой человек, порося ты мое вареное, оппозиционер кухонный, и даже не кухонный — прибанный, любимец господина президента... да, видно, пришла и тебе пора, так сказать, продаваться... Роц-Тусов, человек опытный, по этому поводу говорит: продаваться надо легко и дорого — чем честнее твое перо, тем дороже оно обходится власть имущим, так что и продаваясь ты наносишь ущерб противнику, и надо стараться, чтобы ущерб этот был максимальным... Виктор опрокинул рюмку очищенной, не испытав при этом никакого удовольствия.
— Ладно, Тэдди, — сказал он. — Спасибо. Давай счет. Много получилось?
— Твой карман выдержит, — ухмыльнулся Тэдди. Он достал из кассы листок бумаги. — Следует с тебя: за зеркало туалетное — семьдесят семь, за рукомойник фарфоровый большой — шестьдесят четыре, всего, сам понимаешь, сто сорок один. А торшер мы списали на ту драку... Одного не понимаю, — продолжал он, следя, как Виктор отсчитывает деньги. — Чем это ты зеркало раскокал? Здоровенное зеркало, в два пальца толщиной. Головой ты в него бился, что ли?
— Чьей? — хмуро спросил Виктор.
— Ладно, не горюй, — сказал Тэдди, принимая деньги. — Напишешь статеечку, реабилитируешься, гонорарчик отхватишь — вот все и окупится... Налить еще?
— Не надо, потом... Я еще подойду, когда поужинаю, — сказал Виктор и пошел на свое место.
В ресторане все было как обычно — полутьма, запахи, звон посуды на кухне; очкастый молодой человек с портфелем, спутником и бутылкой минеральной воды; согбенный доктор Р. Квадрига; прямой и подтянутый, несмотря на насморк, Павор; расплывшийся в кресле Голем с разрыхленным носом спившегося пророка. Официант.
— Миноги, — сказал Виктор. — Бутылку пива. И чего-нибудь мясного.
— Доигрались, — сказал Павор с упреком. — Говорил я вам: бросьте пьянствовать.
— Когда это вы мне говорили? Не помню.
— А до чего ты доигрался? — осведомился доктор Р. Квадрига. — Убил, наконец, кого-нибудь?
— А ты тоже ничего не помнишь? — спросил его Виктор.
— Это насчет вчерашнего?
— Да, насчет вчерашнего... Напился, как зюзя, — сказал Виктор, обращаясь к Голему, — загнал господина полицмейстера в клозет...
— А-а! — сказал Р. Квадрига. — Это все вранье. Я так и сказал следователю. Сегодня утром ко мне приходил следователь. Понимаете, изжога зверская, голова трещит, сижу, смотрю в окно, и тут является эта дубина и начинает шить дело...
— Как вы сказали? — спросил Голем. — Шить?
— Ну да, шить, — сказал Р. Квадрига, протыкая воображаемой иглой воображаемую материю. — Только не штаны, а дело... Я ему прямо сказал: все вранье, вчера я весь вечер просидел в ресторане, все было тихо, прилично, как всегда, никаких скандалов — словом, скучища... Обойдется, — ободряюще сказал он Виктору. — Подумаешь... А зачем ты это сделал? Ты его не любишь?
— Давайте об этом не будем, — предложил Виктор.
— Так а о чем же мы будем? — спросил Р. Квадрига обиженно. — Эти двое все время препираются, кто кого не пускает в лепрозорий. В кои веки случилось что-то интересное, и сразу — не будем.
Виктор откусил половину миноги, пожевал, отхлебнул пива и спросил:
— Кто такой генерал Пферд?
— Лошадь, — сказал Р. Квадрига. — Конь. Дер пферд. Или дас.
— А все-таки, — сказал Виктор, — знает кто-нибудь такого генерала?
— Когда я служил в армии, — сказал доктор Р. Квадрига, — нашей дивизией командовало его превосходительство генерал от инфантерии Аршманн.
— Ну и что? — сказал Виктор.
— Арш по-немецки — задница, — сообщил молчавший до сих пор Голем. — Доктор шутит.
— А где вы слыхали про генерала Пферда? — спросил Павор.
— В кабинете у полицмейстера, — ответил Виктор.
— Ну и что?
— И все. Так никто не знает? Ну и прекрасно. Я просто так спросил.
— А фельдфебеля звали Баттокс, — заявил Р. Квадрига. — Фельдфебель Баттокс.
— Английский вы тоже знаете? — спросил Голем.
— Да, в этих пределах, — ответил Р. Квадрига.
— Давайте выпьем, — предложил Виктор. — Официант, бутылку коньяку!
— Зачем же бутылку? — спросил Павор.
— Чтобы хватило на всех.
— Опять учините какой-нибудь скандал.
— Да бросьте вы, Павор, — сказал Виктор. — Тоже мне абстинент.
— Я не абстинент, — возразил Павор. — Я люблю выпить и никогда не упускаю случая выпить, как и полагается настоящему мужчине. Но я не понимаю, зачем напиваться. И уж совершенно ни к чему, по-моему, напиваться каждый вечер.
— Опять он здесь, — сказал Р. Квадрига с отчаянием. — И когда успел?..
— Мы не будем напиваться, — сказал Виктор, разливая всем коньяк. — Мы просто выпьем. Как это делает сейчас половина нации. Другая половина — напивается, ну и бог с ней, а мы просто выпьем.
— В том-то все и дело, — сказал Павор. — Когда по стране идет поголовное пьянство, и не только по стране, по всему миру, каждый порядочный человек должен сохранять благоразумие.
— Вы искренне полагаете нас порядочными людьми? — спросил Голем.
— Во всяком случае, культурными.
— По-моему, — сказал Виктор, — у культурных людей гораздо больше оснований напиваться, чем у некультурных.
— Возможно, — согласился Павор. — Однако культурный человек обязан держать себя в рамках. Культура обязывает... Мы вот сидим здесь почти каждый вечер, болтаем, пьем, играем в кости. А сказал кто-нибудь из нас за это время что-нибудь, пусть даже не умное, но хотя бы серьезное? Хихиканье, шуточки... одно хихиканье да шуточки.
— А зачем — серьезное? — спросил Голем.
— А затем, что все валится в пропасть, а мы хихикаем да шутим. Пируем во время чумы. По-моему, стыдно, господа.
— Ну хорошо, Павор, — примирительно сказал Виктор. — Скажите что-нибудь серьезное. Пусть не умное, но хотя бы серьезное.
— Не желаю серьезного, — объявил Р. Квадрига. — Пьявки. Кочки. Фу!
— Цыц! — сказал ему Виктор. — Дрыхни себе... Правильно, Голем, давайте поговорим хоть раз о чем-нибудь серьезном. Павор, начинайте, расскажите нам про пропасть.
— Опять хихикаете? — сказал Павор с горечью.
— Нет, — сказал Виктор. — Честное слово — нет. Я ироничен — может быть. Но это происходит оттого, что всю свою жизнь я слышу болтовню о пропастях. Все твердят, что человечество валится в пропасть, но доказать ничего не могут. И на поверку всегда оказывается, что весь этот философский пессимизм — следствие семейных неурядиц или нехватки денежных средств...
— Нет, — сказал Павор. — Нет... Человечество валится в пропасть, потому что человечество обанкротилось.
— Нехватка денежных средств, — пробормотал Голем.
Павор не обратил на него внимания. Он обращался исключительно к Виктору, говорил, нагнув голову и глядя исподлобья.
— Человечество обанкротилось биологически: рождаемость падает, распространяется рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов. Они ежедневно заглатывают сотни тонн алкоголя, никотина, просто наркотиков, они начали с гашиша и кокаина и кончили ЛСД. Мы просто вырождаемся. Естественную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожает нас... Далее, мы обанкротились идеологически — мы перебрали уже все философские системы и все их дискредитировали; мы перепробовали все мыслимые системы морали, но остались такими же аморальными скотами, как троглодиты. Самое страшное в том, что вся эта серая человеческая масса в наши дни остается той же сволочью, какой была всегда. Она постоянно жаждет и требует богов, вождей и порядка, и каждый раз, когда она получает богов, вождей и порядок, она делается недовольной, потому что на самом деле ни черта ей не надо, ни богов, ни порядка, а надо ей хаоса, анархии, хлеба и зрелищ. Сейчас она скована железной необходимостью еженедельно получать конвертик с зарплатой, но эта необходимость ей претит, и она уходит от нее каждый вечер в алкоголь и наркотики... Да черт с ней, с этой кучей гниющего дерьма, она смердит и воняет десять тысяч лет и ни на что больше не годится, кроме как смердеть и вонять. Страшно другое — разложение захватывает нас с вами, людей с большой буквы, личностей. Мы видим это разложение и воображаем, будто оно нас не касается, но оно все равно отравляет нас безнадежностью, подтачивает нашу волю, засасывает... А тут еще это проклятие — демократическое воспитание: эгалитэ, фратернитэ, все люди — братья, все из одного теста... Мы постоянно отождествляем себя с чернью и ругаем себя, если случается нам обнаружить, что мы умнее ее, что у нас иные запросы, иные цели в жизни. Пора это понять и сделать выводы: спасаться пора.
— Пора выпить, — сказал Виктор. Он уже жалел, что согласился на серьезный разговор с санитарным инспектором. Было неприятно смотреть на Павора. Павор слишком разгорячился, у него даже глаза закосили. Это выпадало из образа, а говорил он, как и все адепты пропастей, лютую банальщину. Так и хотелось ему сказать: бросьте срамиться, Павор, а лучше повернитесь-ка профилем и иронически усмехнитесь.
— Это все, что вы можете мне ответить? — осведомился Павор.
— Я могу вам еще посоветовать. Побольше иронии, Павор. Не горячитесь так. Все равно вы ничего не можете. А если бы и могли, то не знали бы что.
Павор иронически усмехнулся.
— Я-то знаю, — сказал он.
— Ну-с?
— Есть только одно средство прекратить разложение...
— Знаем, знаем, — легкомысленно сказал Виктор, — нарядить всех дураков в золотые рубашки и пустить маршировать. Вся Европа у нас под ногами. Было.
— Нет, — сказал Павор. — Это только отсрочка. А решение одно: уничтожить массу.
— У вас сегодня прекрасное настроение! — сказал Виктор.
— Уничтожить девяносто процентов населения, — продолжал Павор. — Может быть, даже девяносто пять. Масса выполнила свое назначение: она породила из своих недр цвет человечества, создавший цивилизацию. Теперь она мертва, как гнилой картофельный клубень, давший жизнь новому кусту картофеля. А когда покойник начинает гнить, его пора закапывать.
— Господи, — сказал Виктор. — И все это только потому, что у вас насморк и нет пропуска в лепрозорий? Или, может быть, семейные неурядицы?..
— Не притворяйтесь дураком, — сказал Павор. — Почему вы не хотите задуматься над вещами, которые вам отлично известны? Из-за чего извращаются самые светлые идеи? Из-за тупости серой массы. Из-за чего войны, хаос, безобразия? Из-за тупости серой массы, которая выдвигает правительства, ее достойные. Из-за чего Золотой Век так же безнадежно далек от нас, как и во время оно? Из-за косности и невежества серой массы. В принципе Гитлер был прав, подсознательно прав, он чувствовал, что на земле слишком много лишнего. Но он был порождением серой массы и все испортил. Глупо было затевать уничтожение по расовому признаку. И кроме того, у него не было настоящих средств уничтожения.
— А по какому признаку собираетесь уничтожать вы? — спросил Виктор.
— По признаку незаметности, — ответил Павор. — Если человек сер, незаметен — значит, его надо уничтожить.
— А кто будет определять, заметный это человек или нет?
— Бросьте, это детали. Я вам излагаю принцип, а кто, что и как — это детали.
— А чего это ради вы связались с бургомистром? — спросил Виктор, которому Павор надоел.
— То есть?
— На кой черт вам этот судебный процесс? Мельчите, Павор! И ведь всегда так с вами, со сверхчеловеками. Собираетесь перепахивать мир, меньше чем на три миллиарда трупов не согласны, а тем временем то беспокоитесь о чинах, то от триппера лечитесь, то за малую корысть помогаете сомнительным людям обделывать темные делишки.
— Вы все-таки полегче, — сказал Павор. Видно было, что он здорово взбесился. — Вы же сами пьяница и бездельник...
— Во всяком случае, я не затеваю дутых политических процессов и не берусь переделывать мир.
— Да, — сказал Павор. — Вы даже на это не способны, Банев. Вы ведь всего-навсего богема, то есть, короче говоря, подонок, дешевый фрондер и дерьмо. Вы сами не знаете, чего вы хотите, и делаете только то, чего хотят от вас. Потакаете желаниям таких же подонков, как вы, и воображаете поэтому, что вы потрясатель основ и свободный художник. А вы просто поганый рифмач, из тех, которые расписывают общественные сортиры.
— Все это правильно, — согласился Виктор. — Жалко только, что вы не сказали этого раньше. Понадобилось вас обидеть, чтобы вы это сказали. Вот и получается, что вы — гаденькая и мелкая личность, Павор. Всего лишь один из многих. И если будут уничтожать, то и вас уничтожат. По принципу незаметности. Философствующий санитарный инспектор? В печку его!
Интересно, как мы выглядим со стороны, подумал он. Павор отвратителен. Ну и улыбочка! Что это с ним сегодня? А Квадрига спит, что ему ссоры, серая масса и вся эта философия... А Голем развалился, как в театре, рюмочка в пальцах, рука за спинкой кресла, ждет, кто кому и чем врежет. Что-то Павор долго молчит... Аргументы подбирает, что ли?
— Ну хорошо, — сказал наконец Павор. — Поговорили — и будет.
Улыбочка у него исчезла, глаза снова сделались как у штурмбаннфюрера. Он бросил на стол кредитку, допил коньяк и, не прощаясь, ушел. Виктор почувствовал приятное разочарование.
— Все-таки для писателя вы отвратительно плохо разбираетесь в людях, — сказал Голем.
— Это не мое дело, — легко сказал Виктор. — Пусть в людях разбираются психологи и департамент безопасности. Мое дело — улавливать тенденции повышенным чутьем художника... А к чему вы мне это говорите? Опять «Виктуар, перестаньте бренчать»?
— Я вас предупреждал: не трогайте Павора.
— Какого черта, — сказал Виктор. — Во-первых, я его не трогал. Это он меня трогал. А во-вторых, он свинья. Вы знаете, что он помогает бургомистру упечь вас под суд?
— Догадываюсь.
— Вас это не волнует?
— Нет. Руки у них коротки. То есть у бургомистра коротки и у суда.
— А у Павора?
— А у Павора руки длинные, — сказал Голем. — И поэтому перестаньте при нем бренчать. Вы же видите, что я при нем не бренчу.
— Интересно, при ком вы бренчите, — проворчал Виктор.
— При вас я иногда бренчу. У меня к вам слабость. Налейте мне коньяку.
— Прошу. — Виктор налил. — Может, разбудим Квадригу? Что он, в самом деле, даже не защитил меня от Павора?
— Нет, не надо его будить. Давайте поговорим. Зачем вы впутываетесь в эти дела? Кто вас просил угонять грузовик?
— Мне так захотелось, — сказал Виктор. — Свинство — задерживать книги. И потом, меня расстроил бургомистр. Он покусился на мою свободу. Каждый раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить... Кстати, Голем, а может генерал Пферд заступиться за меня перед бургомистром?
— Чихал он на вас вместе с бургомистром, — сказал Голем. — У него своих забот хватает.
— А вы ему скажите — пусть заступится. А не то я напишу разгромную статью против вашего лепрозория, как вы кровь христианских младенцев используете для лечения очковой болезни. Вы думаете, я не знаю, зачем мокрецы приваживают детишек? Они, во-первых, сосут из них кровь, а во-вторых, растлевают. Опозорю вас перед всем миром. Кровосос и растлитель под маской врача. — Виктор чокнулся с Големом и выпил. — Между прочим, я говорю серьезно. Бургомистр принуждает меня написать именно такую статью. Вам, конечно, это тоже известно.
— Нет, — сказал Голем. — Но это не существенно.
— Я вижу, вам все не существенно, — сказал Виктор. — Весь город против вас — не существенно. Вас отдают под суд — не существенно. Санинспектор Павор раздражен вашим поведением — не существенно. Модный писатель Банев тоже раздражен и готовит гневное перо — опять же не существенно. Может быть, генерал Пферд — это псевдоним господина президента?.. Кстати, этот всемогущий генерал знает, что вы — коммунист?
— А почему раздражен писатель Банев? — спокойно спросил Голем. — Только не орите так, Тэдди оборачивается.
— Тэдди — наш человек, — возразил Виктор. — Впрочем, он тоже раздражен: его заели мыши. — Он насупил брови и закурил сигарету. — Погодите, что это вы меня спрашивали... А, да. Я раздражен потому, что вы не пустили меня в лепрозорий. Все-таки я совершил благородный поступок. Пусть даже глупый, но ведь все благородные поступки глупы. И еще раньше я носил мокреца на спине.
— И дрался за него, — добавил Голем.
— Вот именно. И дрался.
— С фашистами, — сказал Голем.
— Именно с фашистами.
— А у вас пропуск есть? — спросил Голем.
— Пропуск... Вот Павора вы тоже не пускаете, и он на глазах превратился в демофоба.
— Да, Павору здесь не везет, — сказал Голем. — Вообще он способный работник, но здесь у него ничего не получается. Я все жду, когда он начнет делать глупости. Кажется, уже начинает.
Доктор Р. Квадрига поднял взлохмаченную голову и сказал:
— Крепко. Вот пойду, и там посмотрим. Дух вон. — Голова его снова со стуком упала на стол.
— А все-таки, Голем, — сказал Виктор, понизив голос. — Это правда, что вы — коммунист?
— Мне помнится, компартия у нас запрещена, — заметил Голем.
— Господи, — сказал Виктор. — А какая партия у нас разрешена? Я же не о партии спрашиваю, а о вас...
— Я, как видите, разрешен, — сказал Голем.
— В общем, как хотите, — сказал Виктор. — Мне-то все равно. Но бургомистр... Впрочем, на бургомистра вам наплевать. А вот если дознается генерал Пферд...
— Но мы же ему не скажем, — доверительно шепнул Голем. — Зачем генералу вдаваться в такие мелочи? Знает он, что есть лепрозорий, а в лепрозории — какой-то Голем, мокрецы какие-то, ну и ладно.
— Странный генерал, — задумчиво сказал Виктор. — Генерал от лепрозория. Между прочим, с мокрецами у него, наверное, скоро будут неприятности. Я это чувствую повышенным чутьем художника. В нашем городе прямо-таки свет клином сошелся на мокрецах.
— Если бы только в городе, — сказал Голем.
— А в чем дело? Это же просто больные люди, и даже, кажется, не заразные.
— Не хитрите, Виктор. Вы прекрасно знаете, что это не просто больные люди. Они даже заразны не совсем просто.
— То есть?
— То есть Тэдди вот, например, заразиться от них не может. И бургомистр не может, не говоря уже о полицмейстере. А кто-нибудь другой — может.
— Вы, например.
Голем взял бутылку, с удовольствием посмотрел ее на свет и разлил коньяк.
— Я тоже не могу. Уже.
— А я?
— Не знаю. Вообще это — только моя гипотеза. Не обращайте внимания.
— Не обращаю, — грустно сказал Виктор. — А чем они еще необыкновенны?
— Чем они необыкновенны... — повторил Голем. — Вы могли сами заметить, Виктор, что все люди делятся на три большие группы. Вернее, на две большие и одну маленькую... Есть люди, которые не могут жить без прошлого, они целиком в прошлом, более или менее отдаленном. Они живут традициями, обычаями, заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин президент. Что бы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого? На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще?.. Потом, есть люди, которые живут настоящим и знать не желают будущего и прошлого. Вот вы, например. Все представления о прошлом вам испортил господин президент, в какое бы прошлое вы ни заглянули, везде вам видится все тот же господин президент. Что же до будущего, то вы не имеете о нем ни малейшего представления и, по-моему, боитесь иметь... И, наконец, есть люди, которые живут будущим. В заметных количествах они появились недавно. От прошлого они совершенно справедливо не ждут ничего хорошего, а настоящее для них — это только материал для построения будущего, сырье... Да они, собственно, и живут-то уже в будущем... на островках будущего, которые возникли вокруг них в настоящем... — Голем, как-то странно улыбаясь, поднял глаза к потолку. — Они умны, — проговорил он с нежностью. — Они чертовски умны — в отличие от большинства людей. Они все как на подбор талантливы, Виктор. У них странные желания и полностью отсутствуют желания обыкновенные.
— Обыкновенные желания — это, например, женщины...
— В каком-то смысле — да.
— Водка, зрелища?
— Безусловно.
— Страшная болезнь, — сказал Виктор. — Не хочу... И все равно непонятно... Ничего не понимаю. Ну, то, что умных людей сажают за колючую проволоку, — это я понимаю. Но почему их выпускают, а к ним не пускают...
— А может быть, это не они сидят за колючей проволокой, а вы сидите.
Виктор усмехнулся.
— Подождите, — сказал он. — Это еще не все непонятное. При чем здесь, например, Павор? Ну ладно, меня не пускают, я — человек посторонний. Но должен же кто-то инспектировать состояние постельного белья и отхожих мест? Может быть, у вас там антисанитарные условия.
— А если его интересуют не санитарные условия?
Виктор в замешательстве посмотрел на Голема.
— Вы опять шутите? — спросил он.
— Опять нет, — ответил Голем.
— Так он что, по-вашему, шпион?
— Шпион — слишком емкое понятие, — возразил Голем.
— Погодите, — сказал Виктор. — Давайте начистоту. Кто намотал проволоку и поставил охрану?
— Ох уж эта проволока, — вздохнул Голем. — Сколько об нее было порвано одежды, а эти солдаты постоянно страдают поносом. Вы знаете лучшее средство от поноса? Табак с портвейном... Точнее, портвейн с табаком.
— Ладно, — сказал Виктор. — Значит, генерал Пферд. Ага... — сказал он. — И этот молодой человек с портфелем... Вот оно что! Значит, это у вас просто военная лаборатория. Понятно... А Павор, значит, не военный. По другому, значит, ведомству. Или, может быть, он шпион не наш, иностранный?
— Упаси бог! — сказал Голем с ужасом. — Этого нам еще не хватало...
— Так... А он знает, кто этот парень с портфелем?
— Думаю, да, — сказал Голем.
— А этот парень знает, кто такой Павор?
— Думаю, нет, — сказал Голем.
— Вы ему ничего не сказали?
— Какое мне дело?
— И генералу Пферду не сказали?
— И не подумал.
— Это несправедливо, — произнес Виктор. — Надо сказать.
— Слушайте, Виктор, — сказал Голем. — Я позволил вам болтать на эту тему только для того, чтобы вы испугались и не лезли в чужую кашу. Вам это совершенно ни к чему. Вы и так уже на заметке, вас могут погасить, вы даже пикнуть не успеете.
— Меня испугать нетрудно, — сказал Виктор со вздохом. — Я напуган с детства. И все-таки я никак не могу понять: что им всем нужно от мокрецов?
— Кому — им? — устало и укоризненно спросил Голем.
— Павору. Пферду. Парню с портфелем. Всем этим крокодилам.
— Господи, — сказал Голем. — Ну что в наше время нужно крокодилам от умных и талантливых людей? Я вот не понимаю, что вам от них нужно. Что вы лезете во все эти дела? Мало вам своих собственных неприятностей? Мало вам господина президента?
— Много, — согласился Виктор. — Я сыт по горло.
— Ну и прекрасно. Поезжайте в санаторий, возьмите с собой пачку бумаги... Хотите, я подарю вам пишущую машинку?
— Я пишу по старой системе, — сказал Виктор. — Как Хемингуэй.
— Вот и прекрасно. Я вам подарю огрызок карандаша. Работайте, любите Диану. Может быть, вам еще сюжет дать? Может быть, вы уже исписались?
— Сюжеты рождаются из темы, — важно сказал Виктор. — Я изучаю жизнь.
— Ради бога, — сказал Голем. — Изучайте жизнь сколько вам угодно. Только не вмешивайтесь в процессы.
— Это невозможно, — возразил Виктор. — Прибор неизбежно влияет на картину эксперимента. Разве вы забыли физику? Ведь мы наблюдаем не мир как таковой, а мир плюс воздействие наблюдателя.
— Вам уже один раз дали кастетом по черепу, а в следующий раз могут просто пристрелить.
— Ну, — сказал Виктор, — во-первых, может быть, вовсе не кастетом, а кирпичом. А во-вторых — мало ли где мне могут дать по черепу. Мне в любой момент могут подвесить, так что же теперь — из номера не выходить?
Голем покусал нижнюю губу. У него были желтые лошадиные зубы.
— Слушайте вы, прибор, — сказал он. — Вы тогда вмешались в эксперимент совершенно случайно — и немедленно получили по башке. Если теперь вы вмешаетесь сознательно...
— Я ни в какой эксперимент не вмешивался, — сказал Виктор. — Я шел себе спокойно от Лолы и вдруг вижу...
— Идиот, — сказал Голем. — Идет он себе и видит. Надо было перейти на другую сторону, ворона вы безмозглая!
— Чего это ради я буду переходить на другую сторону?
— А того ради, что один ваш хороший знакомый занимался выполнением своих прямых обязанностей, а вы туда влезли, как баран.
Виктор выпрямился.
— Какой еще хороший знакомый? Там не было ни одного знакомого.
— Знакомый подоспел сзади с кастетом. У вас есть знакомые с кастетами?
Виктор залпом допил свой коньяк. С удивительной отчетливостью он вспомнил: Павор с покрасневшим от гриппа носом вытаскивает из кармана платок, и кастет со стуком падает на пол — тяжелый, тусклый, прикладистый.
— Бросьте, — сказал Виктор и откашлялся. — Ерунда. Не мог Павор...
— Я не называл никаких имен, — возразил Голем.
Виктор положил руки на стол и оглядел свои сжатые кулаки.
— При чем здесь его обязанности? — спросил он.
— Кому-то понадобился живой мокрец, очевидно. Киднэпинг.
— А я помешал?
— Пытались помешать.
— Значит, они его все-таки схватили?
— И увезли. Скажите спасибо, что вас не прихватили — во избежание утечки информации. Их ведь судьбы литературы не занимают.
— Значит, Павор... — медленно сказал Виктор.
— Никаких имен, — напомнил Голем строго.
— Сукин сын, — сказал Виктор. — Ладно, посмотрим... А зачем им понадобился мокрец?
— Ну как — зачем? Информация... Где взять информацию? Сами знаете — проволока, солдаты, генерал Пферд...
— Значит, сейчас его там допрашивают? — проговорил Виктор.
Голем долго молчал. Потом сказал:
— Он умер.
— Забили?
— Нет. Наоборот. — Голем снова помолчал. — Они болваны. Не давали ему читать, и он умер от голода.
Виктор быстро взглянул на него. Голем печально улыбался. Или плакал от горя. Виктор вдруг почувствовал ужас и тоску, душную тоску. Свет торшера померк. Это было похоже на сердечный приступ. Виктор задохнулся и с трудом оттянул узел галстука. Боже мой, подумал он, какая же это дрянь, какая гадость, бандит, холодный убийца... а после этого, через час, помыл руки, попрыскался духами, прикинул, какие благодарности перепадут от начальства, и сидел рядом, и чокался со мной, и улыбался мне, и говорил со мной как с товарищем, подлец, и все врал, улыбался и врал, с удовольствием врал, наслаждался, издевался надо мной, хихикал в кулак, когда я отворачивался, подмигивал сам себе, а потом сочувственно спрашивал, что у меня с головой... Словно сквозь черный туман, Виктор видел, как доктор Р. Квадрига медленно поднял голову, разинул в неслышном крике запекшийся рот и стал судорожно шарить по скатерти трясущимися руками, как слепой, и глаза у него были как у слепого, когда он вертел головой и все кричал, кричал, а Виктор ничего не слышал... И правильно, я сам дерьмо, никому не нужный, мелкий человечек, в морду меня, сапогом, и держать за руки, не давать утираться, и на кой черт я кому нужен, надо было бить крепче, чтобы не встал, а я как во сне, ватными кулаками, и, боже мой, на кой черт я живу, и на кой черт живут все, ведь это так просто, подойти сзади и ударить железом в голову, и ничего не изменится, ничего в мире не изменится, родится за тысячу километров отсюда в ту же самую секунду другой такой же ублюдок... Жирное лицо Голема обрюзгло еще сильнее и стало черным от проступившей щетины, глаза совсем заплыли, он лежал в кресле неподвижно, как бурдюк с прогорклым маслом, двигались только пальцы, когда он медленно брал рюмку за рюмкой, беззвучно отламывал ножку, ронял и снова брал, и снова ломал и ронял... И никого не люблю, не могу любить Диану, мало ли с кем я сплю, спать все умеют, но разве можно любить женщину, которая тебя не любит, а женщина не может любить, когда ты не любишь ее, и так все вертится в проклятом бесчеловечном кольце, как змея вертится, гонится за своим хвостом, как животные, спариваются и разбегаются, только животные не придумывают слов и не сочиняют стихов, а просто спариваются и разбегаются... А Тэдди плакал, поставив локти на стойку, положив костлявый подбородок на костлявые кулаки, его лысый лоб шафранно блестел под лампой, и по впалым щекам безостановочно текли слезы, и они тоже блестели под лампой... А все потому, что я — дерьмо, и никакой не писатель, какой из меня, к черту, писатель, если я не терплю писать, если писать для меня — это мучение, стыдное, неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления, вроде поноса, вроде выдавливания гноя из чирья, ненавижу, страшно подумать, что придется заниматься этим всю жизнь, что уже обречен, что теперь уже не отпустят, а будут требовать: давай, давай, и я буду давать, но сейчас не могу, даже думать об этом не могу, Господи, пусть я не буду об этом думать, а то меня вырвет... Бол-Кунац стоял за спиной Р. Квадриги и смотрел на часы, тоненький, мокрый, с мокрым свежим лицом, с чудными темными глазами, и от него, разрывая плотную горячую духоту, шел свежий запах — запах травы и ключевой воды, запах лилий, солнца и стрекоз над озером... И мир вернулся. Только какое-то смутное воспоминание, или ощущение, или воспоминание об ощущении метнулось за угол: чей-то отчаянный оборвавшийся крик, непонятный скрежет, звон, хруст стекла...
Виктор облизнул губы и потянулся за бутылкой. Доктор Р. Квадрига, лежа головой на скатерти, хрипло бормотал: «Ничего не нужно. Спрячьте меня. Ну их...» Голем озабоченно сметал со стола стеклянные обломки.
Бол-Кунац сказал:
— Господин Голем, простите, пожалуйста, вам письмо. — Он положил перед Големом конверт и снова взглянул на часы. — Добрый вечер, господин Банев, — сказал он.
— Добрый вечер, — сказал Виктор, наливая себе коньяку.
Голем внимательно читал письмо. За стойкой Тэдди шумно сморкался в клетчатый носовой платок.
— Слушай, Бол-Кунац, — сказал Виктор. — Ты видел, кто меня тогда ударил?
— Нет, — ответил Бол-Кунац, поглядев ему в глаза.
— Как так — нет? — сказал Виктор, нахмурившись.
— Он стоял ко мне спиной, — объяснил Бол-Кунац.
— Ты его знаешь, — сказал Виктор. — Кто это был?
Голем издал неопределенный звук. Виктор быстро оглянулся на него. Голем, не обращая ни на кого внимания, задумчиво рвал записку на мелкие клочки. Обрывки он спрятал в карман.
— Вы ошибаетесь, — сказал Бол-Кунац. — Я его не знаю.
— Банев, — пробормотал Р. Квадрига. — Я тебя прошу... Я не могу там один... Пойдем со мной... Очень жутко...
Голем поднялся, поискал пальцем в жилетном кармане, потом крикнул:
— Тэдди! Запишите на меня... и учтите, что я разбил четыре рюмки... Ну, я пошел, — сказал он Виктору. — Подумайте и примите разумное решение. Может быть, вам лучше даже уехать.
— До свидания, господин Банев, — вежливо сказал Бол-Кунац. Виктору показалось, что мальчик едва заметно отрицательно покачал головой.
— До свидания, Бол-Кунац, — сказал он. — До свидания.
Они ушли. Виктор в задумчивости допил коньяк. Подошел официант, лицо у него было опухшее, все в красных пятнах. Он стал убирать со стола, и движения его были непривычно неловки и неуверенны.
— Вы здесь недавно? — спросил Виктор.
— Да, господин Банев. Сегодня с утра.
— А что же Питер? Заболел?
— Нет, господин Банев. Он уехал. Не выдержал. Я тоже, наверное, уеду...
Виктор посмотрел на Р. Квадригу.
— Отведите его потом в номер, — сказал он.
— Да, конечно, господин Банев, — ответил официант нетвердым голосом.
Виктор расплатился, прощально помахал Тэдди и вышел в вестибюль. Он поднялся на второй этаж, подошел к двери Павора, поднял руку, чтобы постучать, постоял так немного и, не постучав, снова спустился вниз. Портье за своей конторкой с изумлением рассматривал руки. Руки у него были мокрые, к ним пристали клочья волос, и волосами был обсыпан его форменный сюртук, а на лице, на обеих щеках, вспухли свежие царапины. Он посмотрел на Виктора — глаза у него были ошалелые. Но сейчас нельзя было замечать всех этих странностей, это было бы бестактно и жестоко, и тем более нельзя было говорить об этом, необходимо было сделать вид, будто ничего не случилось, все это надо было отложить на потом, на завтра или, может быть, даже на послезавтра. Виктор спросил:
— Где остановился этот... знаете, молодой человек в очках, он всегда ходит с портфелем.
Портье замялся. Как бы в поисках выхода, он посмотрел на номерную доску с ключами, потом все-таки ответил:
— В триста двенадцатом, господин Банев.
— Спасибо, — сказал Виктор, кладя на конторку монету.
— Только они не любят, когда их беспокоят, — нерешительно предупредил портье.
— Я знаю, — сказал Виктор. — Я и не думал их беспокоить. Я просто так спросил... загадал, понимаете ли: если в четном, то все будет хорошо.
Портье бледно улыбнулся.
— Какие же у вас могут быть неприятности, господин Банев, — вежливо сказал он.
— Всякие могут быть, — вздохнул Виктор. — Большие и малые. Спокойной ночи.
Он поднялся на третий этаж, двигаясь неторопливо, нарочито неторопливо, словно бы для того, чтобы все обдумать, и взвесить, и прикинуть возможные последствия, и учесть все на три года вперед, но на самом деле думал он только о том, что ковер на лестнице давным-давно пора сменить, облез ковер, вытерся. И только уже перед тем, как постучать в дверь триста двенадцатого номера (люкс, две спальни и гостиная, телевизор, приемник первого класса, холодильник и бар), он чуть не сказал вслух: «Вы крокодилы, господа? Очень приятно. Так вы у меня будете жрать друг друга».
Стучать пришлось довольно долго: сначала деликатно, костяшками пальцев, а когда не ответили — более решительно, кулаком, а когда и на это не отреагировали — только скрипнули половицей и задышали в замочную скважину, — тогда, повернувшись задом, каблуком, уже совсем грубо.
— Кто там? — спросил наконец голос за дверью.
— Сосед, — ответил Виктор. — Откройте на минутку.
— Что вам надо?
— Мне надо сказать вам пару слов.
— Приходите утром, — сказал голос за дверью. — Мы уже спим.
— Черт бы вас подрал, — сказал Виктор, рассердившись. — Вы хотите, чтобы меня здесь увидели? Откройте, чего вы боитесь?
Щелкнул ключ, и дверь приоткрылась. В щели появился тусклый глаз долговязого профессионала. Виктор показал ему раскрытые ладони.
— Пару слов, — сказал он.
— Входите, — сказал долговязый. — Только без глупостей.
Виктор вошел в прихожую, долговязый закрыл за ним дверь и зажег свет. Прихожая была тесная, вдвоем они с трудом помещались в ней.
— Ну, говорите, — сказал долговязый. Он был в пижаме, спереди чем-то запачканной. Виктор с изумлением принюхался — от долговязого несло спиртным. Правую руку он, как и полагалось, держал в кармане.
— Мы так и будем здесь беседовать? — осведомился Виктор.
— Да.
— Нет, — сказал Виктор. — Здесь я беседовать не буду.
— Как хотите, — сказал долговязый.
— Как хотите, — сказал Виктор. — Мое дело маленькое.
Они помолчали. Долговязый, уже не скрываясь, внимательно обшаривал Виктора глазами.
— Кажется, ваша фамилия Банев? — сказал он.
— Кажется.
— Ага, — сказал долговязый хмуро. — Так какой же вы сосед? Вы живете на втором этаже.
— Сосед по гостинице, — объяснил Виктор.
— Ага... Так что вам нужно, я не пойму.
— Мне нужно кое-что вам сообщить, — сказал Виктор. — Есть кое-какая информация. Но я уже начинаю раздумывать, стоит ли.
— Ну, ладно, — сказал долговязый. — Пойдемте в ванную.
— Знаете, — сказал Виктор, — я, пожалуй, уйду.
— А почему вы не хотите в ванную? Что за капризы?
— Вы знаете, — сказал Виктор, — я раздумал. Я, пожалуй, пойду. В конце концов, это не мое дело. — Он сделал движение.
Долговязый даже закряхтел от раздиравших его противоречий.
— Вы, по-моему, писатель, — сказал он. — Или я вас с кем-то путаю?
— Писатель, писатель, — сказал Виктор. — До свидания.
— Да нет, погодите. Так бы сразу и сказали. Пойдемте. Вот сюда.
Они вошли в гостиную, где сплошь были портьеры — справа портьеры, слева портьеры, прямо, на огромном окне, портьеры. Огромный телевизор в углу сверкал цветным экраном, звук был выключен. В другом углу из мягкого кресла под торшером смотрел на Виктора поверх развернутой газеты очкастый молодой человек, тоже в пижаме и шлепанцах. Рядом с ним на журнальном столике возвышалась четырехугольная бутылка и сифон. Портфеля нигде не было видно.
— Добрый вечер, — сказал Виктор.
Молодой человек молча наклонил голову.
— Это ко мне, — сказал долговязый. — Не обращай внимания.
Молодой человек снова кивнул и закрылся газетой.
— Прошу сюда, — сказал долговязый. Они прошли в спальню направо, и долговязый сел на кровать. — Вот кресло, — сказал он. — Садитесь и выкладывайте.
Виктор сел. В спальне густо пахло застоявшимся табачным дымом и офицерским одеколоном. Долговязый сидел на кровати и смотрел на Виктора, не вынимая руки из кармана. В гостиной хрустела газета.
— Ладно, — сказал Виктор. Не то чтобы ему удалось полностью преодолеть отвращение, но, раз он сюда пришел, надо было говорить. — Я примерно представляю себе, кто вы такие. Может быть, я ошибаюсь, и тогда все в порядке. Но если я не ошибаюсь, то вам полезно будет узнать, что за вами следят и стараются вам помешать.
— Предположим, — сказал долговязый. — И кто же за нами следит?
— Вами очень интересуется человек по имени Павор Сумман.
— Что? — сказал долговязый. — Санинспектор, что ли?
— Он не санинспектор. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. — Виктор встал, но долговязый не пошевелился.
— Предположим, — повторил он. — А откуда вы, собственно, все это знаете?
— Это важно? — спросил Виктор.
Некоторое время долговязый раздумывал.
— Предположим, что не важно, — произнес он.
— Ваше дело — проверить, — сказал Виктор. — А я больше ничего не знаю. До свидания.
— Да куда же вы, погодите, — сказал долговязый. Он нагнулся к туалетному столику, вытащил бутылку и стакан. — Так хотели войти и теперь уже уходите... Ничего, если из одного стакана?
— Это смотря что, — ответил Виктор и снова сел.
— Шотландское, — сказал долговязый. — Устраивает?
— Настоящее шотландское?
— Настоящий скотч. Получайте. — Он протянул Виктору стакан.
— Живут же люди, — сказал Виктор и выпил.
— Куда нам до писателей, — сказал долговязый и тоже выпил. — Вы бы все-таки рассказали толком...
— Бросьте, — сказал Виктор. — Вам за это деньги платят. Я вам назвал имя, адрес вы сами знаете, вот и займитесь. Тем более что я на самом деле ничего не знаю. Разве что... — Виктор остановился и сделал вид, что его осенило. Долговязый немедленно клюнул.
— Ну? — сказал он. — Ну?
— Я знаю, что он похитил одного мокреца и что он действовал вместе с городскими легионерами. Как его там... Фламента... Ювента...
— Фламин Ювента, — подсказал долговязый.
— Вот-вот.
— Насчет мокреца — это точно? — спросил долговязый.
— Да. Я пытался помешать, и господин санинспектор треснул меня кастетом по голове. А потом, пока я валялся, они увезли его на машине.
— Так-так, — произнес долговязый. — Значит, это был Сумман... Слушайте, а вы молодец, Банев! Хотите еще виски?
— Хочу, — сказал Виктор. Что бы он ни говорил себе, как бы он ни взвинчивал себя, как бы он себя ни настраивал, ему было противно. Ну и ладно, подумал он. И на том спасибо, что в доносчики я, по крайней мере, не гожусь. Никакого удовольствия, хотя они теперь и начнут жрать друг друга. Голем был прав: зря я полез в это дело... Или Голем хитрее, чем я думаю?
— Прошу, — сказал долговязый, протягивая ему полный стакан.
Глава девятая
— Который час? — сонно спросила Диана.
Виктор аккуратно снял бритвой полоску мыла с левой скулы, поглядел в зеркало, потом сказал:
— Дрыхни, малыш, дрыхни. Рано еще.
— Действительно, — сказала Диана. Диван скрипнул. — Девять часов. А ты что там делаешь?
— Бреюсь, — ответил Виктор, снимая следующую полоску мыла. — Захотелось мне вдруг побриться. Дай, думаю, побреюсь.
— Сумасшедший, — сказала Диана сквозь зевок. — Вечером надо было бриться. Всю меня исполосовал своими колючками. Кактус.
В зеркало ему было видно, как она ломающимися шагами подошла к креслу, забралась с ногами и стала смотреть на него. Виктор ей подмигнул. Опять она была другая, нежная-нежная, мягкая-мягкая, ласковая-ласковая, свернулась, как сытая кошка, ухоженная, обглаженная, благостная, — совсем не та, что ворвалась вчера к нему в номер.
— Сегодня ты похожа на кошку, — сообщил он. — И даже не на кошку — на кошечку, на кошаточку... Чего ты улыбаешься?
— Это не про тебя. Просто почему-то вспомнилось...
Она зевнула и сладко потянулась. Она тонула в пижаме Виктора, из бесформенной кучи шелка в кресле выглядывало только ее чудное лицо и тонкие руки. Как из волны. Виктор стал бриться быстрее.
— Не торопись, — сказала она. — Обрежешься. Все равно мне уже пора ехать.
— Поэтому я и тороплюсь, — возразил Виктор.
— Ну нет, я так не люблю. Так только кошки... Как там мои шмотки?
Виктор протянул руку и потрогал ее платье и чулки, развешенные на обогревательной решетке. Все высохло.
— Куда ты спешишь? — спросил он.
— Я же тебе говорила. К Росшеперу.
— Что-то я ничего не помню. Что там с Росшепером?
— Ну он же повредился, — сказала Диана.
— Ах да! — сказал Виктор. — Да-да, ты что-то говорила. Откуда-то он там вывалился. Здорово расшибся?
— Этот дурак, — сказала Диана, — решил вдруг покончить с собой и выбросился в окно. Кинулся, как бык, головой вперед, проломил раму, но забыл при этом, что находится на первом этаже. Повредил коленку, заорал, а теперь лежит.
— Что это он? — равнодушно спросил Виктор. — Белая горячка?
— Что-то вроде.
— Подожди, — сказал Виктор. — Так это ты из-за него два дня ко мне не приезжала? Из-за этого вола?
— Ну да! Главный врач мне приказал с ним сидеть, потому что он, то есть Росшепер, без меня не мог. Не мог, и все тут. Ничего не мог. Даже помочиться. Мне приходилось изображать журчание воды и рассказывать ему про писсуары.
— Что ты в этом понимаешь, — пробормотал Виктор. — Ты вот ему про писсуары излагала, а я тут мучился один, тоже ничего не мог, ни строчки не написал. Ты знаешь, я вообще не люблю писать, а последнее время... Вообще жизнь у меня последнее время... — Он остановился. Какое ей дело? — подумал он. Спарились и разбежались. — Да, слушай... Когда, ты говоришь, Росшепер сверзился?
— Третьего дня, — ответила Диана.
— Вечером?
— Угу, — сказала Диана, грызя печенье.
— В десять часов вечера, — сказал Виктор. — Между десятью и одиннадцатью.
Диана перестала жевать.
— Правильно, — сказала она. — А ты откуда знаешь? Принял его некробиотическую телепатему?
— Подожди, — сказал Виктор. — Я тебе сейчас расскажу кое-что интересное. Но сначала — а ты что делала в этот момент?
— Что я делала?.. А, да. Я в тот вечер, помнится, психанула. Мотала я бинты, и вдруг такая тоска на меня навалилась, как головная боль, хоть в петлю. Сунулась я мордой в эти бинты и реву, да как реву! — в три ручья, с детства так не ревела...
— И вдруг все прошло, — сказал Виктор.
Диана задумалась.
— Да... Нет... Тут вдруг Росшепер как заорет на улице, я перепугалась и выскочила.
Она хотела сказать еще что-то, но в дверь застучали, рванули ручку, и голос Тэдди прохрипел из коридора: «Виктор! Виктор, проснись! Открой, Виктор!» Виктор замер с бритвой в руке. «Виктор! — хрипел Тэдди. — Открой!» — и бешено вертел дверную ручку. Диана вскочила и повернула ключ. Дверь распахнулась, ворвался Тэдди, мокрый, растерзанный, и в руке у него был обрез.
— Где Виктор? — хрипло рявкнул он.
Виктор вышел из ванной.
— Что такое? — спросил он. У него заколотилось сердце. Арест... Война...
— Дети ушли, — тяжело дыша, сказал Тэдди. — Собирайся, дети ушли!
— Постой, — сказал Виктор. — Какие дети?
Тэдди швырнул обрез на стол в кучу исписанной, исчерканной, измятой бумаги.
— Сманили детей, сволочи! — заорал он. — Сманили, гады! Ну, теперь все! Хватит, натерпелись... Теперь все!
Виктор еще ничего не понимал, он только видел, что Тэдди вне себя. Таким он видел Тэдди только один раз, когда во время большого скандала в ресторане у него под шумок взломали кассу. Виктор в растерянности хлопал глазами, а Диана подхватила со спинки кресла белье, проскользнула в ванную и прикрыла за собой дверь. И в этот момент резко и нервно затрещал телефон. Виктор схватил трубку. Это была Лола.
— Виктор, — заныла она. — Я ничего не понимаю, Ирма куда-то пропала, оставила записку, что никогда не вернется, а кругом говорят, что дети ушли из города... Я боюсь! Сделай что-нибудь... — Она почти плакала.
— Хорошо, хорошо, сейчас, — сказал Виктор. — Дайте штаны надеть. — Он бросил трубку и оглянулся на Тэдди. Бармен сидел на разворошенной постели и, бормоча страшные слова, сливал в стакан остатки из всех бутылок. — Погоди, — сказал Виктор. — Надо без паники. Я сейчас...
Он вернулся в ванную и принялся торопливо добривать намыленный подбородок, он несколько раз порезался, ему некогда было направить бритву, а Диана тем временем выскочила из-под душа и шуршала одеждой у него за спиной, лицо у нее было жесткое и решительное, словно она готовилась к драке, но она была совершенно спокойна.
...А дети шли бесконечной серой колонной по серым размытым дорогам, шли, спотыкаясь, оскальзываясь и падая под проливным дождем, шли, согнувшись, промокшие насквозь, сжимая в посиневших лапках жалкие промокшие узелки, шли, маленькие, беспомощные, непонимающие, шли плача, шли молча, шли, оглядываясь, шли, держась за руки и за хлястики, а по сторонам дороги вышагивали мрачные черные фигуры без лиц, и на месте лиц были черные повязки, а над повязками безжалостно и холодно смотрели нечеловеческие глаза, и руки, затянутые в черные перчатки, сжимали автоматы, и дождь лил на вороненую сталь, и капли дрожали и катились по стали... Чепуха, думал Виктор, чепуха, это совсем не то, совсем не теперь, это я видел, но это было очень давно, а теперь совсем не так...
...Они уходили радостно, и дождь был для них другом, они весело шлепали по лужам горячими босыми ногами, они весело болтали и пели и не оглядывались, потому что уже все забыли, потому что у них было только будущее, потому что они навсегда забыли свой храпящий и сопящий предутренний город, скопище клопиных нор, гнездо мелких страстишек и мелких желаний, чрево, беременное чудовищными преступлениями, непрерывно извергающее преступления и преступные намерения, как муравьиная матка непрерывно извергает яйца, они ушли, щебеча и болтая, и скрылись в тумане, пока мы, пьяные, захлебывались спертым воздухом, поражаемые погаными кошмарами, которых они никогда не видели и никогда не увидят...
Он надевал брюки, прыгая на одной ноге, когда стекла задребезжали, и густой механический рев проник в комнату. Тэдди опрометью бросился к окну, и Виктор тоже подбежал к окну, но за окном был все тот же дождь, пустая мокрая улица, и только кто-то проехал на велосипеде, мокрый брезентовый мешок, натужно двигающий ногами. А стекла продолжали дребезжать и позвякивать, и низкий тоскливый рев продолжался, а минуту спустя к нему присоединились отрывистые жалобные гудки.
— Пошли, — сказала Диана. Она была уже в плаще.
— Нет, погоди, — сказал Тэдди. — Виктор, оружие у тебя есть? Пистолет какой-нибудь, автомат... Есть?
Виктор не ответил, схватил свой плащ, и они втроем сбежали по лестнице в вестибюль, совсем уже пустой, без швейцара и портье. Казалось, в гостинице не осталось ни одного человека, только в ресторане за столом сидел Р. Квадрига, недоуменно крутя головой и, видимо, давно уже дожидаясь завтрака. Они выскочили на улицу и влезли в грузовик Дианы — все трое в кабину. Диана села за руль, и они понеслись по городу. Диана молчала, Виктор курил, стараясь собраться с мыслями, а Тэдди все продолжал вполголоса изрыгать невероятную брань, и даже Виктор не понимал значения многих слов, потому что такие слова мог знать только Тэдди — приютская крыса, воспитанник портовых трущоб, а потом спекулянт наркотиками, а потом вышибала в публичном доме, а потом солдат похоронной команды, а потом бандит и мародер, а потом бармен, бармен, бармен и опять бармен.
В городе людей почти не было видно, только на углу Солнечной Диана остановилась, чтобы взять в кузов растерянную супружескую пару. Низкий рев сирены ПВО и писклявые заводские гудки не прекращались, и было что-то апокалиптическое в этом стоне механических голосов над безлюдным городом. Все сжималось внутри, хотелось куда-то бежать и то ли прятаться, то ли стрелять, и даже «Братья по разуму» на стадионе гоняли мяч без обычного энтузиазма, а некоторые из них, разинув рты, оглядывались по сторонам, как бы пытаясь что-то уразуметь.
На шоссе за окраиной люди стали попадаться все чаще и чаще. Некоторые шли пешком, захлебываясь в дожде, жалкие, перепуганные, плохо соображающие, что они делают и зачем. Другие катили на велосипедах и тоже уже выдохлись, потому что ехать приходилось против ветра. Несколько раз грузовик проехал мимо брошенных автомобилей, поломавшихся или впопыхах не заправленных, а один автомобиль съехал в кювет. Диана останавливалась и подбирала всех, и скоро кузов оказался набит до отказа. Виктор с Тэдди тоже перебрались в кузов, уступив места женщине с грудным младенцем и какой-то полусумасшедшей старухе. Потом места не осталось и в кузове, и Диана уже больше не останавливалась, и грузовик мчался вперед, заливая потоками воды и обгоняя десятки и сотни людей, тащившихся к лепрозорию. Несколько раз грузовик обгоняли легковые машины, набитые людьми, мотоциклисты, и еще один грузовик догнал их и пристроился сзади.
Диана привыкла возить коньяк для Росшепера или гонять пустую машину по окрестностям для собственного удовольствия, поэтому в кузове было страшно. Сесть все не могли, не было места, и стоявшие цеплялись друг за друга и за головы сидевших, и каждый старался пробраться вглубь, подальше от бортов, и никто ничего не говорил — все только пыхтели и ругались, а одна женщина непрерывно плакала в голос. И шел дождь — такой, какого Виктор не видел никогда в жизни, он даже не представлял себе, что на свете бывают такие дожди — сплошной тропический ливень, но не теплый, а ледяной, пополам с градом, и сильный ветер нес его косо навстречу движению. Видимость была отвратительная — пятнадцать метров вперед и пятнадцать назад, и Виктор очень боялся, что Диана вдобавок ко всему сшибет кого-нибудь на шоссе или врежется в затормозившую машину. Но все обошлось благополучно, и Виктору только сильно отдавили ногу, когда все в кузове повалились друг на друга в последний раз и грузовик занесло боком перед громадным скоплением машин у ворот лепрозория.
Наверное, весь город собрался здесь. Здесь не было дождя, и казалось, что город прибежал сюда, спасаясь от потопа. Вправо и влево от шоссе, на сколько хватало глаз, вдоль колючей изгороди растянулась тысячная толпа, в которой тонули разбросанные, стоящие кое-как пустые автомобили — роскошные длинные лимузины, потрепанные легковушки с брезентовым верхом, грузовики, автобусы и даже один автокран, на стреле которого сидело несколько человек. Над толпой висел глухой гул, иногда раздавались пронзительные выкрики.
Все попрыгали из кузова, и Виктор сразу потерял из виду Диану и Тэдди, вокруг были только незнакомые лица, мрачные, ожесточенные, недоумевающие, плачущие, кричащие, с закаченными в обмороке глазами, оскаленные... Виктор попытался пробиться к воротам, но через несколько шагов безнадежно увяз. Люди стояли плотной стеной, никто не желал уступать своего места, их можно было толкать, пинать, бить, они даже не оборачивались, они только вжимали головы в плечи и все старались просунуться вперед, вперед, ближе к воротам, ближе к своим детям, они вставали на цыпочки, они тянули шеи, и ничего не было видно за колышущейся массой капюшонов и шляп.
— Господи, за что? В чем согрешили мы, господи?
— Сволочи! Давно надо было вырезать. Говорили же умные люди...
— А где бургомистр? Какого черта он делает? Где полиция? Где все эти толстобрюхие?
— Сим, меня сейчас задавят... Сим, задыхаюсь! Ох, Сим...
— В чем отказывали? Чего для них жалели? От себя кусок отрывали, ходили босяками, лишь бы их одеть-обуть...
— Напереть всем разом — и ворота к черту...
— Да я его в жизни пальцем не тронула. Я видела, как вы своего-то ремнем гоняли, а у нас дома и в заводе такого не было...
— Видал пулеметы? Это что же, в народ стрелять? За своих-то детей?
— Муничка! Муничка! Муничка! Муничка мой! Муничка!
— Да что же это, господа? Это же безумие какое-то! Где это видано?
— Ничего, легионеры им покажут... Они с тылу, понял? Ворота откроют, тут и мы поднапрем...
— А пулеметы видел? То-то и оно...
— Пустите меня! Да пустите же вы меня! У меня же дочка там!
— Они давно собирались, я уж видела, да боязно было спрашивать.
— А может, и ничего? Что же они, звери, что ли? Это же не оккупанты все-таки, не на расстрел же их повели, не в печи...
— В кр-р-ровь, зубами рвать буду!..
— Да-а, видно, совсем уж мы дерьмом стали, если родные дети от нас к заразам ушли... Брось, сами они ушли, сами, никто их не гнал насильно, брось...
— Эй, у кого ружья есть? Выходи! У кого ружья есть, говорю? Выходи ко мне, давай сюда, вот он я!
— Это мои дети, господин хороший, я их породил, и я ими распоряжаться буду как пожелаю!
— Да где же полиция, господи!..
— Надо телеграмму господину президенту! Пять тысяч подписей — это вам не шутка!..
— Женщину задавили! Подвинься, говорю, сволочь! Не видишь?
— Муничек мой! Муничка! Муничка!
— Хрен от этих петиций толку. У нас петиций не любят. Дадут этой петицией тебе же и по мозгам...
— Открывай ворота, так вашу перетак!.. Мокрецы паршивые! Гады!
— Ворота!
— Ворота отворяй!
Виктор полез назад. Это было трудно, несколько раз его ударили, но он все-таки выдрался, пробрался к грузовику и снова залез в кузов. Над лепрозорием стоял туман, в десятке метров от изгороди по ту сторону ничего уже не было видно. Ворота были плотно закрыты, перед ними оставалось пустое пространство, и в этом пространстве стояли, расставив ноги, направив в толпу автоматы, человек десять солдат внутренней службы в касках, надвинутых на глаза. На крыльце караульной будки, вставая от напряжения на носки, надсаживаясь, что-то кричал в толпу офицер, но его не было слышно. Над крышей караульной будки, словно громадная этажерка, возвышалась в тумане деревянная башня, на верхней ее площадке стоял пулемет и копошились люди в сером. Потом там, за проволокой, еле слышно позвякивая железом, прокатился вдоль ограды полугусеничный броневик, подпрыгнул несколько раз на кочках и скрылся в тумане. При виде броневика толпа притихла, так что даже стали слышны надсадные вопли офицера («...спокойствие... имею приказ... по домам...»), затем снова загудела, заворчала, заревела.
Перед воротами возникло движение. Среди темных, синих, серых плащей и накидок засверкали знакомые до тошноты медные шлемы и золотые рубашки. Они возникали в толпе, как пятна света, продирались в пустое пространство и там сливались в желто-золотую массу. Здоровенные парни в золотых рубахах до колен, перепоясанные армейскими офицерскими ремнями с тяжелыми пряжками, в начищенных медных касках, из-за которых легионеров звали попросту пожарниками, с короткими массивными дубинками, и каждый заляпан эмблемами Легиона — эмблема на пряжке, эмблема на левом рукаве, эмблема на груди, эмблема на дубинке, эмблема на каске, эмблема на морде, пробу ставить некуда, на спортивной мускулистой морде с волчьими глазами... и значки, созвездия значков, значок Отличного Стрелка, и Отличного Парашютиста, и Отличного Подводника, и еще значки с портретом господина президента, и его зятя, основателя Легиона, и его сына, обер-шефа Легиона... и у каждого в кармане бомба со слезоточивым газом, и если хоть один из этих болванов в порыве хулиганского энтузиазма бросит такую бомбу — ударит пулемет на вышке, ударят пулеметы броневика, ударят автоматы солдат, и все по толпе, по толпе, а не по золотым рубашкам. Легионеры строились в шеренгу перед солдатами, вдоль шеренги, размахивая дубинкой, носился Фламин Ювента, племянничек, и Виктор уже начал в отчаянии озираться, не зная, что делать, но тут офицеру вынесли из караулки мегафон, и офицер страшно обрадовался, даже заулыбался, и взревел громовым голосом; но он успел прореветь только: «Прошу внимания! Прошу собравшихся...» — а затем мегафон, видимо, опять испортился, офицер, бледнея, подул в раструб, а Фламин Ювента, приготовившийся было слушать, принялся с удвоенным усердием бегать и размахивать, и вдруг толпа грозно загудела — казалось, закричали все разом, и те, кто уже кричал раньше, и те, которые раньше молчали, или просто переговаривались, или плакали, или молились, и Виктор тоже закричал, не помня себя от ужаса при мысли о том, что сейчас произойдет. «Уберите болванов! — кричал он. — Уберите пожарников! Это смерть! Не надо! Диана!» Неизвестно, кто и что кричал в толпе, но сама толпа, до сих пор неподвижная, стала равномерно колыхаться, как гигантское блюдо студня, и офицер, белый, в красных пятнах, уронив мегафон, попятился к дверям караулки, а лица солдат под касками ощерились и остервенели, а наверху, на башне, больше никто не шевелился, там замерли и целились. И тут раздался Голос.
Он был как гром, он шел со всех сторон сразу, и он сразу покрыл все остальные звуки. Он был спокоен, даже меланхоличен, какая-то безмерная скука слышалась в нем, безмерная снисходительность, словно говорил кто-то огромный, презрительный, высокомерный, стоя спиной к надоевшей толпе, говорил через плечо, оторвавшись на минуту от важных забот ради этой раздражившей его наконец пустяковины.
— Да перестаньте вы кричать, — сказал Голос. — Перестаньте размахивать руками и угрожать. Неужели так трудно прекратить болтовню и несколько минут спокойно подумать? Вы же прекрасно знаете, что дети ваши ушли от вас по собственному желанию, никто их не принуждал, никто не тащил за шиворот. Они ушли потому, что вы им стали окончательно неприятны. Не хотят они больше жить так, как живете вы и жили ваши предки. Вы очень любите подражать своим предкам и полагаете это человеческим достоинством, а они — нет. Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших семей и вашего государства.
Голос на минуту смолк. И целую минуту не было слышно ни звука — только какой-то шорох, словно это туман шуршал, проползая над землей. Потом Голос заговорил снова:
— Вы можете быть совершенно спокойны за своих детей. Им будет хорошо — лучше, чем с вами, и много лучше, чем вам самим. Сегодня они не могут принять вас, но с завтрашнего дня — приходите. В Лошадиной Лощине будет оборудован Дом встречи, после пятнадцати часов приходите хоть каждый день. Каждый день в четырнадцать тридцать от городской площади будут отходить три больших автобуса. Этого будет мало, во всяком случае — завтра, пусть ваш бургомистр позаботится о добавочном транспорте.
Голос снова помолчал. Толпа стояла неподвижной стеной. Люди словно боялись пошевелиться.
— Только имейте в виду, — продолжил Голос. — От вас самих зависит, захотят ли дети встречаться с вами. В первые дни мы еще сможем заставить детей приходить на свидания, даже если им этого не захочется, а потом... смотрите сами. А теперь расходитесь. Вы мешаете и нам, и детям, и себе. И очень вам советую: подумайте, попытайтесь подумать, что вы можете дать детям. Поглядите на себя. Вы родили их на свет и калечите их по своему образу и подобию. Подумайте об этом, а теперь расходитесь.
Толпа оставалась неподвижной. Может быть, она пыталась думать. Виктор пытался. Это были отрывочные мысли. Не мысли даже, а просто обрывки воспоминаний, куски каких-то разговоров, глупое раскрашенное лицо Лолы... А может быть, лучше аборт? Зачем это нам сейчас... Отец с дрожащими от ярости губами... Я из тебя сделаю человека, щенок паршивый, я с тебя всю шкуру спущу... У меня объявилась дочка двенадцати лет, не можешь ли ты ее куда-нибудь прилично пристроить?.. Ирма с любопытством смотрит на расхлюстанного Росшепера... не на Росшепера, а на меня... мне, пожалуй, стыдно, но что она понимает, соплячка?.. Брысь на место!.. Вот тебе кукла, хорошая кукла?.. Тебе еще рано, вырастешь — узнаешь...
— Ну, что же вы стоите? — сказал громовой Голос. — Расходитесь!
Налетел тугой холодный ветер, ударил в лицо и затих.
— Идите же! — сказал Голос.
И снова налетел ветер, уже совсем плотный, как тяжелая мокрая ладонь — уперлась в лицо, толкнула и убралась. Виктор вытер щеки и увидел, что толпа попятилась. Кто-то вскрикнул громко, раздались возгласы, звучавшие неуверенно, вокруг автомобилей и автобусов возникли небольшие водовороты. В кузов грузовика полезли со всех сторон, и все заторопились, отталкивая друг друга, лезли в дверцы машин, нетерпеливо растаскивали сцепившиеся рулями велосипеды, затрещали двигатели, а многие уходили пешком, часто оглядываясь назад, но не на автоматчиков, не на пулемет на башне, не на броневик, который подкатил с железным лязгом и встал с раскрытыми люками у всех на виду... Виктор знал, почему они оборачиваются и почему они торопятся, у него горели щеки, и если он чего-нибудь боялся, так это что Голос снова скажет: «Идите!» — и снова тяжелая мокрая ладонь брезгливо толкнет его в лицо.
Кучка дураков в золотых рубахах все еще нерешительно топталась перед воротами, но их уже стало меньше, а к оставшимся подошел офицер и рявкнул на них, внушительный, уверенный, исполняющий приятный долг, и они тоже попятились, потом повернулись и побрели прочь, подбирая на ходу брошенные на землю серые, синие, темные плащи, и вот уже золотых пятен не осталось ни одного, а мимо катили автобусы, легковые машины, и люди в кузове, встревоженно и нетерпеливо озираясь, спрашивали друг друга: «А где же водитель?»
Потом откуда-то вынырнула Диана, Диана Свирепая, поднялась на подножку, поглядела в кузов, крикнула сердито: «Только до перекрестка! Машина идет в санаторий!» — и никто не осмелился возразить, все были на редкость тихие и на все согласные. Тэдди так и не появился — должно быть, сел в другую машину. Диана развернула грузовик, и они поехали по знакомой бетонке, обгоняя кучки пешеходов и велосипедистов, а их обгоняли перегруженные легковые машины, грузно приседающие на амортизаторах. Дождя не было, только туман и мелкая изморось. Дождь пошел уже тогда, когда Диана подвела грузовик к перекрестку, и люди вылезли из кузова, а Виктор пересел в кабину.
Они молчали до самого санатория.
Диана сразу ушла к Росшеперу — так она, по крайней мере, сказала, — а Виктор, сбросив плащ, рухнул на кровать в своей комнате, закурил и уставился в потолок. Может быть, час, а может быть, два он беспрерывно курил, ворочался, вставал, ходил по комнате, бессмысленно выглядывал в окно, задергивал и снова раздвигал портьеры, пил воду из-под крана, потому что его мучила жажда, и снова валился на кровать.
...Унижение, думал он. Да, конечно. Надавали пощечин, назвали подонком, прогнали, как надоевшего попрошайку, но все-таки это были отцы и матери, все-таки они любили своих детенышей, били их, но готовы были отдать за них жизни, развращали их своим примером, но ведь не специально же, а по невежеству... матери рожали их в муках, а отцы кормили их и одевали, и они ведь гордились своими детьми и хвастались друг перед другом, проклинали их зачастую, но не представляли себе жизни без них... и ведь сейчас действительно жизнь их совсем опустела, вообще ничего не осталось. Так разве же можно с ними так жестоко, так презрительно, так холодно, так разумно, и еще надавать на прощание по морде...
...Неужели же, черт возьми, гадко все, что в человеке от животного? Даже материнство, даже улыбка мадонн, их ласковые мягкие руки, подносящие младенцу грудь... Да, конечно, инстинкт, и целая религия, построенная на инстинкте... наверное, вся беда в том, что эту религию пытаются распространять и дальше, на воспитание, где никакие инстинкты уже не работают, а если и работают, то только во вред... потому что волчица говорит своим волчатам: «Кусайте, как я», и этого достаточно, и зайчиха учит зайчат: «Удирайте, как я», и этого тоже достаточно, но человек-то учит детеныша: «Думай, как я», а это уже — преступление... Ну, а эти-то как — мокрецы, заразы, гады, кто угодно, только не люди, по меньшей мере сверхлюди, — эти-то как? Сначала: «Посмотри, как думали до тебя, посмотри, что из этого получилось, это плохо, потому что то-то и то-то, а должно быть так-то и так-то. Посмотрел? А теперь начинай думать сам, думай, как сделать, чтобы не было того-то и того-то, а получилось так-то и так-то». Только я не знаю, что это за «то-то» и что это за «так-то», и вообще все это уже было, все это уже пробовали, получались отдельные хорошие люди, но главная масса перла по старой дороге, никуда не сворачивая, по-нашему, по-простому... Да и как ему воспитывать своего детеныша, когда отец его не воспитывал, а натаскивал: «Кусай, как я, и прячься, как я», — и так же натаскивал его отца его дед, а деда — прадед, и так до глубин пещер, до волосатых копьеносцев, пожирателей мамонтов. Я-то их жалею, этих безволосых потомков, жалею их, потому что жалею самого себя, но им-то... им-то наплевать, им мы вообще не нужны, и не собираются они нас перевоспитывать, не собираются они даже взрывать старый мир, нет им дела до старого мира, у них свои дела, и от старого мира они требуют только одного — чтобы к ним не лезли. Теперь это стало возможно, теперь можно торговать идеями, теперь есть могущественные покупатели идей, и они будут охранять тебя, весь мир загонят за колючую проволоку, чтобы не мешал тебе старый мир, будут кормить тебя, будут тебя холить... будут самым предупредительным образом точить топор, которым ты рубишь тот самый сук, на котором они восседают, сверкая шитьем и орденами.
...И черт возьми, это по-своему грандиозно — все уже пробовали, только этого не пробовали: холодное воспитание, без розовых соплей, без слез... хотя что это я мелю, откуда я знаю, что у них там за воспитание... но все равно — жестокость, презрение, это же видно... Ничего у них не получится, потому что, ну ладно — разум, думайте, учитесь, анализируйте, — а как же руки матери, ласковые руки, которые снимают боль и делают мир теплым? И колючая щетина отца, который играет в войну и в тигра, и учит боксу, и самый сильный, и знает больше всех на свете? Ведь это же тоже было! Не только же визгливые (или тихие) свары родителей, не только ремень и пьяное бормотание, не только же беспорядочное обрывание ушей, сменяющееся внезапно и непонятно судорожным одарением конфетами и медью на кино... Да откуда я знаю — быть может, у них есть эквивалент всему хорошему, что существует в материнстве и отцовстве... Как Ирма смотрела на того мокреца!.. Каким же это нужно быть, чтобы на тебя так смотрели... И, уж во всяком случае, ни Бол-Кунац, ни Ирма, ни прыщавый нигилист-обличитель никогда не наденут золотых рубашек, а разве этого мало? Да черт возьми — мне от людей больше ничего и не надо!..
...Подожди, сказал он себе. Найди главное. Ты за них или против? Бывает еще третий выход: наплевать. Но мне не наплевать. Ах, как бы я хотел быть циником, как легко, просто и роскошно жить циником!.. Ведь надо же — всю жизнь из меня делают циника, стараются, тратят гигантские средства, тратят пули, цветы красноречия, бумагу, не жалеют кулаков, не жалеют людей, ничего не жалеют, только бы я стал циником, — а я никак... Ну, хорошо, хорошо. Все-таки: за или против? Конечно, против, потому что не терплю пренебрежения, ненавижу всяческую элиту, ненавижу всяческую нетерпимость и не люблю, ох как не люблю, когда меня бьют по морде и прогоняют вон... И я — за, потому что люблю людей умных, талантливых и ненавижу дураков, ненавижу тупиц, ненавижу золотые рубашки, фашистов ненавижу, и ясно, конечно, что так я ничего не определю, я слишком мало знаю о них, а из того, что знаю, из того, что видел сам, в глаза бросается скорее плохое — жестокость, презрительность, нечеловечность, физическое уродство, наконец... И вот что получается: за них — Диана, которую я люблю, и Голем, которого я люблю, и Ирма, которую я люблю, и Бол-Кунац, и прыщавый нигилист... а кто против? Бургомистр против, старая сволочь, фашист и демагог, и полицмейстер, продажная шкура, и Росшепер Нант, и дура Лола, и шайка золотых рубашек, и Павор... Правда, с другой стороны — за них долговязый профессионал, а также некий генерал Пферд (не терплю генералов), а против — Тэдди и, наверное, еще много таких, как Тэдди... Да, тут большинством голосов ничего не решишь. Это что-то вроде свободных демократических выборов: большинство всегда за сволочь...
Часа в два пришла Диана, Диана Веселая Обыкновенная, в туго перетянутом белом халате, подмазанная и причесанная.
— Как работа? — спросила она.
— Горю, — ответил он. — Сгораю, светя другим.
— Да, дыму много. Ты бы хоть окно открыл... Лопать хочешь?
— Черт возьми, да! — сказал Виктор. Он вспомнил, что не завтракал.
— Тогда, черт возьми, пошли!
Они спустились в столовую. За длинными столами чинно и молча хлебали диетический суп «Братья по разуму», темные от физической усталости. Обтянутый синим свитером толстый тренер ходил у них за спинами, хлопал по плечам, ерошил им волосы и внимательно заглядывал в тарелки.
— Я тебя сейчас познакомлю с одним человеком, — сказала Диана. — Он будет с нами обедать.
— Кто таков? — с неудовольствием осведомился Виктор. Ему хотелось помолчать за едой.
— Мой муж, — сказала Диана. — Мой бывший муж.
— Ага, — произнес Виктор. — Ага. Что ж... Очень приятно.
И чего это ей вздумалось, подумал он уныло. И кому это нужно? Он жалобно взглянул на Диану, но она уже быстро вела его к служебному столику в дальнем углу. Муж поднялся им навстречу — желтолицый, горбоносый, в темном костюме и в черных перчатках. Руки он Виктору не подал, а просто поклонился и негромко сказал:
— Здравствуйте, рад вас видеть.
— Банев, — представился Виктор с фальшивой сердечностью, которая нападала на него при виде мужей.
— Мы, собственно, уже знакомы, — сказал муж. — Я Зурзмансор.
— Ах, да! — воскликнул Виктор. — Ну, конечно! У меня, должен вам сказать, память... — Он замолчал. — Погодите, — сказал он. — Какой Зурзмансор?
— Павел Зурзмансор. Вы меня, вероятно, читали, а недавно даже весьма энергично вступились за меня в ресторане. Кроме того, мы еще в одном месте встречались, тоже при несчастных обстоятельствах... Давайте сядем.
Виктор сел. Ну, хорошо, подумал он. Пусть. Значит, без повязки они такие. Кто бы мог подумать? Пардон, а где же его «очки»? У Зурзмансора — он же почему-то муж Дианы, он же горбоносый танцор, играющий танцора, который играет танцора, который на самом деле мокрец, или даже сразу четыре мокреца, или даже пять, считая с ресторанным, — не было у Зурзмансора «очков», будто они расплылись по всему лицу и окрасили кожу в желтоватый латиноамериканский цвет. А Диана со странной, какой-то материнской улыбкой смотрела то на него, то на своего мужа. На бывшего мужа. И это было неприятно. Виктор почувствовал что-то вроде ревности, которой раньше никогда не ощущал, имея дело с мужьями. Официантка принесла суп.
— Ирма передает вам привет, — сказал Зурзмансор, разламывая кусочек хлеба. — Просит не беспокоиться.
— Спасибо, — отозвался Виктор машинально. Он взял ложку и принялся есть, не чувствуя вкуса. Зурзмансор тоже ел, поглядывая на Виктора исподлобья — без улыбки, но с каким-то юмористическим выражением. Перчаток он не снял, но в том, как он орудовал ложкой, как изящно ломал хлеб, как пользовался салфеткой, чувствовалось хорошее воспитание.
— Значит, вы все-таки тот самый Зурзмансор, — произнес Виктор. — Философ...
— Боюсь, что нет, — сказал Зурзмансор, промакивая губы салфеткой. — Боюсь, что к тому знаменитому философу я имею теперь весьма отдаленное отношение.
Виктор не нашелся что ответить и решил подождать с беседой. В конце концов, не я инициатор встречи, мое дело маленькое, он меня хотел увидеть, пусть он и начинает... Принесли второе. Внимательно следя за собой, Виктор принялся резать мясо. За длинными столами дружно и простодушно чавкали «Братья по разуму», гремя ножами и вилками. А ведь я здесь дурак дураком, подумал Виктор. Братец по разуму. Она ведь, наверное, до сих пор его любит. Он заболел, пришлось им расстаться, а она не захотела расстаться, иначе зачем бы она поперлась в эту дыру выносить горшки за Росшепером... И они часто видятся, он пробирается в санаторий, снимает повязку и танцует с ней. Он вспомнил, как они танцевали, — шерочка с машерочкой... Все равно. Она его любит. А мне какое дело? А ведь есть какое-то дело. Что уж там — есть. Только — что есть? Они отобрали у меня дочь, но я ревную к ним дочь не как отец. Они отобрали у меня женщину, но я ревную к нему Диану не как мужчина... О, черт, какие слова! Отобрали женщину, отобрали дочь... Дочь, которая увидела меня впервые за двенадцать лет жизни... или ей уже тринадцать? Женщину, которую я знаю считаные дни... Но, заметьте, ревную — и притом не как отец и не как мужчина. Да, было бы гораздо проще, если бы он сейчас сказал: «Милостивый государь, мне все известно, вы запятнали мою честь, как насчет сатисфакции?»
— Как продвигается работа над статьей? — спросил Зурзмансор.
Виктор угрюмо посмотрел на него. Нет, это была не насмешка. И не светский вопрос, чтобы завязать беседу. Этому мокрецу, кажется, действительно было любопытно узнать, как продвигается работа над статьей.
— Никак, — сказал Виктор.
— Было бы любопытно прочесть, — сообщил Зурзмансор.
— А вы знаете, что это должна быть за статья?
— Да, представляем. Но ведь вы такую писать не станете.
— А если меня вынудят? Меня генерал Пферд защищать не станет.
— Видите ли, — сказал Зурзмансор, — статья, которую ждет господин бургомистр, у вас все равно не получится. Даже если вы будете очень стараться. Существуют люди, которые автоматически, независимо от своих желаний трансформируют по-своему любое задание, которое им дается. Вы относитесь к таким людям.
— Это хорошо или плохо? — спросил Виктор.
— С нашей точки зрения — хорошо. О человеческой личности очень мало известно, если не считать той ее составляющей, которая представляет собой набор рефлексов. Правда, массовая личность почти ничего больше в себе и не содержит. Поэтому особенно ценны так называемые творческие личности, перерабатывающие информацию о действительности индивидуально. Сравнивая известное и хорошо изученное явление с отражением этого явления в творчестве этой личности, мы можем многое узнать о психическом аппарате, перерабатывающем информацию.
— А вам не кажется, что это звучит оскорбительно? — сказал Виктор.
Зурзмансор, странно искривив лицо, посмотрел на него.
— А, понимаю, — сказал он. — Творец, а не подопытный кролик... Но, видите ли, я изложил вам только одно обстоятельство, сообщающее вам ценность в наших глазах. Другие обстоятельства общеизвестны, это правдивая информация об объективной действительности, машина эмоций, средство возбуждения фантазии, удовлетворение потребности в сопереживании... Собственно, я хотел вам польстить.
— В таком случае я польщен, — сказал Виктор. — Однако все эти разговоры к написанию пасквилей никакого отношения не имеют. Берется последняя речь господина президента и переписывается целиком, причем слова «враги свободы» заменяются словами «так называемые мокрецы», или «пациенты кровавого доктора», или «вурдалаки из лепрозория»... так что мой психический аппарат участвовать в этом деле не будет.
— Это вам только кажется, — возразил Зурзмансор. — Вы прочтете эту речь и прежде всего обнаружите, что она безобразна. Стилистически безобразна, я имею в виду. Вы начнете исправлять стиль, приметесь искать более точные выражения, заработает фантазия, замутит от затхлых слов, захочется сделать слова живыми, заменить казенное вранье животрепещущими фактами, и вы сами не заметите, как начнете писать правду.
— Может быть, — сказал Виктор. — Во всяком случае, писать эту статью мне сейчас не хочется.
— А что-нибудь другое — хочется?
— Да, — сказал Виктор, глядя Зурзмансору в глаза, — я бы с удовольствием написал, как дети ушли из города. Нового Гаммельнского крысолова.
Зурзмансор удовлетворенно кивнул.
— Прекрасная мысль. Напишите.
Напишите, подумал Виктор с горечью. Мать твою так, а кто это напечатает? Ты, что ли, это напечатаешь?
— Диана, — сказал он, — а нельзя здесь что-нибудь выпить?
Диана молча поднялась и ушла.
— И еще я с удовольствием написал бы про обреченный город, — сказал Виктор. — И про непонятную возню вокруг лепрозория. И про злых волшебников.
— У вас нет денег? — спросил Зурзмансор.
— Пока есть.
— Имейте в виду, вы, по-видимому, станете лауреатом литературной премии лепрозория за прошлый год. Вы вышли в последний тур вместе с Тусовым, но у Тусова шансов меньше, это очевидно. Так что деньги у вас будут.
— Н-да, — сказал Виктор. — Такого со мной еще не бывало. И много денег?
— Тысячи три... Не помню точно.
Вернулась Диана и все так же молча поставила на стол бутылку и один стакан.
— Еще стакан, — попросил Виктор.
— Я не буду, — сказал Зурзмансор.
— Я, собственно... Гм...
— Я тоже не буду, — сказала Диана.
— Это за «Беду»? — спросил Виктор, наливая.
— Да. И за «Кошку». Так что месяца на три вы будете обеспечены. Или меньше?
— Месяца на два, — сказал Виктор. — Но не в этом дело... Вот что: я хотел бы побывать у вас в лепрозории.
— Обязательно, — сказал Зурзмансор. — Премию вам будут вручать именно там. Только вы разочаруетесь. Чудес не будет. Будет выходной день. Десяток домиков, лечебный корпус...
— Лечебный корпус, — повторил Виктор. — И кого же у вас там лечат?
— Людей, — сказал Зурзмансор со странной интонацией.
Он усмехнулся, и вдруг что-то страшное произошло с его лицом. Правый глаз опустел и съехал к подбородку, рот стал треугольным, а левая щека вместе с ухом отделилась от черепа и повисла. Это длилось одно мгновение. Диана уронила тарелку, Виктор машинально оглянулся, а когда снова уставился на Зурзмансора, тот уже был прежний — желтый и вежливый. Тьфу, тьфу, тьфу, мысленно сказал Виктор. Изыди, нечистый дух!.. Или показалось?
Он торопливо вытащил пачку сигарет, закурил и стал смотреть в стакан. «Братья по разуму» с большим шумом поднялись из-за столов и побрели к выходу, зычно перекликаясь. Зурзмансор сказал:
— Вообще мы хотели бы, чтобы вы чувствовали себя спокойно. Вам не надо ничего бояться. Вы, наверное, догадываетесь, что наша организация занимает определенное положение и пользуется определенными привилегиями. Мы многое делаем, и за это нам многое разрешается. Разрешаются опыты над климатом, разрешается подготовка нашей смены... и так далее. Не стоит об этом распространяться. Некоторые господа воображают, будто мы работаем на них, ну а мы их не разубеждаем. — Он помолчал. — Пишите о чем хотите и как хотите, Банев, не обращайте внимания на псов лающих. Если у вас будут трудности с издательствами или денежные затруднения, мы вас поддержим. В крайнем случае мы будем издавать вас сами. Для себя, конечно. Так что ваши миноги будут вам обеспечены.
Виктор выпил и покачал головой.
— Ясно, — сказал он. — Опять меня покупают.
— Если угодно, — сказал Зурзмансор. — Главное, чтобы вы осознали: есть контингент читателей, пусть пока не очень многочисленный, который весьма заинтересован в вашей работе. Вы нам нужны, Банев. Причем вы нам нужны такой, какой вы есть. Нам не нужен Банев — наш сторонник и наш певец, поэтому не ломайте себе голову, на чьей вы стороне. Будьте на своей стороне, как и полагается всякой творческой личности. Вот и все, что нам от вас нужно.
— Оч-чень, оч-чень льготные условия, — сказал Виктор. — Карт-бланш и штабеля маринованных миног в перспективе. В перспективе и в горчичном соусе. И какая вдова ему б молвила «нет»?.. Слушайте, Зурзмансор, а вам приходилось когда-нибудь продавать душу и перо?
— Да, конечно, — сказал Зурзмансор. — И вы знаете, платили безобразно мало. Но это было тысячу лет назад и на другой планете. — Он снова помолчал. — Вы не правы, Банев, — сказал он. — Мы не покупаем вас. Мы просто хотим, чтобы вы оставались самим собой, мы опасаемся, что вас сомнут. Ведь многих уже смяли... Моральные ценности не продаются, Банев. Их можно разрушить, купить их нельзя. Каждая данная моральная ценность нужна только одной стороне, красть или покупать ее не имеет смысла. Господин президент считает, что купил живописца Р. Квадригу. Это ошибка. Он купил халтурщика Р. Квадригу, а живописец протек у него между пальцами и умер. А мы не хотим, чтобы писатель Банев протек между чьими-то пальцами, пусть даже нашими, и умер. Нам нужны художники, а не пропагандисты.
Он встал. Виктор тоже поднялся, ощущая неловкость, и гордость, и недоверие, и унижение, разочарование, и ответственность, и еще что-то, в чем он пока не мог разобраться.
— Было очень приятно побеседовать, — сказал Зурзмансор. — Желаю успешной работы.
— До свидания, — сказал Виктор.
Зурзмансор коротко поклонился и ушел, вскинув голову, широко и твердо шагая. Виктор смотрел ему вслед.
— Вот за это я тебя и люблю, — сказала Диана.
Виктор рухнул на стул и потянулся к бутылке.
— За что? — рассеянно спросил он.
— За то, что ты им нужен. За то, что ты, кобель, пьяница, неряха, скандалист, подонок, все-таки нужен таким людям.
Она перегнулась через стол и поцеловала его в щеку. Это была еще одна Диана — Диана Влюбленная — с огромными сухими глазами, Мария из Магдалы, Диана, Смотрящая Снизу Вверх.
— Подумаешь, — пробормотал Виктор. — Интеллектуалы... Новые калифы на час.
Однако это были только слова. На самом деле все было не так просто.
Глава десятая
Виктор вернулся в гостиницу на следующий день после завтрака. На прощание Диана сунула ему в руки берестяной туесок: Росшеперу прислали из столичных оранжерей полпуда клубники, и Диана здраво рассудила, что Росшеперу, при всей его аномальной прожорливости, с такой массой ягоды в одиночку не управиться.
Мрачный швейцар отворил перед Виктором дверь, Виктор угостил его клубникой, швейцар взял несколько ягод, положил их в рот, пожевал, как хлеб, и сказал:
— Щенок-то мой, оказывается, заводилой у них был.
— Ну что уж вы так, — сказал Виктор. — Он славный парнишка. Умница, и воспитан хорошо.
— Так уж драл я его! — сказал швейцар, приободрившись. — Старался... — Он снова помрачнел. — Соседи заедаются, — сообщил он. — А я что? Я и не знал ничего...
— Плюньте на соседей, — посоветовал Виктор. — Это же они от зависти. Мальчишка у вас — прелесть. Я, например, очень рад, что моя дочка с ним дружит.
— Ха! — сказал швейцар, снова приободрившись. — Так, может, еще породнимся?
— А что же, — сказал Виктор. — Очень даже может быть. — Он представил себе Бол-Кунаца. — Отчего же...
Посмеялись по этому поводу, пошутили.
— Стрельбы вчера не слыхали? — спросил швейцар.
— Нет, — сказал Виктор, насторожившись. — А что?
— А так получилось, — сказал швейцар, — что, значит, когда мы все оттуда разошлись, кое-кто, значит, не разошелся, подобрались-таки отчаянные головы, разрезали проволоку и — внутрь. А по ним из пулеметов.
— Вот черт, — сказал Виктор.
— Сам я не видел, — сказал швейцар. — Люди рассказывают. — Он осторожно огляделся по сторонам, поманил к себе Виктора и сказал ему шепотом на ухо: — Тэдди наш там оказался, подранили его. Но ничего, обошлось. Дома сейчас отлеживается.
— Обидно, — пробормотал Виктор, расстроившись.
Он угостил клубникой портье, взял ключ и поднялся к себе. Не раздеваясь, набрал номер Тэдди. Сноха Тэдди сообщила, что все, в общем, ничего, прострелили ему мякоть, лежит на животе, ругается и сосет водку. Сама же она нынче собирается в Дом встречи проведать сына. Виктор попросил передать Тэдди привет, пообещал зайти и повесил трубку. Надо было бы еще позвонить Лоле, но он представил себе этот разговор, упреки, вскрики, и звонить не стал. Снял плащ, поглядел на клубнику, спустился на кухню и выпросил бутылочку сливок. Когда он вернулся, в номере сидел Павор.
— Добрый день, — сказал Павор, ослепительно улыбаясь.
Виктор подошел к столу, высыпал клубнику в полоскательницу, залил сливками, засыпал сахарным песком и сел.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте, — сказал он мрачно. — Что скажете?
Смотреть на Павора ему не хотелось. Во-первых, Павор был сволочь, а во-вторых, неприятно, оказывается, смотреть на человека, на которого ты донес. Даже если он и сволочь, даже если ты донес из самых безукоризненных соображений.
— Слушайте, Виктор, — сказал Павор. — Я готов извиниться. Мы оба вели себя глупо, но я — в особенности. Это все от служебных неприятностей. Искренне прошу извинения. Мне было бы чертовски неприятно, если бы мы с вами рассорились из-за такой ерунды.
Виктор помешал ложечкой в клубнике со сливками и стал есть.
— Ей-богу, до того мне в последнее время не везет, — продолжал Павор, — весь мир обругал бы. И ни сочувствия тебе ни от кого, ни поддержки, бургомистр этот, скотина, завлек меня в грязную историю...
— Господин Сумман, — сказал Виктор. — Перестаньте ваньку валять. Притворяться вы умеете хорошо, но я, к счастью, вас раскусил, и наблюдать ваши артистические таланты не доставляет мне никакого удовольствия. Не портите мне аппетита, ступайте себе.
— Виктор, — произнес Павор укоризненно. — Мы же взрослые люди. Нельзя же придавать столько значения застольной болтовне. Неужели вы вообразили, будто я действительно исповедую ту чушь, которую молол? Мигрень, неприятности, насморк... Ну что вы хотите от человека?
— Я хотел бы, чтобы человек не бил меня со спины кастетом по черепу, — объяснил Виктор. — А если уж бьет — бывают обстоятельства, — то чтобы не разыгрывал потом друга-приятеля.
— Ах, вот вы о чем, — сказал Павор задумчиво. Лицо у него словно осунулось. — Слушайте, Виктор, я вам все объясню. Это была чистая случайность. Я понятия не имел, что это вы. И потом... Вы же сами говорите, что бывают обстоятельства.
— Господин Сумман, — сказал Виктор, облизывая ложку. — Я всегда недолюбливал людей вашей профессии. Одного я даже застрелил — он был очень смелый в штабе, когда обвинял офицеров в нелояльности, но когда его послали на передовую... В общем, убирайтесь.
Однако Павор не убрался. Он закурил сигарету, положил ногу на ногу и откинулся в кресле. Ну, понятно — здоровый мужик, и дзюдо, наверное, знает, и кастет у него есть... Хорошо бы разозлиться сейчас... Что он, в самом деле, мне лакомство портит...
— Я вижу, вы много знаете, — сказал Павор. — Это плохо. Я имею в виду — для вас. Ну, ладно. Во всяком случае, вы не знаете, что я самым искренним образом уважаю вас и люблю. Ну, не дергайтесь и не делайте вид, что вас тошнит. Я говорю серьезно. Я с удовольствием готов выразить сожаление по поводу инцидента с кастетом. Я даже признаюсь вам, что знал, кого бью, но мне ничего не оставалось делать. За углом валяется один свидетель, теперь вы приперлись... В общем, единственное, на что я мог тогда пойти, это треснуть вас по возможности деликатно, что я и сделал. Приношу самые искренние извинения.
Павор сделал аристократический жест. Виктор смотрел на него с каким-то даже любопытством. Что-то в этой ситуации было свежее, неиспытанное и труднопредставимое.
— Однако извиняться за то, что я — работник известного вам департамента, — продолжал Павор, — я не могу, да и не хочу, в общем-то. Не воображайте, пожалуйста, будто у нас там собрались сплошные душители вольной мысли и подонки-карьеристы. Да, я — контрразведчик. Да, работа у меня грязная. Только работа всегда грязная, чистой работы не бывает. Вы в своих романах изливаете подсознание, либидо свое пресловутое, ну а я — по-другому... Подробности я вам рассказывать не могу, но вы, наверное, сами обо всем догадываетесь. Да, слежу за лепрозорием, ненавижу этих мокрых тварей, боюсь их — и не только за себя боюсь, за всех людей боюсь, которые хоть чего-то стоят. За вас, например. Вы же ни черта не понимаете. Вы — вольный художник, эмоционал, ах, ох, — и все разговоры. А речь идет о судьбе системы. Если угодно — о судьбе человечества. Вот вы ругаете господина президента — диктатор, тиран, дурак... А надвигается такая диктатура, какая вам, вольным художникам, и не снилась. Я давеча в ресторане много чепухи наговорил, но главное зерно верное: человек — животное анархическое, и анархия его сожрет, если система не будет достаточно жесткой. Так вот ваши любезные мокрецы обещают такую жестокость, что места для обыкновенного человека уже не останется. Вы этого не понимаете. Вы думаете, что если человек цитирует Зурзмансора или Гегеля, то это — о! А такой человек смотрит на вас и видит кучу дерьма, ему вас не жалко, потому что вы и по Гегелю дерьмо, и по Зурзмансору тоже дерьмо. Дерьмо по определению. А что за границами этого определения — его не интересует. Господин президент по прирожденной своей ограниченности — ну, облает вас, ну, в крайнем случае, прикажет посадить, а потом к празднику амнистирует от полноты чувств и еще обедать к себе пригласит. А Зурзмансор поглядит на вас в лупу, проклассифицирует: дерьмо собачье, никуда не годное, — и вдумчиво, от большого ума, от всеобщей философии смахнет грязной тряпкой в мусорное ведро и забудет о том, что вы были...
Виктор даже есть перестал. Странное было зрелище, неожиданное. Павор волновался, губы у него подергивались, от лица отлила кровь, он даже задыхался. Он явно верил в то, что говорил, в глазах у него ужасом застыло видение страшного мира. Ну-ну, сказал себе Виктор предостерегающе. Это же враг, мерзавец. Он же актер, он же тебя покупает за ломаный грошик... Он вдруг понял, что насильно отталкивается от Павора. Это же чиновник, не забывай. У него по определению не может быть идейных соображений: начальство приказало — вот он и работает, за компот. Прикажут ему защищать мокрецов — будет защищать. Знаю я эту сволочь, видывал...
Павор взял себя в руки и улыбнулся.
— Я знаю, что вы думаете, — сказал он. — По вашей физиономии видно, как вы пытаетесь угадать: чего ко мне этот тип пристал, что ему от меня нужно. А вот представьте себе, ничего мне от вас не нужно. Искренне хочу предостеречь вас, искренне хочу, чтобы вы разобрались, чтоб вы выбрали правильную сторону... — Он болезненно оскалился. — Не хочу, чтобы вы стали предателем человечества. Потом спохватитесь — да поздно будет... Я уже не говорю о том, что вам вообще нужно отсюда убираться, я и пришел-то к вам, чтобы настоять на этом. Сейчас наступают тяжелые времена, у начальства приступ служебного рвения, кое-кому намекнули, что, мол, плохо работаете, господа, порядка нет... Но это — ладно, это чепуха, об этом мы еще поговорим. Я хочу, чтобы вы в главном разобрались. А главное — это не то, что будет завтра. Завтра они еще будут сидеть у себя за проволокой под охраной этих кретинов... — Он опять оскалился. — А вот пройдет десяток лет...
Виктор так и не узнал, что произойдет через десяток лет. Дверь номера открылась без стука, и вошли двое в одинаковых серых плащах, и Виктор сразу понял, кто это. У него привычно екнуло внутри, и он покорно поднялся, чувствуя тошноту и бессилие. Но ему сказали: «Сядьте», а Павору сказали: «Встаньте».
— Павор Сумман, вы арестованы.
Павор белый, даже какой-то синевато-белый, как обрат, поднялся и хрипло сказал:
— Ордер.
Ему дали посмотреть какую-то бумагу и, пока он глядел в нее невидящими глазами, взяли под локти, вывели и затворили за собой дверь. Виктор остался сидеть, весь обмякнув, глядя в полоскательницу и повторяя про себя: пусть жрут друг друга, пусть жрут друг друга... Он все ждал, что на улице зашумит машина, стукнут дверцы, но так ничего и не дождался. Тогда он закурил и, чувствуя, что не может больше сидеть здесь, чувствуя, что нужно с кем-то поговорить, как-то рассеяться или по крайней мере выпить с кем-нибудь водки, вышел в коридор. Интересно, откуда они узнали, что он у меня. Нет, совсем не интересно. Ничего интересного в этом нет... На лестничной площадке маячил долговязый профессионал. Было так непривычно видеть его одного, что Виктор огляделся — и точно: в углу на диване сидел молодой человек с портфелем и разворачивал газету.
— А, вот он сам, — сказал долговязый. Молодой человек посмотрел на Виктора, поднялся и принялся складывать газету. — Я как раз к вам, — сказал долговязый. — Но раз уж так получилось, пойдемте к нам, там даже спокойнее.
Виктору было все равно куда идти, и он покорно поплелся на третий этаж. Долговязый долго отпирал дверь триста двенадцатого номера. У него была целая связка ключей, и он, кажется, перепробовал их все. Тем временем Виктор и молодой человек в очках стояли рядом, и у молодого человека было скучающее выражение на лице, а Виктор думал, что будет, если дать ему сейчас по башке, выхватить портфель и помчаться по коридору. Потом они вошли в номер, и молодой человек сейчас же ушел в спальню налево, а долговязый сказал Виктору: «Одну минуточку» — и удалился в спальню направо. Виктор присел за стол красного дерева и стал водить пальцем по шершавым кругам, оставленным на полированной поверхности стаканами и рюмками. Кругов этих было множество, со столом не церемонились и не смотрели, что он из красного дерева, на него клали горящие сигареты и по крайней мере один раз стряхнули авторучку. Потом из своей спальни снова вышел молодой человек, на этот раз без портфеля и без пиджака, в домашних шлепанцах, с газетой в одной руке и с полным стаканом в другой. Он сел в свое кресло под торшером, и сейчас же из своей спальни появился долговязый с подносом, который он тут же поставил на стол. На подносе стояла початая бутыль скотча, стакан и лежала большая квадратная коробка, обтянутая синим сафьяном.
— Сначала формальности, — сказал долговязый. — Хотя нет, подождите, сначала второй стакан. — Он огляделся, взял с письменного столика стаканчик для карандашей, заглянул в него, подул и поставил на поднос. — Итак, формальности, — сказал он.
Он выпрямился, опустил руки по швам и строго выкатил глаза. Молодой человек отложил газету и тоже встал, скучающе глядя в стену. Тогда Виктор тоже поднялся.
— Виктор Банев! — провозгласил долговязый казенно-возвышенным голосом. — Милостивый государь! От имени и по специальному повелению господина президента я имею вручить вам медаль «Серебряный Трилистник Второй Степени» в награду за особые услуги, оказанные вами департаменту, который я удостоен чести здесь представлять!
Он раскрыл синюю коробку, торжественно извлек из нее медаль на белой муаровой ленточке и принялся пришпиливать ее к груди Виктора. Молодой человек разразился вежливыми аплодисментами. Потом долговязый вручил Виктору удостоверение и коробку, пожал Виктору руку, отступил на шаг, полюбовался и тоже похлопал в ладоши. Виктор, чувствуя себя идиотом, тоже похлопал.
— А теперь это надо обмыть, — сказал долговязый.
Все сели. Долговязый разлил виски и взял себе стаканчик для карандашей.
— За кавалера «Трилистника»! — провозгласил он.
Все снова встали, обменялись улыбками, выпили и снова сели. Молодой человек в очках тут же взял газету и закрылся ею.
— Третья степень у вас, кажется, была, — сказал долговязый. — Теперь вам еще первую, и будете полным кавалером. Бесплатный проезд и все такое. За что третью схватили?
— Не помню, — сказал Виктор. — Было там что-то такое, убил, наверное, кого-нибудь... А, помню. Это за Китчинганский плацдарм.
— О! — сказал долговязый и снова разлил виски. — А я вот не воевал. Не успел.
— Вам повезло, — сказал Виктор. Они выпили. — Между нами говоря, не понимаю, за что мне дали эту штуку.
— Я же сказал: за особые услуги.
— За Суммана, что ли? — произнес Виктор, горестно усмехаясь.
— Бросьте! — сказал долговязый. — Вы же важная персона, вы же там, в кругах... — Он неопределенно помахал пальцем возле уха.
— В каких там кругах... — сказал Виктор.
— Знаем, знаем! — лукаво закричал долговязый. — Все знаем! Генерал Пферд, генерал Пукки, полковник Бамбарха... Вы — молодец.
— В первый раз слышу, — сказал Виктор нервно.
— Начал это дело полковник. Никто, сами понимаете, не возражал — еще бы! Ну, а потом генерал Пферд был на докладе у президента и сунул ему представление на вас. — Долговязый засмеялся. — Потеха, говорят, была. Старик заорал: «Какой Банев? Куплетист? Ни за что!» Но генерал ему эдак сурово: надо, ваше высокопревосходительство! В общем, обошлось. Старик растрогался, ладно, говорит, прощаю... Что там у вас с ним получилось?
— Да так, — неохотно сказал Виктор. — О литературе поспорили.
— Вы действительно пишете книжки? — спросил долговязый.
— Да. Как полковник Лоуренс.
— И прилично платят?
— Ком си, ком са.
— Надо будет и мне попробовать, — сказал долговязый. — Времени вот только свободного все нет. То одно, то другое...
— Да, времени нет, — согласился Виктор. При каждом движении медаль покачивалась и стучала по ребрам. От нее было ощущение, как от горчичника. Хотелось снять, и тогда сразу полегчает. — Вы знаете, я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Время.
Долговязый тотчас вскочил.
— Конечно, — сказал он.
— До свидания.
— Честь имею, — сказал долговязый. Молодой человек в очках приспустил газету и поклонился.
Виктор вышел в коридор и сейчас же содрал с себя медаль. У него было сильное желание бросить ее в урну, но он удержался и сунул ее в карман. Он спустился вниз на кухню, взял бутылку джину, а когда шел обратно, портье окликнул его:
— Господин Банев, вам звонил господин бургомистр. Уже два раза. В номере вас не было, и я...
— Что ему нужно? — угрюмо спросил Виктор.
— Он просил, чтобы вы ему немедленно позвонили. Вы сейчас к себе? Если он позвонит еще раз...
— Пошлите его в задницу, — сказал Виктор. — Я сейчас выключу у себя телефон, и если он будет звонить вам, то так и передайте: господин Банев, кавалер «Трилистника Второй Степени», посылает-де вас, господин бургомистр, в задницу.
Он заперся в номере, выключил телефон и еще зачем-то прикрыл его подушкой. Потом он сел за стол, налил джину и, не разбавляя, выпил залпом целый стакан. Джин обжег глотку и пищевод. Тогда он схватил ложку и стал жрать клубнику в сливках, не замечая вкуса, не замечая, что делает. Хватит, хватит с меня, думал он. Не нужно мне ничего, ни орденов, ни гонораров, ни подачек ваших, не нужно мне вашего внимания, ни злобы вашей, ни любви вашей, оставьте меня одного, я по горло сыт самим собой, и не впутывайте меня в ваши истории... Он охватил голову руками, чтобы не видеть перед собой бело-синего лица Павора и этих бесцветных безжалостных морд в одинаковых плащах. Генерал Пферд с вами, генерал Баттокс, генерал Аршманн с вашими орденоносными объятьями, и Зурзмансор с отклеивающимся ликом... Он все пытался понять, на что это похоже. Высосал еще полстакана и понял, что, корчась, прячется на дне траншеи, а под ним ворочается земля, целые геологические пласты, гигантские массы гранита, базальта, лавы выгибают друг друга, ломают друг друга, стеная от напряжения, вспучиваются, выпячиваются и между делом, походя, выдавливают его наверх, все выше, выжимают его из траншеи, выпирают над бруствером, а времена тяжелые, у властей приступ служебного рвения, намекнули кому-то, что плохо-де работаете, а он — вот он, над бруствером, голенький, глаза руками зажал, а весь на виду. Лечь бы на дно, думал он. Лечь бы на самое дно, чтобы не слышали и не видели. Лечь бы на дно, как подводная лодка, думал он, и кто-то подсказал ему: чтоб не могли запеленговать. Да-да, лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать. И никому не давать о себе знать. Нет меня, нет. Молчу. Разбирайтесь сами. Господи, почему я никак не могу сделаться циником?.. Лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать. Лечь бы на дно, как подводная лодка, твердил он, и позывных не передавать. Он уже почувствовал ритм, и сразу заработало: сыт я по горло, до подбородка... и не хочу ни пить, ни писать... Он налил джину и выпил. Я не хочу ни петь, ни писать... ох, надоело петь и писать... Где банджо, подумал он. Куда я сунул банджо? Он полез под кровать и вытащил банджо. А мне на вас плевать, подумал он. Ох, до какой степени мне наплевать! Лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать. Он ритмично бил по струнам, и в этом ритме сначала стол, потом вся комната, а потом весь мир пошел притопывать и поводить плечами. Все генералы и полковники, все мокрые люди с отваливающимися лицами, все департаменты безопасности, все президенты и Павор Сумман, которому выкручивали руки и били по морде... Сыт я по горло, до подбородка, даже от песен стал уставать... не стал уставать, уже устал, но «стал уставать» — это хорошо, а значит, это так и есть... лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать. Подводная лодка... горькая водка... а также молодка, а также наводка, а лагерь — не тетка... вот как, вот как...
В дверь уже давно стучали, все громче и громче, и Виктор, наконец, услышал, но не испугался, потому что это был не ТОТ стук. Обыкновенный радующий стук мирного человека, который злится, что ему не открывают. Виктор открыл дверь. Это был Голем.
— Веселитесь? — сказал он. — Павора арестовали.
— Знаю, знаю, — сказал Виктор весело. — Садитесь, слушайте...
Голем не сел, но Виктор все равно ударил по струнам и запел:

Сыт я по горло, до подбородка,
Даже от песен стал уставать.
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать...

— Дальше я еще не сочинил, — крикнул он. — Дальше будет водка... молодка... лагерь — не тетка... А потом — слушайте:

Не помогают ни девки, ни водка,
С водки — похмелье, а с девок — что взять?
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
И позывных не передавать...

Сыт я по горло, сыт я по глотку,
О-о-ох, надоело пить и играть!
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать...
— Все! — крикнул он и швырнул банджо на кровать. Он почувствовал огромное облегчение, как будто что-то изменилось, как будто он стал вдруг очень нужен там, над бруствером, на виду у всех, — оторвал руки от зажмуренных глаз и оглядел серое грязное поле, ржавую колючую проволоку, серые мешки, которые раньше были людьми, нудное, бесчестное действо, которое раньше было жизнью, и со всех сторон над бруствером поднялись люди и тоже огляделись, и кто-то снял палец со спускового крючка...
— Завидую, — сказал Голем. — Но не пора ли вам засесть за статью?
— И не подумаю, — сказал Виктор. — Вы меня не знаете, Голем, — я на всех плевал. Да садитесь же, черт возьми! Я пьян, и вы тоже напейтесь! Снимайте плащ... Снимайте, я вам говорю! — заорал он. — И садитесь! Вот стакан, пейте! Вы ничего не понимаете, Голем, хоть вы и пророк. И я вам не позволю. Не понимать — это моя прерогатива. В этом мире все слишком уж хорошо понимают, что должно быть, что есть и что будет, и большая нехватка в людях, которые не понимают. Вы думаете, почему я представляю ценность? Только потому, что я не понимаю. Передо мной разворачивают перспективы — а я говорю: нет, непонятно. Меня оболванивают теориями, предельно простыми, — а я говорю: нет, ничего не понимаю... Вот поэтому я нужен... Хотите клубники? Хотя я все съел. Тогда закурим...
Он встал и прошелся по комнате. Голем со стаканом в руке следил за ним, не поворачивая головы.
— Это удивительный парадокс, Голем. Было время, когда я все понимал. Мне было шестнадцать лет, я был старшим рыцарем Легиона и абсолютно все понимал, и я был никому не нужен! В одной драке мне проломили голову, я месяц пролежал в больнице, и все шло своим чередом: Легион победно двигался вперед без меня, господин президент неумолимо становился господином президентом — и опять же без меня. Все прекрасно обходились без меня. Потом то же самое повторилось на войне. Я офицерил, хватал ордена и при этом, естественно, все понимал. Мне прострелили грудь, я угодил в госпиталь, и что же, кто-нибудь побеспокоился, заинтересовался, где Банев, куда делся наш Банев, наш храбрый, все понимающий Банев? Ни хрена подобного!.. А вот когда я перестал понимать что бы то ни было — о, тогда все переменилось. Все газеты заметили меня. Куча департаментов заметила меня. Господин президент — лично удостоил... А? Вы представляете, какая это редкость — непонимающий человек! Его знают, о нем пекутся генералы и покой... э-э... полковники, он позарез нужен мокрецам, его почитают личностью, кошмар! За что? А за то, господа, что он ничего не понимает. — Виктор сел. — Я здорово пьян? — спросил он.
— Не без, — сказал Голем. — Но это не важно, продолжайте.
Виктор развел руки.
— Все, — сказал он виновато. — Я иссяк... Может быть, вам спеть?
— Спойте, — согласился Голем.
Виктор взял банджо и стал петь. Он спел «Мы храбрые ребята», потом «Урановые люди», потом «Про пастуха, которому бык выбодал один глаз и который поэтому нарушил государственную границу», потом «Сыт я по горло», потом «Равнодушный город», потом про правду и ложь, потом снова «Сыт я по горло», потом затянул государственный гимн на мотив «Ах, какие ножки у нее», но забыл слова, перепутал строфы и отложил банджо.
— Опять иссяк, — сказал он грустно. — Так, говорите, Павора арестовали? А я это знаю. Он сидел как раз у меня, где вы сидите... А вы знаете, что он хотел сказать, но не успел? Что через десять лет мокрецы овладеют земным шаром и всех нас передавят. Как вы полагаете?
— Вряд ли, — сказал Голем. — Зачем нас давить? Мы сами друг друга передавим.
— А мокрецы?
— Может быть, они не дадут нам передавить друг друга... Трудно сказать.
— А может быть, помогут? — сказал Виктор с пьяным смехом. — А то ведь мы даже давить не умеем как следует. Десять тысяч лет давим и все никак не передавим... Слушайте, Голем, а зачем вы мне врали, что вы их лечите? Никакие они не больные, они все здоровые, как мы с вами, только желтые почему-то...
— Гм, — произнес Голем. — Откуда у вас такие сведения? Я этого не знал.
— Ладно-ладно, больше вы меня не обманете. Я говорил с Зузр... с Зу... с Зурзмансором. Он мне все рассказал: секретный институт... обмотались повязками в целях сохранения... Вы знаете, Голем, они там у вас воображают, будто смогут вертеть генералом Пфердом до бесконечности. А на самом деле — калифы на час. Сожрет он их вместе с повязками и с перчатками, когда проголодается... Фу, черт, как пьян — все плывет...
Но он немного лукавил. Он хорошо видел перед собой толстое сизое лицо и маленькие, непривычно внимательные глазки.
— И Зурзмансор сказал вам, что он здоров?
— Да, — сказал Виктор. — Впрочем, не помню... Скорее всего, нет. Но видно же.
Голем поскреб подбородок краем стакана.
— Жалко, что вы пьяны, — сказал он. — Впрочем, может быть, это хорошо. У меня сегодня настроение. Хотите, я расскажу вам все, что догадываюсь и думаю о мокрецах?
— Валяйте, — согласился Виктор. — Только больше не врите.
— Очковая болезнь, — сказал Голем, — это очень любопытная штука. Вы знаете, кого поражает очковая болезнь? — Он замолчал. — Нет, не буду я вам ничего рассказывать.
— Бросьте, — сказал Виктор. — Вы уже начали.
— Ну и дурак, что начал, — возразил Голем. Он посмотрел на Виктора и ухмыльнулся. — Задавайте вопросы, — сказал он. — Если вопросы будут глупые, я на них с удовольствием отвечу... Давайте, давайте, а то я опять раздумаю.
В дверь постучали.
— Идите к черту! — гаркнул Виктор. — Я занят!
— Простите, господин Банев, — сказал робкий голос портье. — Вам звонит ваша супруга.
— Вранье! У меня нет никакой супруги... Впрочем, пардон. Я забыл. Ладно, я ей сейчас позвоню, спасибо. — Он схватил стакан, налил до краев, сунул Голему и сказал: — Пейте и ни о чем не думайте. Я сейчас.
Он включил телефон и набрал номер Лолы. Лола говорила очень сухо: извини, что помешала, но я собираюсь ехать к Ирме, не соблаговолишь ли ты присоединиться.
— Нет, — сказал Виктор. — Не соблаговолю. Я занят.
— Все-таки это твоя дочь! Неужели ты опустился до такой степени...
— Я занят! — рявкнул Виктор.
— Тебя не волнует, что с твоей дочерью?
— Перестань валять дурака, — сказал Виктор. — Ты, кажется, хотела избавиться от Ирмы. Ты избавилась. Чего тебе еще нужно?
Лола принялась плакать.
— Перестань, — сказал Виктор, морщась. — Ирме там хорошо. Лучше, чем в самом лучшем пансионе. Поезжай и убедись сама.
— Грубая, бездушная, эгоистическая свинья, — объявила Лола и повесила трубку.
Виктор шепотом выругался, снова выключил телефон и вернулся к столу.
— Слушайте, Голем, — сказал он. — Что вы там делаете с моими детьми? Если вы там готовите себе смену, то я не согласен.
— Какую смену?
— Ну, какую... Вот я и спрашиваю: какую?
— Насколько мне известно, — сказал Голем, — дети очень довольны.
— Мало ли что... Я и без вас знаю, что они довольны. Но что они там делают?
— А разве они вам не говорили?
— Кто?
— Дети.
— Как они мне могли говорить, если я здесь, а они там?
— Они строят новый мир, — сказал Голем.
— А... Да, это они мне говорили. Но это же так, философия... Что вы мне опять врете, Голем? Какой может быть новый мир за колючей проволокой? Новый мир под командованием генерала Пферда!.. А если они там заразятся?
— Чем? — спросил Голем.
— Очковой болезнью, естественно!
— В шестой раз повторяю вам, что генетические болезни не заразны.
— В шестой, в шестой... — проворчал Виктор, потеряв нить. — А что это такое вообще — очковая болезнь? Что от нее болит? Или, может быть, это секрет?
— Нет, это везде опубликовано.
— Ну, расскажите, — сказал Виктор. — Только без терминов.
— Сначала — изменения кожи. Прыщи, волдыри, особенно на руках и ногах... иногда — гнойные язвы...
— Слушайте, Голем, а это вообще важно?
— Для чего?
— Для сути.
— Для сути — нет, — сказал Голем. — Я думал, вам это интересно.
— Я хочу понять суть! — сказал Виктор проникновенно.
— А сути вы не поймете, — сказал Голем, слегка повысив голос.
— Почему?
— Во-первых, потому что вы пьяны...
— Это еще не причина, — сказал Виктор.
— А во-вторых, потому что это вообще невозможно объяснить.
— Так не бывает, — заявил Виктор. — Вы просто не хотите говорить. Но я на вас не в обиде. Подписка, разглашение, военный трибунал... Павора вот забрали... Бог с вами. Я только не понимаю, почему ребенок должен строить новый мир в лепрозории. Другого места не нашлось?
— Не нашлось, — ответил Голем. — В лепрозории живут архитекторы. И подрядчики.
— С автоматами, — сказал Виктор. — Видел. Ничего не понимаю. Кто-то из вас врет. Либо вы, либо Зурзмансор.
— Конечно, Зурзмансор, — хладнокровно сказал Голем.
— А может быть, вы оба врете. А я вам обоим верю, потому что есть в вас что-то... Вы мне только скажите, Голем, чего они хотят? Только честно.
— Счастья, — сказал Голем.
— Для кого? Для себя?
— Не только.
— А за чей счет?
— Для них этот вопрос не имеет смысла, — медленно сказал Голем. — За счет травы, за счет облаков, за счет текучей воды... за счет звезд.
— Совсем как мы, — сказал Виктор.
— Ну нет, — возразил Голем. — Совсем не так.
— Почему? Мы тоже...
— Нет, потому что мы вытаптываем траву, рассеиваем облака, тормозим воду... Вы меня поняли слишком буквально, а это аналогия.
— Не понимаю, — сказал Виктор.
— Я вас предупреждал. Я сам многое не понимаю, но я догадываюсь.
— А есть кто-нибудь, кто понимает?
— Не знаю. Вряд ли. Может быть, дети... Но даже если они и понимают, то по-своему. Очень по-своему.
Виктор взял банджо и потрогал струны. Пальцы не слушались. Он положил банджо на стол.
— Голем, — сказал он. — Вот вы — коммунист. Какого черта вы делаете в лепрозории? Почему вы не на митинге? Почему не на баррикаде? Москва вас не похвалит.
— Я — архитектор, — спокойно сказал Голем.
— Какой вы архитектор, если вы ни черта не понимаете? И вообще, чего вы меня водите за нос? Мы с вами час бьемся, а что вы мне сказали? Жрете джин и напускаете туману. Стыдно, Голем. И врете бесперечь.
— Ну уж и бесперечь, — сказал Голем. — Хотя не без этого. Не бывает у них гнойных язв.
— Дайте сюда стакан, — сказал Виктор. — Уже напились. — Он плеснул из бутылки и выпил. — Черт вас разберет, Голем. Ну зачем вам все это? Что это за игры? Если можете рассказать — рассказывайте, а если это тайна — нечего было начинать.
— Это очень просто объясняется, — благодушно сказал Голем, вытягивая ноги. — Я же пророк, вы сами меня так обзывали. А пророки все в таком положении: знают они много, и рассказать им хочется — поделиться с приятным собеседником, похвастаться для придания себе веса. А когда начинают рассказывать, появляется этакое ощущение неудобства, неловкости... Вот они и зуммерят, как Господь Бог, когда его спросили насчет камня.
— Как угодно, — сказал Виктор. — Поеду в лепрозорий и узнаю все без вас. А ну, предскажите что-нибудь...
Он с интересом следил, как отнимаются руки и ноги, и думал, что хорошо бы выпить еще стакан для комплекта и завалиться спать, а потом проснуться и поехать к Диане. Все получится не так уж плохо. И вообще все не так плохо. Он представил себе, как споет Диане про подводную лодку, и ему стало совсем хорошо. Он взял мокрое весло, которое лежало на корме, и оттолкнулся от берега, и лодка сразу же закачалась. Никакого дождя не было, даже облаков не было, был красный закат, и он поплыл прямо на закат, и весла срывались с верхушек волн. Лечь бы на дно... И он бы лег, но было неловко, потому что над ухом лениво гудел голос Голема:
— ...Они очень молоды, у них все впереди, а у нас впереди — только они. Конечно, человек овладеет Вселенной, но это будет не краснощекий богатырь с мышцами, и, конечно, человек справится с самим собой, но только сначала он изменит себя... Природа не обманывает, она выполняет свои обещания, но не так, как мы думали, и зачастую не так, как нам хотелось бы...
Зурзмансор, который сидел на носу лодки, повернул голову, и стало видно, что у него нет лица, лицо он держал в руках, и лицо смотрело на Виктора — хорошее лицо, честное, но от него тошнило, а Голем все не отставал, все гудел...
— Ложитесь спать, — пробормотал Виктор, растягиваясь на дне лодки. Шпангоуты резали ему бока, и было очень неудобно, но уж очень хотелось спать. — Ложитесь спать, Голем...
Глава одиннадцатая
Проснувшись, он обнаружил, что лежит в постели. Было темно, в окна с дробным треском хлестал дождь. Он с трудом поднял руку и потянулся к ночнику, но пальцы наткнулись на холодную гладкую стену. Странно, подумал он. А где Диана? Или это не санаторий? Он попробовал облизать губы, толстый шершавый язык не повиновался. Очень хотелось курить, но курить было нельзя ни в коем случае... Ага, собственно, мне хочется пить. «Диана!» — позвал он. Да, здесь же не санаторий. В санатории ночник справа, а здесь справа стена... Так это же мой номер! — подумал он с восторгом. Как я сюда попал? Он лежал под одеялом и был раздет до белья. Что-то я не помню, чтобы я раздевался, подумал он. Кто-то меня раздел. Хотя, может быть, я разделся сам. Если на мне ботинки, то я раздевался сам... Он потер ногой об ногу. Ага, босой. Черт, руки чешутся, волдыри какие-то, поразвели клопов в номерах. Съеду. Куда это я ехал в лодке?.. А, это Павор здесь клопов развел... Он вдруг вспомнил о Паворе и сел, но его замутило, и он опять лег на спину. Давно я так не надирался, однако... Павор... «Серебряный Трилистник»... Когда это было? Вчера? Он скривился и стал драть ногтями левую руку. Что сейчас — утро или вечер? Наверное, утро... А может быть, вечер. Голем! — вспомнил он. Мы с Големом высосали целую бутылку. И не разбавляли. А до этого полбутылки высосали с долговязым. А до этого я еще где-то сосал. Или это было вчера? Постой-ка, а сейчас — сегодня или вчера? Встать бы надо, попить, то-сё... Нет, подумал он упрямо. Я сначала разберусь.
Что-то Голем рассказывал интересное, он решил, что я пьян и ничего не понимаю, и можно поэтому говорить со мной откровенно. Впрочем, я действительно был пьян, но, помнится, все понимал. Что же я понимал?.. Он яростно потер тыльной стороной правой ладони по шерстяному одеялу. Тяжелые времена наступают... Нет, это из Павора... Ага, вот из Голема: у них все впереди, а у нас впереди — только они. И генетическая болезнь... А что же, вполне возможно. Когда-нибудь это должно произойти. Может быть, давно уже происходит. Внутри вида зарождается новый вид, а мы это называем генетической болезнью. Старый вид — для одних условий, новый вид — для других. Раньше нужны были мощные мышцы, плодовитость, морозоустойчивость, агрессивность и, так сказать, практическая сметка. Сейчас, положим, это тоже нужно, но скорее по инерции. Можно укокошить миллион с практической сметкой, и ничего существенного не произойдет. Это уж точно, много раз испробовано. Кто это сказал, что если из истории вынуть несколько десятков... ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы моментально оказались в каменном веке. Ну, пусть несколько тысяч... Что это за люди? Это, брат, совсем другие люди.
А вполне возможно: Ньютон, Эйнштейн, Аристотель — мутанты. Среда, конечно, была не слишком благоприятная, и вполне возможно, что масса таких мутантов погибла, не обнаружив себя, как тот мальчишка из рассказа Чапека... Они, конечно, особенные: ни практической сметки у них не было, ни нормальных человеческих потребностей... Или, может быть, это кажется? Просто духовная сторона так гипертрофирована, что все прочее незаметно. Ну, это ты зря, сказал он. Эйнштейн говорил, что лучше всего работать смотрителем маяка — это уже само по себе звучит... А вообще интересно было бы себе представить, как в наши дни рождается хомо супер. Хороший сюжет... Черт, руки зудят нестерпимо... Написать бы такую утопию в духе Орвелла или Бернарда Вольфа. Правда, трудно представить себе такого супера: огромный лысый череп, хиленькие ручки-ножки, импотент — банальщина. Но вообще-то что-то в этом роде и должно быть. Во всяком случае, смещение потребностей. Водки не надо, жратвы какой-нибудь особенной не надо, роскоши никакой, да и женщин в общем-то — так только, для спокойствия и вящей сосредоточенности. Идеальный объект для эксплуатации: отдельный ему кабинет, стол, бумагу, кучу книг... аллейку для перипатетических размышлений, а взамен он выдает идеи... Никакой утопии не получится — загребут его военные, вот и вся утопия. Сделают секретный институт, всех этих суперов туда свезут, поставят часового, вот и все...
Виктор, кряхтя, поднялся, ступая босыми ногами по холодному полу, прошел в ванную, открутил кран и с наслаждением напился, не зажигая света. Страшно было даже подумать — зажечь свет. Потом он снова вернулся на кровать и некоторое время чесался, проклиная клопов. Вообще-то для сюжета это даже хорошо: секретный институт, часовые, шпионы... патриотизм патриотической уборщицы Клары... экая дешевка. Трудность в том, чтобы представить себе их работу, идеи, возможности — куда уж мне... Это вообще невозможно. Шимпанзе не может написать роман о людях. Как я могу написать роман о человеке, у которого никаких потребностей, кроме духовных? Конечно, кое-что представить можно. Атмосферу. Состояние непрерывного творческого экстаза. Ощущение своего всемогущества, независимости... отсутствие комплексов, совершенное бесстрашие... Да, чтобы написать такую штуку, надо нализаться ЛСД. Вообще эмоциональная сфера супера с точки зрения обычного человека представлялась бы как патология. Болезнь... Жизнь — болезнь материи, мышление — болезнь жизни. Очковая болезнь, подумал он.
И вдруг все стало на свои места. Так вот что он имел в виду! — подумал Виктор про Голема. Умные и все на подбор талантливые... Тогда что же это выходит? Тогда выходит, что они уже не люди. Зурзмансор мне просто баки забивал. Значит, началось... Ничего нельзя скрыть, подумал он с удовлетворением. А такую штуку — тем более. Пойду к Голему, нечего ему строить пророка. Они, наверное, многое ему рассказали... Черт подери, это же будущее, то самое будущее, которое запускает щупальца в сердце сегодняшнего дня! У нас впереди — только они... Его охватило лихорадочное возбуждение. Каждая секунда была исторической, и жалко, что он не знал об этом вчера, потому что вчера, и позавчера, и неделю назад каждая секунда тоже была исторической...
Он вскочил, зажег свет и, морщась от рези в глазах, стал на ощупь искать свою одежду. Одежды не было, но потом глаза привыкли к свету, он схватил брюки, висящие на спинке кровати, и вдруг увидел свою руку. Рука до локтя была покрыта красной сыпью и мертвенно-белыми бугорками, некоторые бугорки кровоточили от расчесов. На другой руке было то же самое. Что за черт, подумал он, холодея, потому что он уже знал — что это. Он уже вспомнил: изменения кожи, сыпь, волдыри, иногда — гнойные язвы... Гнойных язв пока не было, но он покрылся холодным потом и, уронив брюки, сел на кровать.
Не может быть, подумал он. Я тоже. Неужели я тоже?.. Он осторожно погладил ладонью бугорчатую кожу, потом закрыл глаза и, задержав дыхание, прислушался к себе. Гулко и редко стучало сердце, в ушах тонко звенела кровь, голова казалась огромной, пустой, не было боли, не было ватной тяжести в мозгу. Дурак, подумал он, улыбаясь. Что я надеюсь заметить? Это должно быть как смерть: секунду назад ты был человеком, мелькнул квант времени — и ты уже бог, и не знаешь этого, и никогда не узнаешь, как дурак не знает, что он — дурак, как умный, если он действительно умен, не знает, что он — умный... Это, наверное, случилось, пока я спал. Во всяком случае, до того, как я заснул, суть мокрецов была для меня чрезвычайно туманна, а сейчас я вижу все с предельной резкостью и постиг это голой логикой, даже не заметив...
Он счастливо засмеялся, ступил на пол и, хрустнув мышцами, подошел к окну. Мой мир, подумал он, глядя сквозь залитое водой стекло, и стекло исчезло, далеко внизу утонул в дожде замерший в ужасе город, и огромная мокрая страна, а потом все сдвинулось, уплыло, и остался только маленький голубой шарик с длинным голубым хвостом, и он увидел гигантскую чечевицу Галактики, косо и мертво висящую в мерцающей бездне, клочья светящейся материи, скрученные силовыми полями, и бездонные провалы там, где не было света, и он протянул руку и погрузил ее в пухлое белое ядро, и ощутил легкое тепло, и, когда он сжал кулак, материя прошла сквозь пальцы, как мыльная пена. Он снова засмеялся, щелкнул по носу свое отражение в стекле и нежно погладил бугорки на вспухшей коже.
— По такому поводу необходимо выпить! — сказал он вслух.
В бутылке оставалось еще немного джину, бедный старый Голем не смог допить до конца, бедный старый лжепророк... не потому лжепророк, что прорицания его неверны, а потому, что он всего-навсего говорящая марионетка. Я всегда буду любить тебя, Голем, подумал Виктор, ты хороший человек, ты умный человек, но ты всего лишь человек... Он слил остатки в стакан, привычным движением опрокинул спиртное в глотку и, еще не успев проглотить, бросился в ванную. Его стошнило. Черт, подумал он. Какая мерзость. В зеркале он увидел свое лицо — мятое, слегка обрюзгшее, с неестественно большими и неестественно черными глазами. Ну, вот и все, подумал он, ну вот и все, Виктор Банев, пьяница и хвастун. Не пить тебе больше и не орать песен, и не хохотать над глупостями, и не молоть веселую чепуху деревянным языком, не драться, не буйствовать и не хулиганить, не пугать прохожих, не ругаться с полицией, не ссориться с господином президентом, не вваливаться в ночные бары с галдящей компанией молодых почитателей... Он вернулся на кровать. Курить не хотелось. Ничего не хотелось, от всего мутило, и стало грустно. Ощущение потери, сначала легкое, чуть заметное, как прикосновение паутины, разрасталось, мрачные ряды колючей проволоки вставали между ним и тем миром, который он так любил. За все надо платить, думал он, ничего не получают даром, и чем больше ты получил, тем больше нужно платить, за новую жизнь надо платить старой жизнью... Он яростно чесал руки, обдирая кожу, и не замечал этого.
Диана вошла, не постучавшись, сбросила плащ и остановилась перед ним, улыбающаяся, соблазнительная, и подняла руки, оправляя волосы.
— Замерзла, — сказала она. — Пускают погреться?
— Да, — сказал он, плохо понимая, что говорит.
Она выключила свет, и теперь он не видел ее, только слышал ключ, повернувшийся в скважине, треск расстегиваемых кнопок, шорох одежды и как туфли упали на пол, а потом она оказалась рядом, теплая, гладкая, душистая, а он все думал, что теперь всему конец — вечный дождь, угрюмые дома с крышами, как решето, чужие незнакомые люди в мокрой черной одежде, с мокрыми повязками на лицах... и вот они снимают повязки, снимают перчатки, снимают лица и кладут их в специальные шкафчики, а руки их покрыты гнойными язвами — тоска, ужас, одиночество... Диана прижалась к нему, и он привычным движением обнял ее. Она была прежняя, но он-то уже был не прежний, он больше ничего не мог, потому что ему ничего не было нужно.
— Что с тобой, малыш? — ласково спросила Диана. — Перебрал?
Он осторожно снял ее руки со своей шеи. Ему стало окончательно страшно.
— Подожди, — сказал он. — Подожди.
Он встал, нащупал выключатель, зажег свет и несколько секунд стоял к ней спиной, не решаясь обернуться, но все-таки обернулся. Нет, она была прекрасна. Она была, наверное, даже красивее, чем обычно, она всегда была красивее, чем обычно, но теперь это было как картина. Это возбуждало гордость за человека, восхищение человеческим совершенством, но больше это ничего не возбуждало. Она смотрела на него, удивленно подняв брови, а потом, видимо, испугалась, потому что вдруг быстро села, и он увидел, что губы ее шевелятся. Она что-то говорила, но он не слышал.
— Подожди, — повторил он. — Не может быть. Подожди.
Он одевался с лихорадочной поспешностью и все твердил: подожди, подожди, но он уже думал не о ней, дело было не только в ней. Он выскочил в коридор, ткнулся в номер Голема, в запертую дверь, не сразу сообразил, куда теперь, а затем сорвался и побежал вниз, в ресторан. Не надо, твердил он, не надо мне этого, я не просил.
Слава богу, Голем был на обычном месте. Он сидел, закинув руку за спинку кресла, и рассматривал на просвет рюмку с коньяком. А доктор Р. Квадрига был красен, агрессивен и, увидевши Виктора, сказал на весь зал:
— Эти мокрецы. Стервы. Прочь.
Виктор рухнул в свое кресло, и Голем, не говоря ни слова, налил ему коньяку.
— Голем, — сказал Виктор. — Ах, Голем, я заразился!
— Спринцевание! — провозгласил Р. Квадрига. — Мне тоже.
— Выпейте коньячку, Виктор, — сказал Голем. — Не надо так волноваться.
— Идите к черту, — сказал Виктор, в ужасе глядя на него. — У меня очковая болезнь. Что делать?
— Хорошо, хорошо, — сказал Голем. — Вы все-таки выпейте. — Он поднял палец и крикнул официанту: — Содовой! И еще коньяку.
— Голем, — сказал Виктор с отчаянием, — вы не понимаете. Я не могу. Я заболел, говорю я вам! Заразился! Это нечестно... Я не хотел... Вы же говорили — не заразно...
Он ужаснулся при мысли, что говорит слишком несвязно, что Голем его не понимает и думает, что он просто пьян. Тогда он сунул Голему под нос свои руки. Рюмка опрокинулась, прокатилась по столу и упала на пол.
Голем сначала отшатнулся, потом пригляделся, наклонился вперед, взял руки Виктора за кончики пальцев и стал рассматривать расчесанную бугристую кожу. Пальцы у него были холодные и твердые. Ну вот и все, думал Виктор, вот и первый врачебный осмотр, а потом будут еще осмотры и лживые обещания, что есть еще надежда, и успокоительные микстуры, а потом он привыкнет, и уже не будет никаких осмотров, и его отвезут в лепрозорий, замотают рот черной тряпкой, и все будет кончено.
— Землянику ели? — спросил Голем.
— Да, — покорно сказал Виктор. — Клубнику.
— Слопали, небось, килограмма два, — сказал Голем.
— При чем здесь земляника? — закричал Виктор, вырывая руки. — Сделайте что-нибудь! Не может быть, чтобы было поздно. Только что началось...
— Перестаньте орать. У вас крапивница. Аллергия. Вам противопоказано жрать клубнику в таких количествах.
Виктор еще не понимал. Разглядывая свои руки, он бормотал: «Вы же сами говорили... волдыри... сыпь...»
— Волдыри и от клопов бывают, — сказал Голем наставительно. — У вас идиосинкразия к некоторым веществам. И воображение не по разуму. Как у большинства писателей. Тоже туда же — мокрец...
Виктор почувствовал, что оживает. Обошлось, стучало у него в голове. Обошлось, кажется. Если обошлось, я не знаю, что сделаю. Курить брошу...
— А вы не врете? — сказал он жалким голосом.
Голем усмехнулся.
— Выпейте коньяку, — предложил он. — При аллергии нельзя пить коньяк, но вы выпейте. А то у вас уж очень жалкий вид.
Виктор взял его рюмку, зажмурился и выпил. Ничего! Подташнивает немного, но это, надо понимать, с похмелья. Сейчас пройдет. И все прошло.
— Милый писатель, — сказал Голем. — Чтобы стать архитектором, одних волдырей недостаточно.
Подошел официант и поставил на стол коньяк и содовую. Виктор глубоко и вольно вздохнул, вдохнул знакомый ресторанный дух и ощутил прекрасные запахи табачного дыма, маринованного лука, подгоревшего масла и жареного мяса. Жизнь вернулась.
— Дружище, — сказал он официанту. — Бутылку джина, лимонный сок, лед и четыре порции миног в двести шестнадцатый. И быстро!.. Алкоголики, — сказал он Голему и Р. Квадриге. — Пропадите вы тут пропадом, а я пойду к Диане! — Он готов был расцеловать их.
Голем сказал, ни к кому не обращаясь:
— Бедный прекрасный утенок!
На секунду Виктор ощутил сожаление. Всплыло и исчезло воспоминание о каких-то огромных упущенных возможностях. Но он только рассмеялся, отпихнул кресло и зашагал к выходу.
Глава двенадцатая
Через год после войны поручика Б. демобилизовали по ранению. Ему навесили медаль «Виктория», сунули в зубы месячный оклад денежного содержания и картонный ящик с подарком господина президента: бутылка трофейного шнапса, две жестянки страсбургского паштета, два круга копченой конской колбасы и трофейные же шелковые подштанники для устройства семейной жизни. Вернувшись в столицу, поручик не унывает. Он — хороший механик, и его в любой момент возьмут работать в университетские мастерские, откуда он ушел добровольцем, но он не торопится — восстанавливает старые знакомства, заводит новые, а в промежутках пропивает барахло, изъятое у неприятеля в счет репараций. На одной вечеринке он встречает женщину по имени Нора, очень похожую на Диану. Описание вечеринки: заезженные довоенные пластинки, денатурат домашней очистки, американская тушенка, шелковые блузки на голое тело и морковь во всех видах. Поручик, звеня медалями, мигом разгоняет разных штатских, неустанно подкладывающих Норе вареную морковку, и начинает правильную осаду. Нора ведет себя странно. С одной стороны, она явно не прочь, но, с другой стороны, она дает ему понять, что связываться с нею опасно. Однако разгоряченный денатуратом экс-поручик не желает ничего знать. Они покидают вечеринку и отправляются к Норе. Послевоенная столица ночью: редкие фонари, мостовая в выбоинах, огороженные развалины, недостроенный цирк, в котором гниют шесть тысяч пленных под охраной двух инвалидов, в совершенно уже темном переулке кого-то грабят. Нора живет в старинном трехэтажном доме, лестница загажена, на одной двери надпись мелом: «Здесь живет немецкая овчарка». В длинном коридоре, заваленном разным хламом, отшатываются в тень затхлые личности. Нора, гремя многочисленными ключами, отпирает свою дверь, обитую чудом сохранившейся блестящей кожей. В прихожей она делает еще одно предупреждение, но Б., полагая, что речь идет всего лишь о какой-нибудь уголовщине, отвечает только, что хаживал на танки в конном строю. Квартирка не по времени чистенькая и уютная, огромный диван. Нора смотрит на поручика с каким-то сожалением, уходит ненадолго и возвращается с початой бутылкой коньяка, одетая в высшей степени соблазнительно. Оказывается, в их распоряжении всего полчаса. По истечении получаса удовлетворенный поручик уходит с надеждой встретиться вновь. В конце коридора его уже ждут — два затхлых человека из тени. Неприятно усмехаясь, они загораживают дорогу и предлагают поговорить. Поручик без лишних слов принимается их бить и одерживает неожиданно легкую победу. Сбитые с ног, затхлые люди, плача и хихикая, разъясняют поручику Б. его положение. Экс-поручик бил своих. Они теперь все свои. Нора не просто соблазнительная женщина, Нора — королева столичных клопов. Вам теперь конец, господин офицер, встретимся в «Атакаме», мы все там встречаемся, каждую ночь. Идите домой, а когда вам станет невтерпеж, приходите, у нас открыто до утра...
На западной окраине столицы, в доходном доме рядом с химическим заводом, живет многосемейный титулярный советник Б. Нарочито подробное и нарочито скучное описание обстоятельств героя: три комнатки, кухня, прихожая, стертая жена, пятеро зеленоватых детей, крепкая старая теща, переселившаяся из деревни. Химический завод воняет, днем и ночью над ним стоят столбы разноцветного дыма, от ядовитого смрада умирают деревья, желтеет трава, дико и странно мутируют мухи. Несколько лет титулярный советник ведет кампанию по укрощению завода: гневные требования в адрес администрации, слезные петиции во все инстанции, разгромные фельетоны во все газеты, бесплодные попытки организовать пикеты у проходной. Однако завод стоит, как бастион. На набережной перед заводом замертво падают отравленные постовые; дохнут домашние животные, покидают квартиры и уходят бродяжничать целые семьи; в газетах появляется некролог на преждевременную кончину директора завода. У титулярного советника Б. умирает жена, дети по очереди заболевают бронхиальной астмой. Однажды вечером, спустившись в подвал за дровами, он обнаруживает сохранившийся со времен Сопротивления миномет и огромные запасы мин. Той же ночью он перетаскивает все это на чердак и открывает слуховое окно. Завод лежит перед ним как на ладони: в резком свете прожекторных ламп снуют рабочие, бегают вагонетки, плывут желтые и зеленые клубы ядовитых паров. Я тебя убью, шепчет титулярный советник и открывает огонь. В этот день он не идет на службу, на следующий день — тоже. Он не спит и не ест, он сидит на корточках под слуховым окном и стреляет. Время от времени он делает перерывы, чтобы охладился ствол миномета. Он оглох от выстрелов и ослеп от порохового дыма. Иногда ему кажется, что химический смрад ослабевает, и тогда он улыбается, облизывает губы и шепчет: я убью тебя. Потом он падает без сил и засыпает, а проснувшись, видит, что мины кончились — осталось три штуки. Он выстреливает их и высовывается в окно. Обширный двор завода усеян воронками, зияют выбитые стекла, на боках гигантских газгольдеров темнеют вмятины, двор перерыт сложной системой траншей, по траншеям короткими перебежками двигаются рабочие, быстрее прежнего бегают вагонетки, водители автокаров защищены железными листами, а когда ветер относит клубы ядовитых паров, на кирпичной стене заводоуправления открывается свежая белая надпись: «Внимание! При обстреле эта сторона особенно опасна»...
Виктор дочитал последнюю страницу, закурил и поглядел на листок, заправленный в машинку. Там было всего полторы строчки: «Выйдя из редакции, журналист Б. хотел было взять такси, но передумал и спустился в подземку». Виктор совершенно точно знал, что случилось затем с журналистом Б., но писать он больше не мог. Часы показывали без четверти три. Виктор поднялся и распахнул окно. На улице было черным-черно, и в черноте сверкал дождь. Виктор докурил у окна сигарету, выбросил окурок в мокрую ночь и позвонил портье. Отозвался незнакомый голос. Виктор осведомился, какой сегодня день недели. Незнакомый голос, помедлив, сообщил, что сейчас ночь с пятницы на субботу. Виктор поморгал, положил трубку и решительно выдернул листок из машинки. Хватит. Двое суток подряд, не разгибаясь, никого не видя, ни с кем не разговаривая, выключив телефон, не отвечая на стук, без Дианы, без выпивки, кажется, даже без еды, только время от времени забираясь на кровать, чтобы увидеть во сне королеву клопов, как она сидит у притолоки и шевелит черными усиками... Хватит. Журналист Б. подождет на платформе, пока подойдет поезд с надписью «Посадки нет». Ничего ему не сделается. А мы пока закусим, мы это заслужили, ей-богу... Виктор убрал машинку, спрятал в стол рукопись и пошарил в пустом баре. Потом он жевал черствую булку с джемом и горько сетовал на себя за то, что вылил вчера полбутылки бренди в раковину во избежание соблазна, и радовался, что цикл «За кулисами большого города» все-таки начат, и начат неплохо, прекрасно начат, вполне удовлетворительно. Хотя, наверное, придется все переписать. Странно все-таки, подумал он, почему эти рассказы пошли именно сейчас? Почему не год назад, не два года назад, когда я их придумал? Сейчас я должен был бы писать о ханурике, вообразившем себя суперменом, вот о чем. Я ведь и начал с этого. Впрочем, такое со мной не в первый раз. А если подумать и хорошенько вспомнить, то так бывает всегда. И именно поэтому невозможно писать по заказу. Начинаешь писать роман о юных годах господина президента, а получается про необитаемый остров, где живут странные обезьяны, которые питаются не бананами, а мыслями потерпевших кораблекрушение... Ну, здесь, положим, связь на поверхности. Э, да чего там, всегда она есть. Надо только покопаться, а кому охота копаться, если хочется выпить после двухдневного воздержания. Спущусь-ка я сейчас вниз, у портье всегда найдется выпить. Дожую вот сейчас и спущусь...
Виктор вздрогнул и перестал жевать. Из черного провала за окном сквозь плеск дождя донесся звук, как будто ударили молотком по доске. Стреляют, с удивлением подумал Виктор. Некоторое время он напряженно прислушивался.
...Ну хорошо, а что автор хотел сказать этими своими сочинениями? Зачем ему понадобилось воскрешать тяжелые послевоенные времена, когда кое-где еще встречались клопы и легкомысленные женщины? Может быть, автор хотел показать героизм и стойкость столицы, которая под водительством его высокопревосходительства... Не выйдет, господин Банев! Не позволим! Весь мир знает, что по прямому указанию господина президента на владельцев химических предприятий, загрязняющих воздух, только в столице наложен штраф в размере... Что благодаря личной и неусыпной заботе господина президента более ста тысяч детей столицы ежегодно выезжают в загородные лагеря... что согласно табели о рангах чины ниже надворных советников не имеют права собирать подписи под петициями...
Тут свет погас. «Эге!» — сказал Виктор вслух, и лампа загорелась снова, но вполнакала. «Эт-то еще что?» — произнес Виктор, однако светлее не сделалось. Виктор подождал немного, затем позвонил портье. Никто не отозвался. Можно позвонить на электростанцию, но для этого надо найти телефонную книгу, а где ее искать, да и все равно пора ложиться. Только сначала надо выпить. Виктор поднялся и вдруг услышал какой-то шорох. Кто-то возил по двери руками. Потом в дверь начали толкаться. «Кто там?» — спросил Виктор, ему не ответили, слышно было только, как толкаются и сопят. Виктору стало жутко. Озаренные красноватым полусветом стены казались чужими и непривычными, в углах сгустилось слишком много тени, а за дверью возилось что-то большое, тупое и бессмысленное. Чем бы его? — подумал Виктор, озираясь, но тут за дверью сказали сиплым шепотом: «Банев, эй, Банев, ты здесь?» Отпустив вполголоса «идиота», Виктор вышел в прихожую и повернул ключ. В номер ввалился Р. Квадрига. Он был в халате, волосы у него были всклокочены, глаза бегали.
— Слава богу, хоть ты на месте, — сразу же заговорил он. — А то я совсем со страху спятил... Слушай, Банев, надо удирать... Пойдем, а? Пойдем отсюда, Банев... — Он схватил Виктора за рубашку и потянул в коридор. — Пойдем, невозможно больше...
— Обалдел, — сказал Виктор, вырываясь. — Иди спать, рамолик. Три часа.
Но Квадрига снова ловко ухватил его за рубашку, и Виктор с изумлением обнаружил, что доктор гонорис кауза совершенно трезв, от него даже не пахло.
— Нельзя спать, — сказал Квадрига. — Из этого проклятого дома надо удирать. Видишь, что со светом? Мы здесь погибнем... И вообще из города надо удирать. У меня на вилле машина. Пошли. Я бы один уехал, да боюсь выйти.
— Погоди, не хватайся, — сказал Виктор. — Успокойся сначала.
Он втащил Квадригу в номер, усадил в кресло, а сам пошел в ванную за стаканом воды. Квадрига сейчас же вскочил и побежал за ним.
— Мы здесь с тобой одни, никого не осталось, — сказал он. — Голема нет, швейцара нет, директора нет...
Виктор открутил кран. В трубах заворчало, вылилось несколько капель.
— Тебе что, — сказал Квадрига, — воды надо? Пойдем, у меня есть целая бутылка. Только быстро. И вместе.
Виктор потряс кран. Вылилось еще несколько капель, и ворчание прекратилось.
— В чем дело? — спросил Виктор, холодея. — Война?
Квадрига махнул рукой.
— Да какая война... Удирать надо, пока не поздно, а он — война...
— Почему — удирать?
— По дороге, — сказал Квадрига, идиотски хихикнув.
Виктор отодвинул его локтем, вышел из номера и направился вниз, к портье. Квадрига семенил следом.
— Слушай, — бормотал он. — Давай через черный ход... Только бы выйти, а там у меня машина. Уже заправлена, погружена... Я как чувствовал, ей-богу... Водочки выпьем и поедем, а то здесь водки не осталось...
В коридоре тускло, как красные карлики, светились плафоны, на лестнице света не было вообще, в вестибюле — тоже, только над конторкой портье тлела лампочка. Там кто-то сидел, но это был не портье.
— Пойдем, пойдем, — сказал шепотом Квадрига и потянул Виктора к выходу. — Туда не надо, там нехорошо...
Виктор высвободился и подошел к конторке.
— Что у вас тут за безобразие... — начал он и замолчал.
За конторкой сидел Зурзмансор.
На месте портье сидел Зурзмансор и быстро писал в толстой тетради.
— Банев, — сказал он, не поднимая головы. — Вот и все, Банев. Прощайте. И не забывайте наш разговор.
— А я не собираюсь уезжать, — возразил Виктор. Голос у него сорвался. — Я намерен узнать, что делается с электричеством и водой. Это ваша работа?
Зурзмансор поднял желтое лицо.
— Нет, — сказал он. — Мы больше не работаем. Прощайте, Банев. — Он протянул через конторку руку в перчатке. Виктор машинально взял эту руку, ощутил пожатие и пожал сам. — Такова жизнь, — сказал Зурзмансор. — Будущее создается тобой, но не для тебя. Вы, наверное, это уже поняли. Или скоро поймете. Вас это касается больше, чем нас. Прощайте.
Он кивнул и снова принялся писать.
— Пойдем! — прошипел над ухом Квадрига.
— Ничего не понимаю, — громко, на весь вестибюль произнес Виктор. — Что здесь происходит?
Он не желал, чтобы в вестибюле было тихо. Он не желал ощущать себя здесь посторонним. Не он здесь посторонний, и нечего Зурзмансору сидеть в три часа ночи за конторкой портье. И нечего меня запугивать, я вам не Квадрига... Но Зурзмансор не услышал или не захотел услышать. Тогда Виктор демонстративно пожал плечами, повернулся и направился в ресторан. В дверях он остановился.
В зале тускло светились торшеры, тускло светилась люстра, тускло светились рожки на стенах, и зал был полон. За столиками сидели мокрецы. Они все были одинаковые, только сидели в разных позах. Одни читали, другие спали, а многие, словно окоченев, неподвижно смотрели в пространство. Светлели голые черепа, пахло сыростью и медикаментами. Окна были распахнуты, на полу темнела вода. Не было слышно ни звука, только плеск дождя доносился снаружи.
Потом перед Виктором появился Голем, напряженный, озабоченный, совсем старый.
— Почему вы еще здесь? — спросил он вполголоса. — Уходите, здесь нельзя.
— Что значит — нельзя? — сказал Виктор, снова раздражаясь. — Я хочу выпить.
— Тише, — сказал Голем. — Я думал, вы уже уехали. Я стучал к вам. Куда вы сейчас?
— К себе в номер. Возьму бутылку и пойду к себе в номер.
— Здесь нет спиртного, — сказал Голем.
Виктор молча показал пальцем на бар, где тускло блестели ряды бутылок. Голем оглянулся.
— Нет, — сказал он. — Увы.
— Я хочу выпить! — повторил Виктор упрямым голосом.
Но он не ощущал в себе упрямства. Он хорохорился. Мокрецы смотрели на него. Читавшие опустили книги, окоченевшие повернули черепа, и только спавшие продолжали спать. Десятки блестящих глаз, словно повисших в красноватом сумраке, смотрели на него.
— Не ходите в номер, — сказал Голем. — Уходите из гостиницы. К Лоле... Или к доктору на виллу... Только чтобы я знал, где вы находитесь. Я за вами заеду. Слушайте, Виктор, не ерепеньтесь, делайте, как я говорю. Рассказывать сейчас некогда и непристойно. Жалко, Дианы нет, она бы подтвердила...
— А где Диана?
Голем опять оглянулся и посмотрел на часы.
— В четыре часа... или в пять... она будет на автостанции у Солнечных ворот.
— А где она сейчас?
— Сейчас она занята.
— Так, — сказал Виктор и тоже посмотрел на часы. — В четыре или в пять у Солнечных ворот. — Ему очень хотелось уйти. Невыносимо было стоять вот так, в фокусе внимания этого тихого сборища.
— Может быть, в шесть, — сказал Голем.
— У Солнечных ворот... — повторил Виктор. — Это там, где вилла нашего доктора?
— Вот-вот, — сказал Голем. — Отправляйтесь на виллу и там ждите.
— По-моему, вы просто хотите меня выпроводить, — сказал Виктор.
— Да, — сказал Голем. Он вдруг с интересом уставился Виктору в лицо. — Виктуар, неужели вам совсем-совсем не хочется отсюда убраться?
— Мне хочется спать, — небрежно сказал Виктор. — Я две ночи не спал. — Он взял Голема за пуговицу и вывел его в вестибюль. — Ладно, я уйду, — сказал он. — Но что это за пандемониум? У вас здесь съезд?
— Да, — сказал Голем.
— Или вы подняли восстание?
— Да, — сказал Голем.
— А может быть, война началась?
— Да, — сказал Голем. — Да, да, да. Убирайтесь отсюда.
— Ладно, — сказал Виктор. Он повернулся, чтобы идти, но остановился. — А Диана? — спросил он.
— Ей ничего не грозит, — сказал Голем. — И мне тоже. Никому из нас ничто не грозит. Во всяком случае, до шести. Может быть, до семи.
— Вы мне отвечаете за Диану, — сказал Виктор тихо.
Голем вынул носовой платок и вытер шею.
— Я отвечаю за все, — сказал он.
— Да? Я бы предпочел, чтобы вы отвечали только за Диану.
— Вы мне надоели, — сказал Голем. — Ох, как вы мне надоели, прекрасный утенок. Диана с детьми. Диане абсолютно ничего не грозит. И уходите. Мне надо работать.
Виктор повернулся и пошел к лестнице. Зурзмансора за конторкой не было, только тлела лампочка над толстой клеенчатой тетрадью.
— Банев, — позвал Р. Квадрига из какого-то темного угла. — Куда ты? Пойдем!
— Не могу же я тащиться под дождем в шлепанцах! — сердито отозвался Виктор, не оборачиваясь. Выперли, думал он. Из гостиницы они нас выперли. А может быть, из ратуши они нас тоже выперли. И может быть, из города... А дальше что?
У себя в номере он быстро переоделся и натянул плащ. Квадрига неотступно путался под ногами.
— Так и пойдешь в халате? — спросил Виктор.
— Он теплый, — сказал Квадрига. — А дома еще один есть.
— Болван, иди оденься.
— Не пойду, — твердо сказал Квадрига.
— Пойдем вместе, — предложил Виктор.
— Нет. И вместе не надо. Да ты не бойся, я так... Я привык...
Квадрига был как пудель, рвущийся гулять. Он подпрыгивал, заглядывал в глаза, громко дышал, тянул за одежду, подбегал к двери и возвращался. Убеждать его было бесполезно. Виктор сунул ему свой старый плащ и задумался. Он вынул из стола документы и деньги, рассовал их по карманам, закрыл окно и погасил свет. Затем он отдался на волю Квадриги.
Доктор гонорис кауза, нагнув голову, стремительно протащил его через коридор, по служебной лестнице, мимо темной холодной кухни, выпихнул его в дверь под проливной дождь в кромешную темноту и выскочил следом.
— Слава богу, выбрались! — сказал он. — Бежим!
Но бегать он не умел. Его одолевала одышка, да и темно было так, что идти приходилось почти на ощупь, держась за стены. Разве только общее направление можно было угадать по уличным фонарям, горевшим вполнакала, да кое-где просачивался сквозь щели в занавесках красноватый свет. Дождь лупил без передышки, но улицы не были совершенно безлюдны. Где-то переговаривались вполголоса, мяукал грудной младенец, пару раз проехали тяжелые грузовики, какая-то телега прогремела железными ободьями по асфальту. «Все бегут, — бормотал Квадрига. — Все удирают. Одни мы тащимся...» Виктор молчал. Под ногами хлюпало, туфли промокли, по лицу ползла тепловатая вода, Квадрига цеплялся, как клещ, все это было глупо, бездарно, тащиться предстояло через весь город, и конца этому не было видно. Он налетел на водосточную трубу, что-то хрустнуло, Квадрига оторвался и сейчас же плачуще заорал на весь город: «Банев! Где ты?» Пока они шарили в мокрой темноте, ища друг друга, над головами хлопнуло окошко, и придушенный голос осведомился: «Ну, что слышно?» — «Темно, так и не так...» — ответил Виктор. «Точно! — с энтузиазмом подхватил голос. — И воды нет... Хорошо, мы корыто успели набрать». — «А что будет?» — спросил Виктор, придерживая Квадригу, рвущегося вперед. После некоторого молчания голос произнес: «Эвакуацию объявят, не иначе... Эх, жизнь!» И окошко захлопнулось. Потащились дальше. Квадрига, держась за Виктора обеими руками, принялся сбивчиво рассказывать, как он проснулся от ужаса, спустился вниз и увидел там этот шабаш... Налетели впотьмах на грузовик, ощупью обогнули его и налетели на человека с каким-то грузом. Квадрига опять заорал. «В чем дело?» — свирепо спросил Виктор. «Дерется, — обиженно сообщил Квадрига. — Прямо по печени. Ящиком». На тротуарах оказывались наперекосяк поставленные автомобили, холодильники, буфеты, целые заросли растений в горшках. Квадригу занесло в раскрытый зеркальный шкаф, потом он запутался в велосипеде. Виктор медленно стервенел. На каком-то углу их остановили, осветив фонариком. Блеснули мокрые солдатские каски, грубый голос с южным выговором объявил: «Военный патруль. Предъявите документы». У Квадриги документов, естественно, не было, и он немедленно стал кричать, что он доктор, что он лауреат, что он лично знаком... Грубый голос презрительно сказал: «Шпаки. Пропустить». Пересекли городскую площадь. Перед полицейским управлением сгрудились автомобили с зажженными фарами. Бессмысленно метались золоторубашечники, сверкая медью своих пожарных шлемов, раздавались зычные неразборчивые команды. Видно было, что центр паники здесь. Отсветы фар еще некоторое время озаряли дорогу, затем снова стало темно.
Квадрига больше не бормотал, а только пыхтел и постанывал. Несколько раз он падал, увлекая за собой Виктора. Они извозились, как свиньи. Виктор совершенно отупел и больше не ругался, пелена покорной апатии обволокла мозг, надо было идти, идти, сегодня идти и завтра идти, отпихивать невидимых встречных, снова и снова поднимать Квадригу за ворот разбухшего халата, нельзя было только останавливаться и ни в коем случае нельзя было идти назад. Что-то вспоминалось ему, что-то давно бывшее, позорное, горькое, неправдоподобное, только тогда было зарево и людская каша на улицах, и вдали грохотало и бухало, позади был ужас, а вокруг были опустевшие дома с окнами, заклеенными крест-накрест, и в лицо летел пепел, и вонь горелой бумаги, а на крыльцо красивого особняка с огромным национальным флагом вышел высокий полковник в роскошной лейб-гусарской форме, снял фуражку и застрелился, а мы, ободранные, окровавленные, преданные и проданные, тоже в гусарской форме, но уже не гусары, а почти дезертиры, засвистели, заржали, заулюлюкали, и кто-то запустил в труп полковника обломком своей сабли...
— А ну стой! — шепотом сказали из темноты и уперлись в грудь чем-то очень знакомым. Виктор машинально поднял руки.
— Как вы смеете! — взвизгнул Р. Квадрига у него за спиной.
— А ну тихо, — сказал голос.
— Караул! — заорал Квадрига.
— Тише, дурак, — сказал ему Виктор. — Сдаюсь, сдаюсь, — сказал он в темноту, откуда упирались в грудь стволом автомата и тяжело дышали.
— Стрелять буду! — испуганно предупредил голос.
— Не надо, — сказал Виктор. — Мы же сдаемся. — В горле у него пересохло.
— А ну раздевайся! — скомандовал голос.
— То есть как?
— Ботинки снимай, плащ снимай, штаны...
— Зачем?
— Быстро, быстро! — прошипел голос.
Виктор присмотрелся, опустил руки, шагнул в сторону и, ухватившись за автомат, задрал ствол вверх. Грабитель пискнул, рванулся, но почему-то не выстрелил. Оба натужно кряхтели, выворачивая друг у друга оружие. «Банев! Где ты?» — в отчаянии вопил Квадрига. На ощупь и по запаху человек с автоматом был солдат. Некоторое время он еще рыпался, но Виктор был гораздо сильнее.
— Все, — сказал Виктор сквозь зубы. — Все... Не дергайся, а то по морде получишь.
— А вы пустите! — прошипел солдат, слабо сопротивляясь.
— Тебе зачем мои штаны? Ты кто такой?
Солдат только пыхтел. «Виктор! — вопил Квадрига уже где-то вдалеке. — А-а-а!» Из-за угла вывернула машина, осветила на секунду фарами знакомое веснушчатое лицо, круглые от страха глаза под каской и умчалась.
— Э, да ведь я тебя знаю, — сказал Виктор. — Ты что же это людей грабишь? Отдай автомат.
Солдат, цепляясь каской, покорно вылез из ремня.
— Так зачем тебе мои штаны? — спросил Виктор. — Дезертируешь?
Солдат сопел. Симпатичный такой солдатик, веснушчатый.
— Ну, чего молчишь?
Солдатик заплакал — тоненько, с подвыванием.
— Все равно мне теперь... — забормотал он. — Все равно расстрел. С поста я ушел. Убежал я с поста, пост бросил, куда мне теперь деваться... Отпустили бы меня, сударь, а? Я же не со зла, не злодей ведь я какой-нибудь, не выдавайте, а?
Он хлюпал и сморкался и в темноте, вероятно, утирал сопли рукавом шинели — жалкий, как все дезертиры, напуганный, как все дезертиры, готовый на все.
— Ладно, — сказал Виктор. — Пойдешь с нами. Не выдадим. Одежда найдется. Пошли, только не отставай.
Он пошел вперед, а солдатик потащился за ним, все еще всхлипывая.
По собачьему вою нашли Квадригу. Теперь у Виктора на шее висел автомат, за левую его руку судорожно цеплялся всхлипывающий солдатик, за правую — тихо завывающий Квадрига. Бред какой-то. Можно, конечно, вернуть разряженный автомат этому мальчишке и дать сопляку пинка. Нет, жалко. Сопляка жалко, и автомат, возможно, еще пригодится... Мы тут посоветовались с народом, и есть мнение, что разоружаться преждевременно. Автомат еще может понадобиться в грядущих боях...
— Перестаньте ныть, вы оба, — сказал Виктор. — Патрули сбегутся.
Они притихли, а через пять минут, когда впереди забрезжили тусклые огни автостанции, Квадрига потянул Виктора вправо, радостно бормоча: «Пришли, слава тебе, господи...»
Ключ от калитки Квадрига, конечно, забыл в гостинице, в брюках. Чертыхаясь, перелезли через ограду; чертыхаясь, путались некоторое время в мокрой сирени; чуть не упали в фонтан; добрались, наконец, до подъезда, вышибли дверь и ввалились в холл. Щелкнул выключатель, и холл озарился багровым полусветом. Виктор повалился в ближайшее кресло. Пока Квадрига бегал по дому в поисках полотенец и сухой одежды, солдатик живо разделся до белья, смотал обмундирование в узел и засунул его под диван. После этого он несколько успокоился и перестал всхлипывать. Потом вернулся Квадрига, и они долго и ожесточенно растирались полотенцами и переодевались.
В холле царил хаос. Все было перевернуто, разбросано, заслякощено. Книги валялись вперемежку с пыльным тряпьем и свернутыми холстами. Под ногами хрустело стекло, валялись сморщенные тюбики из-под красок, телевизор смотрел пустым прямоугольником экрана, а стол был заставлен грязной посудой с тухлыми объедками. В общем, только что не было навалено в углах, а может быть, и было навалено — в темноте не разберешь. Запах в доме стоял такой, что Виктор не вытерпел и распахнул окно.
Квадрига принялся хозяйничать. Сначала он взялся за край стола, наклонил его и с дребезгом ссыпал все на пол. Затем он вытер стол мокрым халатом, сбегал куда-то, принес три хрустальных бокала антикварной красоты и две квадратные бутылки. Подсигивая от нетерпения, он вытащил пробки и наполнил бокалы.
— Будем здоровы... — неразборчиво пробормотал он, схватил свой бокал и жадно приник к нему, заранее закатывая глаза от наслаждения.
Виктор, снисходительно усмехаясь, смотрел на него, разминая волглую сигарету. На лице Квадриги изобразилось вдруг неописуемое изумление пополам с обидой.
— И здесь тоже... — проговорил он с отвращением.
— Что такое? — спросил Виктор.
— Вода, — робко подал голос солдатик. — Как есть вода. Холодная.
Виктор отхлебнул из своего бокала. Да, это была вода, чистая, холодная, возможно даже дистиллированная.
— Ты чем нас поишь, Квадрига? — спросил он.
Квадрига, не говоря ни слова, схватил вторую бутылку и сделал глоток. Лицо его исказилось. Он сплюнул, сказал: «Боже мой!», пригнулся и на цыпочках вышел из комнаты. Солдатик опять всхлипнул. Виктор посмотрел на бутылочные этикетки: ром, виски. Он снова отхлебнул из бокала: вода. Запахло обыкновенной чертовщиной, сами собой скрипнули где-то половицы, кожа на спине съежилась под пристальным взглядом чьих-то глаз. Солдатик ушел головой в воротник огромного Квадригиного свитера и засунул руки глубоко в рукава. Глаза у него были круглые, он, не отрываясь, смотрел на Виктора. Виктор спросил хрипло:
— Ну, чего уставился?
— А вы чего? — шепотом спросил солдатик.
— Я-то ничего, а ты вот что таращишься?
— Так, а чего вы... Страшно как-то... Не надо так...
Спокойствие, сказал себе Виктор. Ничего страшного. Это же суперы. Суперы еще и не то могут. Они, брат, все могут. Воду в вино, а вино в воду. Сидят себе в ресторане и превращают. Основу подрывают, краеугольный камень. Трезвенники, мать их...
— Струсил? — сказал он солдатику. — Засранец ты.
— Так страшно! — сказал солдатик, оживившись. — Вам-то что, а я там натерпелся... Стоишь на посту ночью, а он вылетит из зоны, глянет на тебя сверху и дальше... Капрал у нас один даже запачкался... Капитан все говорил: привыкнете, мол, служба, мол, присяга, мол... Ни фига невозможно привыкнуть. Давеча вон один прилетел, сел на крышу караулки и смотрит, и смотрит... а глаза-то ведь не человечьи, красные, светятся, и серой от него ну прямо так и несет... — Солдатик вынул руки из рукавов и перекрестился.
Из недр виллы вновь появился Квадрига, все так же пригнувшись и на цыпочках.
— Одна вода, — сказал он. — Виктор, давай удирать. Машина стоит в гараже заправленная, сядем и — эх! А?
— Не паникуй, — сказал Виктор. — Удрать всегда успеем... А впрочем, как хочешь. Я сейчас не поеду, а ты валяй. И парнишку прихвати.
— Нет, — сказал Квадрига. — Без тебя я не поеду.
— А тогда перестань трястись и принеси чего-нибудь пожрать, — приказал Виктор. — Хлеб у тебя в камень еще не превратился?
Хлеб в камень не превратился. Консервы тоже остались консервами, и неплохими консервами. Они ели, а солдатик рассказывал, какого страха он натерпелся за последние два дня, про летающих мокрецов, про нашествие дождевых червей, про ребятишек, которые за два дня стали взрослыми, про друга своего, рядового Крупмана, парнишечку девятнадцати лет, который со страху сделал себе самострел... и еще как обед в караулку принесли, поставили разогревать, два часа обед на плите стоял, так и не разогрелся, холодным скушали... А нынче заступил я на пост в восемь часов вечера, дождь кромешный с градом, над зоной — неположенные огни, музыка раздается нечеловеческая, и какой-то голос все говорит и говорит, говорит и говорит, а что говорит — не понять ни слова. А потом из степи крутящиеся вышли столбы — и в зону. И только они в зону зашли, как отворяются ворота, и вылетает из зоны господин капитан на своей машине. Я и на караул взять не успел, вижу только, что господин капитан — на заднем сиденье, без фуражки, без плаща, — лупит шофера в шею и орет. «Давай, сукин сын! — орет. — Давай!» Оторвалось у меня что-то внутри, и словно мне кто сказал: беги, говорит, рви когти, а то костей не соберешь. Ну, я и рванул. Да не по дороге, а напрямик, через степь, через овраги, чуть в болоте не завяз, накидку где-то там оставил, новую, вчера выдали, но к городу вышел, а в городе — патрули. Раз я от них еле ушел, второй раз от них еле ушел, добрался досюда вот, до автостанции, смотрю — народ бежит, гражданских так пускают, а нашего брата — шиш, пропуск требуют. Ну, я и решился...
Рассказав свою историю, солдатик свернулся в кресле и тут же заснул. Мучительно трезвый Квадрига снова принялся твердить, что надо удирать — и немедленно. «Вот же человек, — твердил он, тыча вилкой в сторону заснувшего воина. — Понимает же человек... А ты — дубина, Банев, непроницаемая дубина. Как ты не чувствуешь, я просто физически ощущаю, как на меня с севера давит... Ты поверь мне... я знаю, ты мне не веришь, но сейчас поверь, я ведь давно вам говорю: нельзя здесь оставаться... Голем тебе голову заморочил, пьяница носатая... Ты пойми, сейчас дорога свободна, все ждут рассвета, а потом все мосты забьют, как в сороковом... Дубина ты упрямая, Банев, и всегда был такой, и в гимназии ты такой был...» Виктор велел ему спать или убираться к черту. Квадрига надулся, доел консервы и забрался на диван, закутавшись в мохеровое одеяло. Некоторое время он ворочался, кряхтел, бормотал апокалиптические предупреждения, потом затих. Было четыре часа.
В четыре десять свет мигнул и погас совсем. Виктор вытянулся в кресле, укрылся каким-то сухим тряпьем и лежал тихо, глядя в темное окно и прислушиваясь. Постанывал солдатик во сне, всхрапывал намаявшийся доктор гонорис кауза. Где-то — наверное, на автостанции — взревывали двигатели, неразборчиво кричали голоса. Виктор попытался разобраться в происходящем и пришел к выводу, что мокрецы рассорились-таки с генералом Пфердом, выперли его из лепрозория, легкомысленно перенесли свою резиденцию в город и воображают, что раз умеют превращать вино в воду и наводить на людей ужас, то смогут продержаться и против современной армии... да что там — против современной полиции. Идиоты. Разрушат город, сами погибнут, людей оставят без крова. И дети... Детей же загубят, сволочи! А зачем? Что им надо? Неужели опять драка за власть? Эх вы, а еще суперы. Тоже мне — умные, талантливые... та же дрянь, что и мы. Еще один Новый Порядок, а чем порядок новее, тем хуже — это уж известно. Ирма... Диана... Он встрепенулся, нащупал в темноте телефон, снял трубку. Телефон молчал... Опять они что-то не поделили, а мы, которым не надо ни тех, ни других, а надо, чтобы нас оставили в покое, мы опять должны срываться с места, топтать друг друга, бежать, спасаться, или того хуже — выбирать свою сторону, ничего не понимая, ничего не зная, веря на слово, и даже не на слово, а черт знает на что... стрелять друг в друга, грызть друг друга.
Привычные мысли в привычном русле. Тысячу раз я уже так думал. Приучены-с. Сызмальства приучены-с. Либо ура-ура, либо пошли вы все к черту, никому не верю. Думать не умеете, господин Банев, вот что. А потому упрощаете. Какое бы сложное социальное движение ни встретилось вам на пути, вы прежде всего стремитесь его упростить. Либо верой, либо неверием. И если уж верите, то аж до обомления, до преданнейшего щенячьего визга. А если не верите, то со сладострастием харкаете растравленной желчью на все идеалы — и на ложные, и на истинные. Перри Мейсон говаривал: улики сами по себе не страшны, страшна неправильная интерпретация. То же и с политикой. Жулье интерпретирует так, как ему выгодно, а мы, простаки, подхватываем готовую интерпретацию. Потому что не умеем, не можем и не хотим подумать сами. А когда простак Банев, никогда в жизни ничего, кроме политического жулья, не видевший, начинает интерпретировать сам, то опять же садится в лужу, потому что неграмотен, думать по-настоящему не обучен, и потому, естественно, ни в какой иной терминологии, кроме как в жульнической, интерпретировать не способен. Новый мир, старый мир... и сразу же ассоциации: нойе орднунг, альте орднунг... Ну, ладно, но ведь простак Банев существует не первый день, кое-что повидал, кое-чему научился. Не полный же он маразматик. Есть ведь Диана, Зурзмансор, Голем. Почему я должен верить фашисту Павору, или этому сопливому деревенскому недорослю, или трезвому Квадриге? Почему обязательно кровь, гной, грязь? Мокрецы выступили против Пферда? Прекрасно! Гнать его в шею. Давно пора... И детей они не дадут в обиду, не похоже это на них... и не рвут они на себе жилеток, не взывают к национальному самосознанию, не развязывают дремучих инстинктов... То, что наиболее естественно, то наименее приличествует человеку — правильно, Бол-Кунац, молодец... И вполне может быть, что это новый мир без нового порядка. Страшно? Неуютно? Но так и должно быть. Будущее создается тобой, но не для тебя. Ишь как я взвился, когда меня покрыло пятнами будущего! Как запросился назад, к миногам, к водке... Вспоминать противно, а ведь так и должно было быть. Да, ненавижу старый мир. Глупость его ненавижу, равнодушие, невежество, фашизм. А что я без всего этого? Это хлеб мой и вода моя. Очистите вокруг меня мир, сделайте его таким, каким я хочу его видеть, и мне конец. Восхвалять я не умею, ненавижу восхваления, а ругать будет нечего, ненавидеть будет нечего — тоска, смерть... Новый мир — строгий, справедливый, умный, стерильно чистый — я ему не нужен, я в нем — нуль. Я был ему нужен, когда боролся за него... а раз я ему не нужен, то и он мне не нужен, но если он мне не нужен, то зачем я за него дерусь?.. Эх, добрые старые времена, когда можно было отдать свою жизнь за построение нового мира, а умереть в старом. Акселерация, везде акселерация... Но нельзя же бороться против, не борясь за! Ну что же, значит, когда ты рубишь лес, больше всего достается тому самому суку, на котором ты сидишь...
...Где-то в огромном пустом мире плакала девочка, жалобно повторяла: не хочу, не хочу, несправедливо, жестоко, мало ли что будет лучше, тогда пускай не будет лучше, пускай они останутся, пускай они будут, неужели нельзя сделать так, чтобы они остались с нами, как глупо, как бессмысленно... Это же Ирма, подумал Виктор. «Ирма!» — крикнул он и проснулся.
Храпел Квадрига. Дождь за окном прекратился, и стало как будто светлее. Виктор поднес к глазам часы. Светящиеся стрелки показывали без четверти пять. Тянуло промозглым холодом, надо было встать и закрыть окно, но он угрелся, шевелиться не хотелось, и веки сами собой наползали на глаза. Не то во сне, не то наяву, где-то рядом проходили машины, одна за другой проходили машины, тащились по грязной разбитой дороге машины, через бесконечное грязное поле, под серым грязным небом, мимо покосившихся телеграфных столбов с оборванными проводами, мимо раздавленной пушки с задранным стволом, мимо обгорелой печной трубы, на которой сидели сытые вороны, и промозглая сырость проникала под брезент, под шинель, и страшно хотелось спать, но спать было нельзя, потому что должна была проехать Диана, а калитка заперта, в окнах темно, она подумала, что меня здесь нет, и поехала дальше, а он выскочил из окна и изо всех сил погнался за машиной, и кричал так, что лопались жилы, но тут как раз рядом шли танки, грохотали и гремели, он не слышал самого себя, и Диана укатила туда, к переправе, где все горело, где ее убьют, и он останется один, и тут возник свирепый пронзительный визг бомбы, прямо в темя, прямо в мозг... Виктор бросился в кювет и вывалился из кресла.
Визжал Р. Квадрига. Он раскорячился перед раскрытым окном, глядел в небо и визжал, как баба. Было светло, но это не был дневной свет: на захламленном полу лежали ровные ясные прямоугольники. Виктор подбежал к окну и выглянул. Это была луна — ледяная, маленькая, ослепительно яркая. В ней было что-то невыносимо страшное, Виктор не сразу понял — что. Небо было по-прежнему затянуто тучами, но в этих тучах кто-то вырезал ровный аккуратный квадрат, и в центре квадрата была луна.
Квадрига уже не визжал. Он зашелся от визга и издавал только слабые скрипучие звуки. Виктор с трудом перевел дыхание и вдруг почувствовал злость. Да что это им здесь — цирк, что ли? За кого они меня принимают?.. Квадрига все скрипел.
— Перестань! — рявкнул Виктор с ненавистью. — Квадратов не видел? Живописец дерьмовый! Холуй!
Он схватил Квадригу за мохеровое одеяло и тряхнул изо всех сил. Квадрига повалился на пол и замер.
— Хорошо, — сказал он вдруг неожиданно ясным и отчетливым голосом. — С меня хватит.
Он поднялся на четвереньки и прямо с четверенек, как спринтер, кинулся вон. Виктор снова посмотрел в окно. В глубине души он надеялся, что ему привиделось, но все оставалось по-прежнему, и он даже разглядел в правом нижнем углу квадрата крошечную звездочку, почти утонувшую в лунном блеске. Прекрасно были видны мокрые кусты сирени, и бездействующий фонтан с аллегорической рыбой из мрамора, и узорчатые ворота, а за воротами — черная лента шоссе. Виктор сел на подоконник и, следя за тем, чтобы не дрожали пальцы, закурил. Мельком он заметил, что солдатика в холле нет — то ли удрал солдатик, то ли спрятался под диван и помер со страху. Автомат, во всяком случае, лежал на прежнем месте, и Виктор истерически хихикнул, сопоставив эту несчастную железяку с силами, которые проделали квадратный колодец в тучах. Ну и фокусники. Не-ет, если новый мир и погибнет, то старому тоже достанется на орехи... А все-таки хорошо, что под рукой автомат. Глупо, но с ним как-то спокойнее. А подумавши — и не глупо вовсе. Ведь ясно же — ожидается великий драп, это же в воздухе висит, а когда идет великий драп, всегда лучше держаться в сторонке и иметь при себе оружие.
Во дворе взревел мотор, из-за угла вынесся огромный, бесконечно длинный лимузин Квадриги (личный подарок господина президента за бескорыстную службу преданной кистью), не разбирая дороги устремился к воротам, вышиб их с треском, вылетел на шоссе, повернул и скрылся из виду.
— Удрал-таки, скотина, — пробормотал Виктор не без зависти. Он слез с подоконника, повесил на плечо автомат, сверху накинул плащ и окликнул солдатика. Солдатик не отозвался. Виктор заглянул под диван, но там был только серый узел с обмундированием. Виктор закурил еще одну сигарету и вышел во двор. В кустах сирени рядом с выбитыми воротами он нашел скамейку странной формы, но очень удобную, а главное — с хорошим видом на шоссе, уселся, положив ногу на ногу, и поплотнее закутался в плащ. Сначала на шоссе было пусто, но потом прошла машина, другая, третья, и он понял, что драп начался.
Город прорвало, как нарыв. Впереди драпали избранные, драпали магистратура и полиция, драпали промышленность и торговля, драпали суд и акциз, финансы и народное просвещение, почта и телеграф, драпали золотые рубашки — все, все, в облаках бензиновой вони, в трескотне выхлопов, встрепанные, агрессивные, злобные и тупые, лихоимцы, стяжатели, слуги народа, отцы города, в вое автомобильных сирен, в истерическом стоне сигналов, — рев стоял на шоссе, а гигантский фурункул все выдавливался и выдавливался, и, когда схлынул гной, потекла кровь: собственно народ — на битком набитых грузовиках, в перекошенных автобусах, в навьюченных малолитражках, на мотоциклах, на велосипедах, на повозках, пешком, толкая ручные тележки, пешком, сгибаясь под тяжестью узлов, пешком с пустыми руками, угрюмые, молчаливые, потерянные, оставляя позади свои дома, своих клопов, свое нехитрое счастье, налаженную жизнь, свое прошлое и свое будущее. За народом отступала армия. Медленно проползли вездеход с офицерами, бронетранспортер, проехали два грузовика с солдатами и наши лучшие в мире походные кухни, а последним двигался полугусеничный броневик с пулеметами, развернутыми назад.
Светало, побледнела луна, страшный квадрат расплылся, тучи таяли, наступало утро. Виктор подождал минут пятнадцать, никого больше не дождался и вышел за ворота. На асфальте валялись грязные тряпки, чей-то раздавленный чемодан — хороший чемодан, по всему видно — начальство обронило, колесо от телеги, а немного поодаль, на обочине, — сама телега со старым продранным диваном и фикусом. На середине шоссе, прямо напротив ворот — одинокая галоша. Вокруг было пусто. Виктор посмотрел в сторону автостанции. Там тоже больше не было ни одной машины, ни одного человека. В садах засвистели птицы, поднималось солнце, которого Виктор не видел уже полмесяца, а город — несколько лет. Но теперь на него здесь некому было смотреть. Снова раздалось жужжание мотора, и из-за поворота вынырнул автобус. Виктор сошел на обочину. Это были «Братья по разуму» — они проплыли мимо, одинаково повернув к нему равнодушные бессмысленные лица. Вот и все, подумал Виктор. Выпить бы. Где же Диана?
Он медленно пошел обратно в город.

Солнце было справа, оно то пряталось за крышами особняков, то выглядывало в промежутки, то брызгало теплым светом сквозь ветви полусгнивших деревьев. Тучи исчезли, и небо было удивительно чистое. От земли поднимался легкий туман. Было совершенно тихо, и Виктор обратил внимание на странные, едва слышные звуки, доносившиеся словно бы из-под земли — слабое какое-то потрескивание, шорохи, шелест. Но потом он привык и забыл о них. Удивительное чувство покоя и безопасности охватило его. Он шел, как пьяный, и почти все время смотрел в небо. На проспекте Президента возле него остановился джип.
— Садитесь, — сказал Голем.
Голем был серый от усталости и какой-то подавленный, а рядом с ним сидела Диана, тоже усталая, но все равно красивая, самая красивая из всех усталых женщин.
— Солнце, — сказал Виктор, улыбаясь ей. — Поглядите, какое солнце.
— Он не поедет, — сказала Диана. — Я вас предупреждала, Голем.
— Почему не поеду? — удивился Виктор. — Поеду. Только зачем торопиться?
Он не удержался и снова посмотрел на небо. Потом посмотрел назад, на пустую улицу, посмотрел вперед на пустую улицу. Все было залито солнцем. Где-то в поле тащились беженцы, громыхала отступающая армия, драпало начальство, там были пробки, там висела ругань, орались бессмысленные команды и угрозы, а с севера на город надвигались победители, и здесь была пустая полоса покоя и безопасности, несколько километров пустоты, и в пустоте машина и три человека.
— Голем, это идет новый мир?
— Да, — сказал Голем. Он вглядывался в Виктора из-под опухших век.
— А где ваши мокрецы? Идут пешком?
— Мокрецов нет, — сказал Голем.
— Как так — нет? — спросил Виктор. Он поглядел на Диану. Диана молча отвернулась.
— Мокрецов нет, — повторил Голем. Голос у него был сдавленный, и Виктору вдруг почудилось, что он вот-вот заплачет. — Можете считать, что их и не было. И не будет.
— Прекрасно, — сказал Виктор. — Пойдемте прогуляемся.
— Вы поедете или нет? — вяло спросил Голем.
— Я бы поехал, — сказал Виктор улыбаясь, — но мне надо зайти в гостиницу, забрать рукописи... и вообще посмотреть... Вы знаете, Голем, мне здесь нравится.
— Я тоже остаюсь, — сказала вдруг Диана и вылезла из машины. — Что мне там делать?
— А что вам здесь делать? — спросил Голем.
— Не знаю, — сказала Диана. — У меня же теперь никого больше нет, кроме этого человека.
— Ну, хорошо, — сказал Голем. — Он не понимает. Но вы же понимаете...
— Но должен же он посмотреть, — возразила Диана. — Не может же он уехать, не посмотрев...
— Вот именно, — подхватил Виктор. — На кой черт я нужен, если я не посмотрю? Это же моя специальность — смотреть.
— Слушайте, дети, — сказал Голем. — Вы соображаете, на что идете? Виктор, вам же говорили: оставайтесь на своей стороне, если хотите, чтобы от вас была польза. На своей!
— Я всю жизнь на своей стороне, — сказал Виктор.
— Здесь это будет невозможно.
— Посмотрим, — сказал Виктор.
— Господи, — сказал Голем, — как будто мне не хочется остаться! Но нужно же немножко думать головой! Нужно же разбираться, черт побери, что хочется и что должно... — Он словно убеждал самого себя. — Эх, вы... Ну и оставайтесь. Желаю вам приятно провести время. — Он включил скорость. — Где тетрадь, Диана?.. А, вот она. Так я беру ее себе. Вам она не понадобится.
— Да, — сказала Диана. — Он так и хотел.
— Голем, — сказал Виктор, — а вы-то почему бежите? Вы же хотели этот мир.
— Я не бегу, — строго сказал Голем. — Я еду. Оттуда, где я больше не нужен, туда, где я еще нужен. Не в пример вам. Прощайте.
И он уехал. Диана и Виктор взялись за руки и пошли вверх по проспекту Президента в пустой город, навстречу наступающим победителям. Они не разговаривали, они полной грудью вдыхали непривычно чистый свежий воздух, жмурились на солнце, улыбались друг другу и ничего не боялись. Город смотрел на них пустыми окнами, он был удивителен, этот город, — покрытый плесенью, скользкий, трухлявый, весь в каких-то злокачественных пятнах, словно изъеденный экземой, словно он много лет гнил на дне моря, и вот, наконец, его вытащили на поверхность на посмешище солнцу, и солнце, насмеявшись вдоволь, принялось его разрушать.
Таяли и испарялись крыши, жесть и черепица дымились ржавым паром и исчезали на глазах. В стенах росли проталины, расползались, открывая обшарпанные обои, облупленные кровати, колченогую мебель и выцветшие фотографии. Мягко подламываясь, стаивали уличные фонари, растворялись в воздухе киоски и рекламные тумбы — все вокруг потрескивало, тихонько шипело, шелестело, делалось пористым, прозрачным, превращалось в сугробы грязи и пропадало. Вдали башня ратуши изменила очертания, сделалась зыбкой и слилась с синевой неба. Некоторое время в небе, отдельно от всего, висели старинные башенные часы, потом исчезли и они...
Пропали мои рукописи, весело подумал Виктор. Вокруг уже не было города — торчал кое-где чахлый кустарник, и остались больные деревья и пятна зеленой травы, только вдалеке за туманом еще угадывались какие-то здания, остатки зданий, призраки зданий, а невдалеке от бывшей мостовой, на каменном крылечке, которое никуда не вело, сидел Тэдди, вытянув раненую ногу и положив рядом с собой костыли.
— Привет, Тэдди, — сказал Виктор. — Остался?
— Ага, — сказал Тэдди.
— Что так?
— Да ну их, — сказал Тэдди. — Набились как сельди в бочку, некуда ногу вытянуть, я говорю снохе: ну зачем тебе, дура, сервант? А она меня кроет... Плюнул я на них и остался.
— Пойдешь с нами?
— Да нет, идите, — сказал Тэдди. — Я уж посижу. Ходок я теперь никудышный, а мое меня не минует...
Они пошли дальше. Становилось жарко, и Виктор сбросил на землю ненужный плащ, стряхнул с себя ржавые остатки автомата и засмеялся от облегчения. Диана поцеловала его и сказала: «Хорошо!» Он не возражал. Они шли и шли под синим небом, под горячим солнцем, по земле, которая уже зазеленела молодой травой, и пришли к тому месту, где была гостиница. Гостиница не исчезла вовсе — она стала огромным серым кубом из грубого шершавого бетона, и Виктор подумал, что это памятник, а может быть — пограничный знак между старым и новым миром. И едва он это подумал, как из-за глыбы бетона беззвучно выскользнул реактивный истребитель со щитком Легиона на фюзеляже, беззвучно промелькнул над головой, все еще беззвучно вошел в разворот где-то возле солнца и исчез, и только тогда налетел адский свистящий рев, ударил в уши, в лицо, в душу, но навстречу уже шел Бол-Кунац, повзрослевший, широкоплечий, с выгоревшими усиками на загорелом лице, а поодаль шла Ирма, тоже почти взрослая, босая, в простом легком платье, с прутиком в руке. Она посмотрела вслед истребителю, подняла прутик, словно прицеливаясь, и сказала: «Кх-х!»
Диана рассмеялась. Виктор посмотрел на нее и увидел, что это еще одна Диана, совсем новая, какой она никогда прежде не была, он и не предполагал даже, что такая Диана возможна, — Диана Счастливая. И тогда он погрозил себе пальцем и подумал: все это прекрасно, но вот что, не забыть бы мне вернуться.

Варианты рукописей и изданий
«Гадкие лебеди»

Публикационная судьба «Гадких лебедей» оказалась воистину «хромой» — даже позднейшее завершение этой истории трудно признать вполне справедливым. Сначала массовый читатель был лишен новой книги Стругацких по причинам внелитературным, впоследствии же — уже волей Авторов — эта повесть в абсолютном большинстве публикаций из самостоятельного текста превратилась во вставные фрагменты совсем другого произведения.
С возникновением и эволюцией исходной идеи ГЛ тоже не все просто. Если написанной в сходной манере «Улитке на склоне» Б. Н. Стругацкий посвятил специальную подробную лекцию, частично повторенную в «Комментариях к пройденному», то о замысле «Гадких лебедей», произведения не менее своеобразного и сложного, сохранилось гораздо меньше информации.
Первые упоминания ГЛ относятся к началу 1966 года, ранний этап непосредственной работы над повестью — уже к его концу, а в течение года успело произойти немало событий...
Состоявшийся в феврале процесс А. Синявского и Ю. Даниэля ясно показал, сколь легко объявить преступным деянием (антисоветской пропагандой) сочинение всякого выходящего за рамки дозволенных представлений художественного текста, включая и фантастику. Поток тенденциозных публикаций о «грехопадении» писателей начался еще до суда над ними. Вскоре после первого из этих материалов, опубликованного 13 января 1966 года в «Известиях», там же появилась и статья В. Немцова «Для кого пишут фантасты?», направленная против «неправильной» фантастики вообще и Стругацких в особенности. То, что это не случайное совпадение, явственно понимали тогда многие, включая, разумеется, и Авторов.
Из письма БНС брату от 18 января 1966 года (написанного и отправленного, видимо, сразу же после телефонного разговора о демарше Немцова): «В связи с этим надлежит тщательно продумать тезис: фантастика как прием. Прием для чего? Не столько для сатиры, сколько для рассмотрения разных идей, гипотез и пр. Не было бы здесь ловушки со стороны сволочи. “У него — прием, и у Стругацких — прием! А? И для чего прием? Аналогии разводите, ассоциации?”» 22 января АНС в свою очередь пишет: «А хитро все-таки задумана сволочная статейка — сразу после Синявского, автора фантастических историй, удар по Стругацким, тоже авторам-фантастам. Оба на С. <...> Надо бы принять меры. <...> Написать что-нибудь веселое и жизнеутверждающее (под стать нынешнему моему боевому настроению)».
14 февраля был оглашен приговор, по которому Синявский и Даниэль получили немалые сроки. А формально никак не связанная с этим делом печатная полемика о фантастике закончилась тем, что выпады Немцова удалось отчасти нейтрализовать, в том числе и при посильном участии И. А. Ефремова. (О деталях же затеянной в том году кампании по дискредитации «новой» фантастики» и ее ведущих авторов стало достоверно известно много позже, когда увидели свет интереснейшие документы, включая записку отдела пропаганды ЦК КПСС от 5 марта 1966 года — обоснование будущих «оргвыводов» в адрес конкретных издательств и авторов.)
Поскольку немедленных и очевидных последствий для Стругацких эта история, как им представлялось, не имела, к идее о сочинении чего-то «веселого и жизнеутверждающего» Авторы возвращаться не стали. Уже 27 февраля БНС пишет: «Кстати, когда мы соберемся в следующий раз? Предлагаю: апрель. Будем писать ГЛ».
Дальше обсуждается, чем все же лучше заниматься — ГЛ или «Вторым нашествием марсиан». Из письма БНС от 6 марта: «В апреле будем писать, как мне кажется, ВНМ и разрабатывать окончательный план ГЛ».
Несколько позже между Авторами происходит примечательный обмен мнениями. АНС пишет 22 марта 1966 года: «Я с тобой согласен, что путь в настоящую литературу лежит только через реалистического героя, через преодоление романтизма. Однако реалистический герой в утопической фантастике практически, видимо, невозможен. <...> Так что в конкретном будущем изображать реалистического героя вряд ли возможно. Придется переходить полностью на обобщенную систему настоящее-будущее, а ля Лем, а это жаль. Лучше всего было бы брать современность. Нельзя ли попробовать ГЛ на современных людях? Ужо приеду, попробуем разработать. Либо соседствующее пространство, либо Остров».
БНС отвечает 26 марта: «Страны-символы, эпохи-символы, люди-символы — вот что надо, на мой взгляд. <...> По сути — это всё старые наши представления о создании миров в литературе, только надо создавать их максимально реалистическими и минимально романистическими. В этом смысле совершенно неважно, где будут происходить ГЛ — на острове или в соседствующем пространстве. Идеально было бы — взять просто некую страну и героем сделать ее жителя-аборигена, но если уж хочется все еще следовать за Уэллсом, т. е. связывать все это с ЗЕМЛЯНИНОМ, то не надо ломать голову над тем, как и куда он, собственно, попал. Попал и всё. Мы сейчас в кризисе. Мы рвем последнюю пуповину (впрочем, может быть не последнюю, а одну из последних), связывающую нас с классической фантастикой. С классической в отличном смысле слова (Уэллс! Толстой! Чапек!), но тем не менее — с классической, традиционной, вылизанной уже до последнего конца, исчерпавшей себя и в наших работах, и в работах Лема».
Это кредо в равной мере относится и к уже написанной «Улитке на склоне», и к уже задуманному ВНМ, и ко многим будущим книгам. Но что именно должно было, по тогдашним представлениям АБС, происходить в ГЛ помимо чьего-то «приезда на остров», понять из писем не удается. Да и записи в рабочем дневнике говорят о том, что апрельская встреча была посвящена именно написанию ВНМ. Обсуждался ли там план ГЛ, нет ли — неизвестно.
В офлайн-интервью на сайте «Русская фантастика» (3.12.2000) БНС охарактеризовал ранний этап работы над ГЛ так: «Задумана эта повесть была как история о столкновении современного человечества (в лице поручика пограничных войск Банева) с хомо супериор (в лице странного племени «мокрецов», обитающего на окраине некоего тоталитарного государства). По ходу работы замысел изменился кардинальным образом».
Постоянного воинского звания главный герой, впрочем, не имел (был он и ротмистром, и капитаном), да и Баневым стал не сразу.
Первые наброски, дающие более или менее ясное представление о сюжете будущей повести, обнаруживаются в рабочем дневнике Авторов лишь 5 октября 1966 года. Полностью этот материал приведен в предыдущем томе, так что ограничимся небольшими цитатами и пересказом.
В первых же строках упоминаются мокрецы, а также целая народность «нанты», позже исчезнувшая из текста и оставившая след только в фамилии Росшепера. Главный герой — «переводчик с нантского (никому здесь не нужный)». Обозначены еще три персонажа: контрразведчик — «решительный человек, антропоцентрист, полуфашист», доктор — «скептик и умник» и ученый — «образец, оптимист». Точных деталей пока немного. Это, например, «дикие нанты — родственники Росшепера» (они появятся воочию в раннем черновике) и полубезумный тренер, готовящий команду специально для игр под дождем (эта футбольная команда сохранится и в окончательном варианте повести). Вот обстоятельства, в которых происходят события.

Этот мир уже начал изменяться: все время дождь; кто-то ходит на руках; люди жуют какую-нибудь сволочь и т. д. Герой не замечает. Доктор замечает, но помалкивает; ученый хлопает ушами от изумления; (а м<ожет> б<ыть,> он — из местных?); контрразв<едчик> — злится и недоумевает.
<...>
Правительству о мокрецах известно. Сначала посылают ученую комиссию, корреспондентов, чтобы устроить сенсацию и оживить санаторий; потом что-то щелкает в машине и решают строить военную базу — всех задерживают и засекречивают; потом развивает деятельность наш контрразведчик, его сначала слушают, а потом? Какая-либо дикость (не злобная, просто глупая и несообразная).

А вот характеристика главного героя.

Изучает философию, читает газеты — всё, как учили в ин<ститу>те. Зачем, не знает. Зубрит, не понимая: Шпенглер, Маркс, Фрейд, Шопенгауэр, Ницше. Добрый, бестолковый чел<ове>к. Идеи товарищества и военного долга.

В архиве сохранился перечень действующих лиц и ранний вариант плана. Здесь Виктор — еще Рашевский (позже исправлено на «Банишевский»), Диана — Ювента (позже исправлено на «Виртута»).

БЕЛЫЕ:
Сотрудник департамента — Павор Сумман.
Ротмистр — Виктор Рашевский.
Переводчик — Юл Голем.
Спившийся промышленник — Фламин Ювента.
Доктор из санатория — Рем Квадрига.
Медсестра — Диана Ювента.
Фельдфебель — Мамерт.
Пропавший командир — Перенна.
НАНТЫ:
Писатель — Росшепер-Нант, депутат парламента.
Вождь пастухов — Зурзмансор.
Девушка — Бунашта.

1. Вик<тор> Рашевский прибывает в сан<аторий> «Теплые воды» сменить без вести пропавшего ком<андира> отряда ос<обого> наз<начения> Перенну. Застает сотрудника Д<епартамента> И<нформации> как следователя. Тот здесь уже неск<олько> месяцев, но притворяется, что только что приехал. Знакомится с Юлом Големом, переводчиком с нантского.
2. Гарнизонная жизнь. Ухлестывает за Дианой, ходит на рекогносцировки, п<отом> спаривается с Бунаштой. Разные слухи о мокрецах. Фламин Ювента предлагает отстрел. Эшелон с книгами.
3. Посещает особую деревню по пути на пляж. Находит на пляже мундир Перенны.
4. Бандиты пытаются прорваться. Бой. Захвачены пленные, Павор Сумман захватывает жителя. Допрос. Узнают, что некоторые бандиты скрылись в деревне.
5. Карательная экспедиция. Обыск в деревне. Удивление грязью, книгами, интеллектом. Стычка с деревенскими, камень в лоб.
6. Павор Сумман захватывает мокрецов и везет в центр. Приказ провести отстрел мокрецов.
7. Отстрел, дети не дают стрелять. Выясняется, что мокрецы разумные. Радио в центр. Требует отменить приказ. Ему отвечают, что он переходит в подчинение Павора.
8. Стычка с Павором. Павор тверд. Виктор бегает по городу и санаторию, ища защиты для мокрецов. Росшепер — инициатор отстрела. Вернувшись в казарму, узнает, что Павор вызвал военные вертолеты. Бунтует. Павор пытается его арестовать, он прорывается в горы.
9. Пытается найти защиту у нантов. Бунашта его отговаривает, и вождь. Его посылают. Он бежит к мокрецам.
10. Афронт у мокрецов. Он возвращается в горы, смотрит, как нападают вертолеты. Гибель вертолетов. Открывает огонь, Бунашта подает диски. Их гибель.

Тут же, после плана, записываются отдельные важные моменты.

Отразить:
1. Роль детей в защите мокрецов. Деревня — особая за счет детей. Школьники ведут агитацию за мокрецов среди городских детей.
2. Павор уже раздал пастухам оружие. Увидишь мокреца — стреляй.
3. Единственная помощь, которую ротмистру предлагают, — это дети — и у нантов, и в городе.
4. Государство не только вертолетами действует, но и ведет исподволь натравливание на мокрецов ВСЕХ — горожан, санаторских и т. д. Заметки в газетах. В центр<альных> газетах — об открытии новых животных вроде моржей.
5. Хлопающие ушами ученые — Павор их не пускает.
6. Доктор — один из последних исчезнувших людей. Исчезает на глазах у ротмистра. С доктором детективная история: он заболевает, следы в запертой комнате и т. д.

Далее Авторы разрабатывают сюжет, уточняют некоторые детали, записывают для себя особенности мокрецов, о которых нужно будет рассказать.

ПРОЯВЛЕНИЯ МОКРЕЦОВ
1. Пословицы и поговорки.
2. Бармен с волшебной палочкой. Якобы древнее нантское колдовство. Переводчик: у нантов только овцы и Росшепер. Откуда палочка — не говорит.
3. Дети любят мокрецов:
а) мокрецы рассказывают удивительные сказки;
б) мокрецы делают удивительные игрушки.
4. Юношество — презрение к мат<ериальным> благам и ко взрослым. Виктор принимает их за стиляг. У них в перспективе — овладение всеми чудесами мокрецов — наследники мокрецов и этого мира.
5. «Злой волчок» — исполнение желаний. Корежит пожелавших паскудного.
6. Волшебные игрушки: деревянная собачка, управляемая мыслью; фигурка мокреца, предупреждающая о реакции родителей на шалости.
7. Блуждающие огни — всех сбивают с толку. В годы оккупации немцы стреляли из минометов.
8. Существо с доминирующим инстинктом познания. Духовный голод. Прием духовной пищи трижды в день. Ученые и художники. Впитывание природы и выражение себя: познание и искусство. Высший синтез, непостижимый для человека: власть над мертвой материей. В частности, власть над мертвецами.
9. Переводчик всегда пьян. «Всемогущ я, как бог. Но нет власти над живыми. Тогда я сделаю всех мертвыми и буду властелин».
10. Виктор и контрразведчик удят дохлую форель.
11. Убитые и зарезанные овцы убегают к мокрецам из домов нантов.

Прорабатываются и другие подробности.

1. Действия молодежи, привязанной к мокрецам. Их все побаиваются, а бандиты и хулиганье боятся по-настоящему. Но это нигде не сказано явно, а является Рашевскому в виде смутных ощущений и необычных сценок. Иногда заставляет задуматься, но и только. Один лишь пьяный переводчик все замечает.
2. В мокрецы уходят только очень честные и умные люди. Дать на примере пропавшего Перенны.
3. Перенна: для него прошлое не внизу, как у всех нас в книгах, а наверху. В его представлении вселенная с трудом поднимается вверх, таща свое бесконечное тело на какую-то бесконечную гору.

С середины до конца ноября 1966 года все записи в авторском рабочем дневнике связаны с «Гадкими лебедями». Сначала кратко, но емко обозначаются важнейшие идеи повести.

1. Человечество погрязло в мелочах, каждый интересуется более всего мелкими своими жизненными проблемами, а будущее запускает тем временем свои щупальцы, оно рядом.
2. Мокрецы — независимая от современного общества интеллигенция, прообраз возможного будущего, хорошего ком<мунистического> об<щест>ва. Существа, для кот<орых> познание и творчество стало инстинктивной потребностью.
3. Интуитивная ненависть обывателя к познанию и творчеству как к факторам, подрывающим естественный конформизм обывателя.
4. Современный герой — это вчерашний герой; при столкновении с будущим он становится его противником.

Далее продолжается разработка сюжета, уточняются персонажи. Главный герой становится капитаном Виктором Баневым. Павор Сумман теперь — майор, уполномоченный Департамента национальных меньшинств. Рем Квадрига — не «доктор из санатория», а «ученый, член этнографической экспедиции, специалист по эрозии почв». Голем — не просто переводчик с нантского, но еще и писатель, а Росшепер, соответственно, из писателя стал поэтом. Вождь пастухов Зурзмансор теперь староста деревни и бывший шаман, а «спившийся промышленник» Фламин Ювента — бывший коллаборационист.
16 ноября в рабочий дневник заносится подробный план повести, в целом похожий на предыдущий вариант, но кое в чем и сильно от него отличающийся. Главный герой не погибает, а завершается все так:

Встреча с мокрецами — в том числе с Перенной и с Квадригой. Там же переводчик Голем. Всё делает по велению морали, он насилует свой долг, свое ощущение принадлежности к другому миру. Разговор с мокрецами всё ставит на свои места. Туман, гул вертолетов, все заканчивается пшиком. Нанты эвакуируют деревню, мальцы с оружием. Он едет домой, за ним идет туман.
Павор отозван, Виктор восстановлен, но он уже понимает, что мокрецы — угроза. «Бедные прекрасные утята», — говорит переводчик.

Исходя из этого плана, Авторы начинают писать первую версию повести. Ее текст (главы с первой по неполную третью, всего 24 страницы), видимо, сохранился в архиве весь и попросту не был дописан.
Поправок в этой рукописи очень мало. Помимо нескольких исправлений и дописок (они далее учтены) на полях черновика сделан ряд пометок. Например, рядом с началом первой главы дописано: «Упущен Фламин Ювента» (и действительно, в плане он есть, а в текст не попал), а рядом с началом второй главы: «Нанты поют о мокрецах (с ненавистью)».

ГЛАВА 1

— Опять от него тиной воняет, — с негодованием произнес доктор Р. Квадрига. — Вечно от него в ресторане воняет тиной. Как в пруду. Ряска.
Павор внимательно посмотрел на него, затем улыбнулся Виктору.
— Срам! — с негодованием сказал доктор Р. Квадрига. — Чешуя. И головы.
— Что вы пьете? — спросил Павор.
— Кто — мы? — осведомился Голем. — Я, например, пью только коньяк.
— Двойной коньяк! — крикнул Павор официанту.
Лицо у него было мокрым от дождя, густые волосы слиплись, и от висков по бритым щекам стекали блестящие струйки. Твердое лицо, можно позавидовать. Сыплет дождь, прожектора, тени на мокрых вагонах мечутся, ломаются, все черное и блестящее. Только черное и только блестящее. И никаких разговоров. Только команды, и все повинуются. Не обязательно вагоны, может быть, самолеты. И потом, никто не знает, где он был и откуда пришел. Девочки падают навзничь, а мужчинам хочется сделать что-нибудь мужественное — например, расправить плечи и втянуть брюхо. Вот Голему не мешало бы втянуть брюхо, только вряд ли, куда он его втянет, там у него все занято. Доктор Р. Квадрига — да, но зато ему не расправить плечи. Вот уже много дней он согбен. Вечерами он согбен над столом. По утрам — над тазиком. А днем — из-за больной печени. А значит, только я здесь способен втянуть брюхо и расправить плечи, но я предпочел бы мужественно хлопнуть стопку очищенной.
— Нимфоман, — грустно сказал доктор Р. Квадрига. — Русалкоман. И водоросли.
— Заткнитесь, доктор, — сказал Павор. Он вытирал лицо бумажными салфетками, комкал их и бросал под стол. Затем он стал вытирать руки.
— С кем ты подрался? — спросил Виктор.
— Изнасилован мокрецом, — произнес доктор Р. Квадрига, мучительно пытаясь развести по местам глаза, которые съехались у него к переносице.
— Пока ни с кем, — проговорил Павор и снова внимательно посмотрел на доктора. Р. Квадрига этого не заметил.
Официант принес рюмку. Павор медленно выцедил коньяк и снова принялся вытирать руки.
— Пойду лучше умоюсь, — сказал он ровным голосом. — Весь в дерьме.
Он поднялся и ушел, задевая по дороге стулья.
— Что-то происходит с нашим господином уполномоченным, — сказал Голем. Он щелчком сбросил со стола мятую салфетку. — Что-то мировых масштабов. Вы случайно не знаете, что именно?
— Вам лучше знать, — сказал Виктор. — Вы здесь все знаете. Кстати, Голем, откуда вы все знаете?
— Мокрецом! — произнес доктор Р. Квадрига. — Или наоборот.
— Никто ничего не знает, — сказал Голем. — Некоторые догадываются. Очень немногие. Кому хочется. Но нельзя спросить, откуда они догадываются, это насилие над языком. Куда идет дождь? Кому встает солнце? Как грядет жених во полунощи? Вы бы простили Шекспиру, если бы он написал что-нибудь в этом роде? Впрочем, Шекспиру бы вы простили. Шекспиру мы многое прощаем. Слушайте, капитан, у меня есть идея. Я выпью коньяку, а вы дернете стопку очищенной, а?
— Голем, — сказал Виктор, — вы знаете, что я железный человек?
— Я догадываюсь.
— А что из этого следует? — спросил Виктор.
— Что вы боитесь заржаветь.
— Предположим, — сказал Виктор. — Но я имею в виду не это. Четверть часа назад я бросил пить. — Он перевернул пустую рюмку Павора донышком вверх. — И я железный человек. Как это называется, силлогизм?
— Ах вот в чем дело, — сказал Голем, наливая себе из графинчика. — Ну хорошо, мы еще вернемся к этой теме.
— Я не помню, — сказал вдруг ясным голосом доктор Р. Квадрига. — Я вам представлялся или нет, господа? Честь имею, доктор Рем Квадрига, заместитель начальника этнографической экспедиции. Вас я помню, — сказал он Виктору. — Вы военный. А вот вы, простите...
— Меня зовут Юл Голем, — небрежно сказал Голем. — Я писатель.
— Ах да, — сказал доктор Р. Квадрига. — Простите меня, Юл. Конечно. Только почему вы меня обманываете? Вы просто переводчик с нантского, а никакой не писатель. Я вас беру в экспедицию. У нас никто не знает нантского. И вообще ничего не знает... Простите, — сказал он неожиданно. — Я сейчас...
Он выбрался из-за стола и направился к туалету, блуждая между столиками. К нему подскочил официант, и доктор Р. Квадрига обнял его за шею.
— Это все дожди, — сказал Голем. — Я очень рад за нашего господина уполномоченного, он скоро уедет.
— Павор? Почему вы так думаете?
— Я догадываюсь, — сказал Голем.
— С какой стати ему уезжать? Бросьте, Голем. Чепуха. У вас плохая агентура.
— Капитан, — серьезно и печально произнес Голем, — я вынужден с величайшим прискорбием сообщить вам, что половина нашей компании погибла в туалете.
Если бы не сизые мешки под глазами. Если бы не вислое студенистое брюхо. Если бы этот благородный семитский нос не был бы так похож на топографическую карту... Хотя, подумавши, все пророки были, наверное, пьяницами. Потому что скучно же: ты все знаешь, а тебе никто не верит. Если бы в армии ввели должность пророка, им пришлось бы присваивать не ниже полковника. С правом отдавать пророчества в приказе. Только не помогло бы...
— За систематический пессимизм, — сказал Виктор вслух, — ведущий к подрыву боевого духа, приказываю дивизионного пророка полковника Голема побить камнями перед строем...
Голем хихикнул.
— Я всего лишь лейтенант запаса, — сообщил он. — И потом, какие пророки в наше время? Я не знаю ни одного. Множество лжепророков и ни одного пророка. Вы сами не понимаете, что говорите, капитан. В наше время нельзя предвидеть будущее. Это насилие над языком. Что бы вы сказали, если бы прочитали у Шекспира выражение: «предвидеть настоящее»? Разве можно предвидеть шкаф в собственной комнате?.. А вот идет наш уполномоченный. Как вы себя чувствуете, уполномоченный?
— Лучше, — сказал Павор, усаживаясь. — Официант, двойной коньяк! Там в туалете нашего доктора держат четверо, — сообщил он. — Объясняют ему, где выход. Я не стал вмешиваться, он не верит и дерется. О каких шкафах идет речь? Виктор опять собирается жениться?
— Мы говорим о будущем, — сказал Голем.
— Какой смысл говорить о будущем? — возразил Павор. — О будущем не говорят, будущее делают. Вот рюмка коньяка. Она полная. Я сделаю ее пустой. Вот так. Один умный человек говорил, что будущее нельзя предвидеть, но можно изобретать.
— Другой умный человек, — возразил Виктор, — говорил, что будущего вообще не бывает. Есть только настоящее.
— Я не люблю классической философии, — сказал Павор. — Эти люди ничего не хотели и ничего не умели. Им просто нравилось рассуждать, как Голему — пить.
— У меня всегда возникает странное ощущение, — сказал Голем, — когда я слышу, что штатский человек рассуждает как военный.
Виктор покосился на Павора. Павор улыбался.
— Военные вообще не рассуждают, — сказал он. — Извини, Виктор. У военных только рефлексы и эмоции. Мы с вами, Голем, старые лейтенанты, мы знаем, каково это.
Голем допил свой коньяк, затем достал из кармана и поставил между рюмками «лошадку».
— У меня есть идея, — объявил он. — Закажем сразу бутылку. А кому платить — пусть скажет «лошадка».
— Ого! — сказал Виктор с изумлением. — Где вы ее раздобыли?
— А что это такое? — спросил Павор.
— Украл у Росшепера, — сказал Голем. — Это «лошадка», — объяснил он Павору. — Народная нантская игрушка. Неужели вы никогда не видели, господин уполномоченный? Вы же уполномоченный именно по нантам.
Виктор смотрел на «лошадку». Она была гладкая, пестрая и совсем была не похожа на лошадку, даже на игрушечную. Иди-ка сюда, подумал он, сюда, сюда, ко мне. На мгновение ему показалось, будто деревянная фигурка вздрогнула, но это был, конечно, обман зрения, и он привычно огорчился. Она неподвижно стояла на скатерти и казалась совсем не деревянной, а мягкой, теплой, шелковистой, как детская кожа. Павор взял ее двумя пальцами и щелкнул по носу. Виктор почувствовал боль и обиду и рассердился на Павора.
— Зачем ты? — сказал он. — Поставь!
— Оригинальная вещичка, — сказал Павор. — В музее я такой не видел.
— А какую вы видели? — спросил Голем. — Поставьте-ка на место. Или лучше дайте сюда. Все испортили. — Он сунул «лошадку» в карман и приказал: — Заказывайте коньяк на всех.
Павор, сдвинув брови, посмотрел на него, потом на Виктора.
— Официант! — крикнул он. — Бутылку коньяку. Не злитесь, — сказал он. — Я не знал, что это так болезненно. Можете каждый меня обидеть по разу.
— Гм, — произнес Голем. — Я подумаю.
— Не будем друг на друга злиться, — сказал Павор. — По крайней мере сегодня. Сегодня я люблю всех. Даже пьяниц. Даже доктора Р. И пусть льется искрометное. Виктор, ты опять бросил пить? Это невыносимо. Только не сегодня.
Он отобрал у официанта бутылку и налил всем. А Дианы все не было. И она, наверное, не придет сегодня. И вообще, какого черта! Все пьют. И приходят к женщинам как свиньи. И их всегда прощают. Виктор поднял рюмку и сказал:
— Я предлагаю выпить с тостом. Не знаю, с каким. С каким-нибудь.
— За армию, — провозгласил Павор.
— За армию, — согласился Голем.
Они выпили, и все сразу стало на свои места. Больше не хотелось куда-то идти и что-то делать, сделалось ясно, что этот пустой полутемный зал, еще совсем не ветхий, но уже с потеками на стенах, пропитанный кухонной вонью, с расхлябанными половицами, вовсе не так уж плох, если вспомнить, что снаружи во всем мире идет дождь, над булыжными мостовыми — дождь, над островерхими крышами — дождь, над грязными дорогами — дождь, и дождь заливает горы и море, и часового у казармы, и поручика Аспида на шестом посту — бедного поручика Аспида, которому так хотелось сегодня пойти к бабам и отпраздновать полное излечение от офицерского насморка. И может быть, дождь льет на тело бедного Перенны в какой-нибудь грязной рытвине под кустами — в затылке дыра, карманы вывернуты и пустая кобура валяется рядом, а я здесь сижу и пью.
Он торопливо налил и выпил еще коньяку и уставился на лысого Тэдди, который у себя за стойкой, словно механический манекен в ярко освещенной витрине, медлительными движениями стирал пыль с разноцветных бутылок. Или, может быть, сейчас его привязали к скамье и пытают зажигалками, а он молчит, и через десять минут его застрелят и выбросят труп под дождь. Если бы я поменьше пьянствовал и меньше бегал за Дианой, а чаще оставался бы дома и играл бы с ним в шахматы, или спорил о Шпенглере, или хотя бы запретил ему ходить в горы без солдат... Он сердито посмотрел на Павора. Плохо работаете, подумал он, ни черта от вас толку нет, господа хорошие, и никогда не было. И не будет.
— Изнасилован мокрецом, — сказал Павор.
Это возвращался доктор Р. Квадрига. Он был весь мокрый, но он не был под дождем. Его обливали над раковиной. Он выглядел утомленным и разочарованным.
— Черт знает что, — брюзгливо сказал он, приближаясь. — Никогда со мной такого не бывало. Простите, я, кажется, заставил вас ждать, господа. — Он сел и увидел Павора. — Опять он здесь, — сообщил он Голему доверительным шепотом. — Надеюсь, он вам не мешает? А со мной, знаете ли, произошла удивительная история. Всего облили.
Голем налил ему коньяку.
— Благодарю вас, — сказал Р. Квадрига. — Но я, пожалуй, лучше пропущу пару кругов. Надо обсохнуть.
— А я консерватор, — говорил Голем. — И сейчас я более консервативен, чем был в юности, и вовсе не потому, что стал стар, а потому что я ощущаю в этом потребность. Люди обожают критиковать правительства за консерватизм, люди обожают превозносить прогресс. Старо и глупо. Им надлежало бы молить бога, чтобы даровал он самое косное, самое заскорузлое и конформистское правительство. Собственно, государственный аппарат во все времена почитал своей главной задачей сохранение статус-кво. Я не берусь судить, насколько это было оправдано раньше, но сейчас такая функция государства просто необходима. Я бы определил эту функцию так: всеми силами мешать будущему запускать щупальца в наше время. Обрубать эти щупальца. Прижигать каленым железом. Мешать изобретателям. Поощрять схоластов. В школах ввести повсеместно только классическое образование. На государственные посты — только старцев. Обремененных семействами и долгами, не моложе пятидесяти лет, чтобы брали взятки и спали на заседаниях...
— Что вы такое несете, Голем? — сказал Виктор.
— Нет, отчего же, — сказал Павор. — Необычайно приятно услышать в наше сумасшедшее время такие умеренные и лояльные речи.
— Мешать и препятствовать! — провозгласил Голем. — Талантливых ученых назначать администраторами с крупным окладом. Все без исключения изобретения принимать, оплачивать и класть под сукно. Ввести драконовские налоги на каждую товарную и производственную новинку...
Он обращался исключительно к Павору, и Виктор решил, что он принимает Павора за стукача. Павор, по-видимому, подумал то же самое о Големе, потому что он сказал:
— Вы совершенно правы. Консерватизм — наше спасение.
Голем поднял палец.
— Однако, — сказал он, — вся вышеизложенная программа обречена на провал. Достаточно вспомнить, что те самые широкие массы потребителей, которые на первый взгляд являются источником и опорой благотворного конформизма, эти широкие массы слепо и неколебимо верят в прогресс и, мало того, любят прогресс и хотят прогресса. Потому что прогресс — это не только разрушительные идеи и революционные открытия, но и дешевые автомобили, бытовая электроника и вообще возможность делать поменьше и получать побольше. И поэтому каждое правительство вынуждено одной рукой... нет, не рукой. Одной ногой нажимать на тормоза, а другой — на акселератор. На тормоза — чтобы не потерять управление, на акселератор — чтобы какой-нибудь демагог, поборник прогресса для всех, не спихнул его с водительского места.
— С вами трудно спорить, — вежливо сказал Павор.
— А вы и не спорьте, — сказал Голем. — Не надо спорить: в спорах рождается истина, пропади она пропадом.
— А что скажет по этому поводу доктор Р. Квадрига? — спросил Павор.
Доктор Р. Квадрига очнулся от кратковременного забытья и сказал:
— Так я продолжаю, господа. Начальник экспедиции — инженер-строитель. Заместитель начальника, то есть я, — специалист по эрозии почв. Прочие научные сотрудники: бухгалтер из министерства торговли, физик-акустик и ихтиолог. И вся эта экспедиция называется Этнографической Экспедицией Академии Наук. Хорошо. Но почему вы нас не пускаете к нантам? — спросил он Павора.
— Я? — удивился Павор. — Это вот он не пускает, — он показал на Виктора.
Доктор Р. Квадрига поискал за столом Виктора, нашел и схватил за рукав, словно бы для того, чтобы больше не потерять.
— Капитан, — сказал он с тоской. — Я здесь сопьюсь. Пустите меня к нантам. Эрозия почв. Опасно. Крайне нужен бухгалтер.
В эту минуту Виктор увидел Диану. Она словно возникла возле стойки в мокром дождевике с откинутым капюшоном, и она не смотрела в его сторону. И он опять подумал, что из всех женщин, которых он знал, она самая красивая, и что такой у него больше никогда, наверное, не будет. Проклятые пьяницы, подумал он, опять я из-за вас напился. Я и моргнуть не успел, а уже напился. И этот проклятый вечный дождь и ты, Перенна. Прости меня, Перенна, но ты очень виноват в том, что я сейчас напился. Ну откуда я знал, что она все-таки придет сегодня?
Диана что-то негромко говорила Тэдди, а Тэдди кивал, сверкая лысиной, и что-то записывал, а потом ушел, и Диана осталась стоять, опершись на стойку, и лицо ее казалось очень бледным и очень равнодушным. Она была самой красивой. У нее все было красивое. И всегда. И когда она плакала, и когда смеялась, и когда сердилась, и когда была холодной, как статуя, и даже когда мерзла. Может быть, я не так уж и пьян? Конечно, нет. Ну сколько я там выпил... Черт, две бутылки пустые на столе. Когда это они успели? Ерунда, я, может быть, только чуть-чуть под хмельком, но не в этом дело, разит, наверное, как от доктора. Он вытянул нижнюю губу и подышал себе под нос. Ничего не разобрать.
Тэдди появился из кладовой, таща перед собой на животе ящик с бутылками. Загребая кривоватыми ногами, он поплелся к выходу, и Диана забежала вперед и распахнула ему стеклянную дверь, и они вышли, и дверь закрылась. Словно меня здесь нет. Наверное, поглядела на меня разок, когда вошла, и больше уже не глядела. Как будто это не она была в «джипе» под навесом возле казармы, и дождь барабанил по навесу, и воняло бензином, и она все просовывала захолодавшие руки мне в рукава. Как будто я и тогда не был пьян. Я дурак. Надо было всегда приходить пьяным и не давать никаких слов. Стеклянная дверь распахнулась снова, и вернулся Тэдди без Дианы и без ящика, обтирая ладонью мокрую лысину. Он зашел за свою стойку и снова принялся вытирать бутылки. Виктор отодвинул стул, поднялся и, чувствуя себя очень трезвым, направился к стойке. Тэдди посмотрел на него без любопытства.
— Как всегда? — спросил он.
— Подожди, — сказал Виктор. — Что я у тебя хотел спросить?.. Да! Как дела, Тэдди?
— Дождь, — коротко сказал Тэдди и налил очищенной.
— Проклятая погода у нас в городе, — сказал Виктор и оперся о стойку. — Что там у тебя на барометре?
Тэдди сунул руку под стойку и достал «погодник». Все три шипа плотно прилегали к блестящему, словно лакированному стволику.
— Без просвета, — сказал Тэдди, внимательно разглядывая «погодник». — Дьявольская выдумка. — Подумав, он добавил: — А вообще-то, бог его знает. Может быть, он давно уже сломался. Второй год дождь, как проверишь?
— Можно съездить в Сахару, — сказал Виктор.
Тэдди ухмыльнулся.
— Смешно, — сказал он. — Господин этот ваш, Павор Сумман, — смешное дело — двести крон предлагает за эту штуку.
— Спьяну, наверное, — сказал Виктор. — Зачем она ему...
— Я ему так и сказал. — Тэдди повертел палочку и поднес ее к правому глазу. — Не отдам, — сказал он решительно. — Пусть сам ищет. — Он сунул «погодник» под стойку, посмотрел, как Виктор крутит в пальцах рюмку, и сообщил: — Росшепер опять гуляет. Гоняет девочку за коньяком, жирная морда. Писатель, тоже мне. Народный певец. Вы за нее не опасаетесь?
Виктор пожал плечами.
— Дороги скользкие, мокрые, — продолжал Тэдди. — И Росшепер этот, бабник ведь наверняка.
— Росшепер — импотент, — сказал Виктор.
— Это она вам сказала?
— Брось, Тэдди, — сказал Виктор. — Перестань.
Тэдди вздохнул, крякнув, присел на корточки, покопался под стойкой и выставил перед Виктором пузырек с нашатырным спиртом и початую пачку чая. Виктор тоже вздохнул и, крякнув, выпил рюмку очищенной. Он смотрел, как Тэдди неторопливо достал чистый бокал, налил в него содовой, покапал из пузырька и помешал стеклянной палочкой. Потом он придвинул бокал к Виктору. Виктор выпил и зажмурился, задерживая дыхание. Свежая и отвратительная, отвратительно-свежая струя нашатыря ударила в мозг и разлилась где-то за глазами. Виктор потянул носом воздух, сделавшийся нестерпимо холодным, и запустил щепоть в пачку с чаем.
— Ладно, Тэдди, — сказал он. — Спасибо. Запиши на меня, что полагается. Они тебе скажут, что полагается. Пойду.
Он вернулся к столику. Павор и Голем, освободив место на скатерти, играли в кости, а доктор Р. Квадрига, охватив голову руками, монотонно повторял: «Нант... Лейте-нант... Гувер-нант... Интен-дант... не получается... Ма-мант... Мо-мант... Нант...»
— Я пошел, — сказал Виктор.
— Жаль, — сказал Голем. — Впрочем, желаю удачи.
— Привет Росшеперу, — сказал Павор.
— Капи-тант, — сказал Р. Квадрига, оживившись.
Виктор взял свою зажигалку и пачку сигарет, снял со спинки стула ремень с маузером и пошел к выходу. Позади доктор Р. Квадрига громко произнес: «Простите меня, но я считаю, что нам пора все-таки познакомиться. Я — доктор Рем Квадрига. А вот кто вы — не помню... не припоминаю...» В дверях Виктор столкнулся с озабоченным толстым тренером футбольной команды «Братья по разуму». Тренер был очень озабочен, очень мокр и уступил Виктору дорогу.

ГЛАВА 2

Виктор забрался в «джип» и несколько секунд сидел, не двигаясь, в сырой темноте и слушал, как дождь барабанит по брезенту. Ветровое стекло было все залито водой, в извилистых дергающихся струях дробились и прыгали редкие огни города. Напрасно я ушел, подумал он вдруг. Ну куда я поеду? Везде были только мрак и дождь, мрак, пропитанный дождем. И там просто не могло быть места для Дианы. Он завел двигатель, и дворники замотались по стеклу, размазывая воду. С ветерком, подумал он. Дави пьяных. Асфальтированный участок перед рестораном кончился очень быстро, колеса застучали по брусчатке главной улицы, прохожих не было, только у кинотеатра в неоновом свете под навесом толпились молодые люди неопределенного пола в блестящих плащах до пяток, да на углу Арсенальной, опять-таки под навесом, курили в мокрый рукав двое патрульных автоматчиков из четвертого взвода. При виде «джипа» автоматчики укрыли сигареты и подтянулись. Виктор свернул на Арсенальную, на булыжник, в густой мрак — только далеко впереди мигал, раскачиваясь, фонарь над воротами консервного завода — и включил ближний свет. Он представил себе, как солдаты, провожая машину глазами, спокойно затягиваются дымом казенных сигарет, затем старший деловито констатирует: «До женщины направляется». Младший, первогодок, позволяет себе оценку: «Красивая у него баба», на что старший замечает уклончиво: «По всему видать, в санаторий направляется». После чего, бросив окурки в лужу, они неторопливо движутся к кинотеатру. И оба, стервецы голодные, представляют себе Диану и наверняка заберутся в кинотеатр и просидят там два сеанса...
На выезде из города его остановил второй патруль. Заглянули в машину, посветили фонариком, козырнули, сказали осипшими глотками: «Здравия желаем, господин капитан». — «Все спокойно?» — спросил Виктор для порядка. «Так точно, спокойно», — ответили ему, затем, поколебавшись, добавили: «С четверть часа назад туда-обратно медсестра проехала. Одна». Виктор захлопнул дверцу и поехал дальше. Потянулся грейдер с обочинами, залитыми жидкой грязью, невысокие кусты справа и слева, и больше ничего не было видно, и, когда Виктор включил дальний свет, белые лучи уперлись в дымную стену дождя. Грейдер был выпуклый, скользкий, машину все время норовило снести, Виктор уселся поудобнее и крепче взялся за руль. Хорошо было бы, если бы Диана завязла где-нибудь со своим грузовиком. Стояла бы она у обочины и плакала бы от злости и от бессилия. А я бы подъехал, перетащил бы, не говоря ни слова, ящик с коньяком, сели бы мы с нею рядом и выкурили бы по сигарете, чтобы успокоиться. Что ужасно? Ужасно, что Диана ни в ком никогда не нуждается. Совершенно независимая женщина. Всегда одна, и никто ей не нужен. Трудно любить женщину, которой никто не нужен. Честно говоря, если даже она и завязла бы, то не стала бы она стоять у обочины и плакать, а зажгла бы она свет в кабине, включила бы печку и стала бы читать какую-нибудь книгу. Или заснула бы. И радовалась бы, что скотина Росшепер остался без спиртного. «Тебе бывает скучно?» — «Бывает». — «Что ты тогда делаешь?» — «Скучаю». Вот именно. Вся она в этом. Она спокойно, вольно и независимо скучает. Осуществляет свое право на скуку. Прелесть ты моя суверенная.
Он увидел впереди на дороге три темные фигуры и на секунду рефлекторно убрал ногу с педали газа. Но только на секунду. Прорвусь, подумал он пренебрежительно и, выжимая педаль до отказа, отнял одну руку от руля, нашарил рядом на сиденье деревянную кобуру. Он еще не успел поймать рукоятку маузера, когда понял, что это не «кайманы». Это был Бол-Кунац и еще два нантских мальчика примерно того же возраста. Виктор остановился рядом с ними и открыл дверцу.
— В город или домой? — спросил он.
Бол-Кунац вежливо подошел к машине. Его товарищи остались на месте.
— К сожалению, не то и не другое, господин капитан, — сказал Бол-Кунац. — Нам не нужно в город и не нужно в горы.
— А куда же вам нужно, странные вы дети? — спросил Виктор. Ему очень нравились нантские ребятишки. Никогда в жизни и нигде он таких не видел.
— Если быть вполне откровенным, — сказал Бол-Кунац, — то нам никуда не нужно. Нам нужно быть здесь, где мы стоим.
— Зачем? — закричал Виктор. — Зачем вам быть здесь, под дождем, когда ваш народ празднует сейчас встречу со своим великим певцом Росшепером Нантом? Полезайте в машину, я отвезу вас к нему.
Бол-Кунац отступил на шаг и покачал головой.
— Господин капитан знает, что наши мысли о Росшепере Нанте полностью совпадают с его мыслями, — сказал он. — К тому же нам нужно быть здесь. Но если бы у господина капитана нашлось несколько лишних сигарет...
Виктор достал из кармана пачку, закурил одну сигарету, а остальные вместе с зажигалкой передал Бол-Кунацу.
— А зачем же все-таки вы здесь стоите? — спросил он. — Ждете кого-нибудь?
— Мы ждем, — сказал Бол-Кунац. — Но мы ждем не человека. Нам нужно узнать, до какого места дойдет туман.
Виктор глубоко затянулся и, задержав дым в легких, внимательно посмотрел на мальчика, на тоненького гибкого мальчика в брезентовом комбинезоне, на его узкое темное лицо, по которому стекала вода, на его губы с вежливо приподнятыми уголками.
— Когда ты вырастешь, Бол-Кунац, — медленно сказал он, — я почту за честь служить у тебя под начальством.
Спутники Бол-Кунаца тоже подошли поближе, и один из них, улыбаясь, сказал:
— Это будет большая честь для нас, господин капитан.
— Вот как?
— Несомненно. Вы — единственный человек в округе, который знает Шпенглера.
— Гм, — сказал Виктор. — Вы мне льстите. Но есть еще Юл Голем, и был еще поручик Перенна.
— Да, Перенна был поручиком, — сказал Бол-Кунац. — Мы вам очень благодарны за сигареты, господин капитан.
Виктор вздохнул.
— Когда будешь в городе, занеси зажигалку в казарму.
— Обязательно, — сказал Бол-Кунац. — Не можем ли мы в свою очередь попросить вас, господин капитан, заметить время, когда вы по дороге в санаторий въедете в туман?
— И место, — добавил один из его товарищей.
— С точностью хотя бы до ста метров, — добавил другой.
— Обычно при таком дожде тумана не бывает, — сказал Виктор. — Но раз вы утверждаете... Что слышно в деревне о «кайманах»? — спросил он.
— О «кайманах» ничего не слышно вот уже две недели, — сказал Бол-Кунац. — В наших горах «кайманов» сейчас нет, господин капитан. Вы можете быть спокойны: старец Зурзмансор осведомляет господина Суммана достаточно регулярно.
— Регулярно так регулярно, — машинально сказал Виктор и совсем уже собрался воткнуть первую передачу, как вдруг до него дошло. — Так, — сказал он, потому что не знал, что сказать. Шляпа, растерянно думал он. Ну что за шляпа. Кашевар. Сапожник. Надо было что-то сделать, надо было казаться небрежным, и он стал протирать ветровое стекло. — Нет, значит, «кайманов» в наших горах, — сказал он бодро.
— Прошу прощения, — медленно сказал Бол-Кунац, — но господин капитан давно и хорошо знает господина Павора Суммана?
— О, мы старые знакомые, — бодро сказал Виктор. — Мы вместе учились. В одном классе, — поспешно добавил он. Тут его прорвало. — А тебе не кажется, Бол-Кунац, что твоя осведомленность может тебе повредить, черт бы тебя побрал?
— Ваши мысли о Бол-Кунаце, — холодно сказал мальчик, — в этой части полностью совпадают с нашими мыслями о господине Суммане.
— До свидания, — буркнул Виктор, захлопнул дверцу и поехал дальше.
За шиворот тебя, подумал он. В комендатуру тебя, подумал он. Откуда ты это узнал, откуда? Павор, шляпа, сапожник, мазила, чему вас там учат, дармоедов? Глаза и уши армии! Задница ты, а не глаза и уши. Если уж каждый мальчишка знает, кто ты есть, то что же знают «кайманы»! Ты же все дело провалил. Холодное твердое лицо. Что же мне теперь, докладную на тебя писать? Или прикажешь понимать всю твою информацию наоборот?..
Он опомнился, когда въехал в туман. Это было уже на горе, рядом с санаторием. Он посмотрел на часы. Было без четверти десять. Всё они знают, подумал он. Про туман они знают, и про Павора они знают, и про меня они знают, и про Диану наверняка знают. Туман был плотный, молочный, вокруг было светло от фар, но ничего не было видно. Он с трудом нашел ворота санатория и дальше ехать уже не рискнул, опасаясь своротить какую-нибудь гипсовую вазу или купальщицу. Он вылез из «джипа», волоча за собой ремень с кобурой. Теперь, когда фары погасли, он смутно различал впереди освещенные окна. Пахло почему-то дымом, слышалось нестройное унылое пение, вскрики, топот и шарканье. Виктор двинулся вперед, стараясь держаться середины песчаной аллейки, он был очень осторожен и тем не менее вскоре споткнулся обо что-то и прошелся на четвереньках. Позади вяло выругались по-нантски. Праздник встречи, начавшийся месяц назад, был в разгаре. Виктор тоже выругался по-нантски и пошел дальше.
В вестибюле горел костер. Над огнем кипел закопченный котел, вокруг в живописных позах возлежали друзья и родственники Росшепера Нанта. Трезвых здесь не было. Виктор узнал учителя городской гимназии и владельца бакалейной лавки. Они сидели, обнявшись, на ящике из-под коньяка, плакали и пели: «О мои горы, о мои овцы, о заливные луга вы мои...» На учителе был испачканный фрак. Виктор по ковровой лестнице поднялся на второй этаж и постучал в комнату Дианы. Никто не отозвался. Дверь была заперта, ключ торчал в замочной скважине. Виктор вошел, включил свет и присел к телефонному столику. Пока он раздумывал, где может быть сейчас Павор — еще в ресторане, или уже дома, или у Агнессы, — телефон зазвонил, и он взял трубку.
— Слушаю.
— Господин капитан?
— Да, я.
— Докладывает дежурный по роте подпоручик Смилга. За время моего дежурства никаких происшествий не случилось. Рота готовится к отбою.
— Благодарю, подпоручик. Аспид выходил на связь?
— Так точно. Ничего нового.
— Хорошо. — Виктор помедлил. — Фельдфебель еще не ушел?
— Никак нет.
— По дороге домой пусть зайдет в кинотеатр. Я подозреваю, что там отсиживается городской патруль. Если так, пусть выгонит и накажет.
— Слушаюсь.
— У меня все, подпоручик. До свидания.
Виктор повесил трубку и набрал номер ресторана.
— Тэдди? Это капитан Банев. Посмотри, пожалуйста, Сумман еще у вас? Позови его к телефону.
Держа трубку возле уха, он огляделся. Все здесь было по-прежнему, и, слава богу, на туалетном столике по-прежнему стояла его фотография. И все было чистое и белое, и занавески, и стены, и заснеженная деревушка на картине, и накрахмаленный халатик на спинке кресла. А внизу орали: «Ой вы, горы мои, и бараны мои...» Куда же она пошла, подумал он. Здесь только один больной, да и тот здоровый Росшепер.
— Да, — сказал в трубке голос Павора.
— Это я, — сказал Виктор.
— О, Виктуар! — вскричал Павор. — Как твое самочувствие? Оказали тебе медицинскую помощь?
Судя по голосу, Павор был изрядно пьян, но Виктор знал, что глаза у него сейчас такие же, как обычно, — выпуклые и пристальные. Шляпа, подумал он. Задница с пристальными глазами.
— Завтра в десять ноль-ноль жду тебя в канцелярии, — сказал он. — Обязательно.
— В чем дело? — трезво спросил Павор.
— Это не телефонный разговор.
— Я могу приехать к тебе.
— Не стоит, — сказал Виктор. — Дело пока терпит. Но завтра будь у меня точно в десять ноль-ноль. Или даже лучше в девять ноль-ноль. И никуда больше не заходи. Прямо из дома ко мне.
— С-слушаюсь, господин Банев, — сказал Павор. Он снова был сильно пьян. — Будет исполнено.
Он говорил еще что-то, но Виктор бросил трубку и задумался. Шляпа, извозчик. Одно утешение: вечер я тебе сегодня испортил. Ты мне, а я тебе. Хорошо еще, что мальчишка предупредил вовремя. А вдруг не вовремя? А чего не вовремя? Рота цела, город цел. И Павор пока цел. Что я от него имел за последние дни? Что «кайманов» в горах нет и что у соседа они ведут себя тихо. Правда это или нет? Теперь я должен во всем сомневаться, разве я знаю, откуда у Павора все эти сведения? Хотя по оперсводке — то же самое. И Бол-Кунац подтверждает. Все равно нужно вернуться в город: вдруг они нападут сегодня? Правда, туман... Виктор вскочил и подошел к окну. Да, туман. Такого тумана здесь не бывало. Они поубиваются в ущельях или завязнут в болоте, если попытаются. Этих гор они не знают. Все равно. Все равно лучше вернуться в город и ночевать в роте. Перенны у меня нет, вот жалость... Вот так вот, Диана, подумал он, стоя перед зеркалом и изо всех сил затягивая на поясе ремень с кобурой. Вот так вот и только так. Целую ручки.
Он вышел и запер дверь. Где ее носит? Коридор был длинный, тихий, лампы горели через одну, двери в палаты были открыты, там было темно, тянуло сыростью из распахнутых окон. Виктор спустился в вестибюль и увидел Диану. Сначала он не понял, что это Диана, а потом кисло подумал: очень мило. Два совершенно трезвых и потому сумрачных пастуха выводили на дудках заунывную мелодию, гости хлопали, с трудом попадая ладонью в ладонь, а в центре круга, возле чадящего костра, Диана отплясывала буги с дежурным врачом. У нее горели глаза, горели щеки, волосы летали у нее над плечами, и вообще черт был ей не брат. Потный врач испытывал блаженство. Дурак, подумал Виктор, все равно тебе ничего не отломится. Попляшешь вот, разгорячишься, да и пойдешь коротать ночь один на диванчике. Никому сегодня не отломится, потому что мне надо в город. Кто-то потянул его за кобуру, Виктор вздрогнул, сцапал чью-то потную мягкую руку и повернулся. Это был сам Росшепер Нант. На нем была расшитая бисером и янтарем меховая безрукавка на голое тело и пижамные штаны, заправленные в пастушьи унты. Отвислое голое брюхо было испачкано песком. Все три подбородка были покрыты многодневной щетиной, заплывшие глазки слезились.
— Дай, — боднув головой, сказал он.
— Что вам угодно? — спросил Виктор.
— Дай! — повторил Росшепер, слабо шевеля схваченной рукой. — Хочу.
Виктор выпустил его руку и обтер ладонь о штаны.
— Не понимаю, — сказал он резко.
— Левор... Револьвер! — сказал Росшепер Нант. — Оружие! — Он поднял руку и несколько раз согнул указательный палец, нажимая на воображаемый курок.
Ну и мурло, подумал Виктор, привычно удивляясь. Он вспомнил, что говорил Тэдди, и вспомнил шуточки Павора, и ему захотелось наступить Росшеперу на ногу и толкнуть его в грудь. Росшепер снова потянулся к кобуре.
— Пострелять, — выговорил он. — Хочу. Сейчас.
— Нельзя, — сказал Виктор. — Отойдите! Ну?
Росшепер, отвесив губу, смотрел на него снизу вверх.
— Я член парламента, — обиженно сказал он. — У вас нет никакого права, я вас разжалую. В капралы! — заорал он истошным голосом.
— Пошел вон, — сказал Виктор сквозь зубы и повернулся к нему спиной.
Диана, распихивая коленями гостей, шла к нему.
— Пошли танцевать! — закричала она еще издали. Она подбежала, схватила его за рукав и потащила в круг. — Пошли, пошли, здесь все свои, вся пьянь, рвань, дрянь... Весело! Покажем им, как надо, а то этот очкарик ни черта не умеет...
Она втащила его в круг, и всклокоченный бакалейщик завопил:
— Капитан Банев, ура!
Трезвые пастухи, переведя дух, снова затянули что-то заунывное. От Дианы пахло духами и коньяком и то ли от костра, то ли от ее тела накатывало жаром. Виктор теперь ничего не видел, кроме ее разгоряченного прекрасного лица.
— Пляши! — крикнула она, и он стал плясать.
— Молодец, что приехал.
— Я сейчас уезжаю.
— Чепуха, никуда ты не уедешь.
— Уеду. Ничего не поделаешь.
— Почему ты трезвый? Вечно ты трезвый, когда не надо.
— А когда не надо?
— Сегодня не надо. Особенно сегодня. Сегодня ты мне нужен пьяный.
— Откуда мне было знать?
— Чтобы я могла делать с тобой, что хочу. Не ты со мной, а я с тобой.
— Все впереди.
— Ты же уезжаешь.
— Это не срочно, — сказал Виктор.
Она удовлетворенно засмеялась, и они стали плясать молча, ничего не видя и ни о чем не думая. Гости били в ладоши и вскрикивали, и, кажется, еще кто-то пытался плясать, а Росшепер протяжно кричал: «О мой бедный пьяный народ!»
— Кто все эти люди? — спросила Диана.
— Учитель... — сказал Виктор. — Бакалейщик... Акцизный чиновник... Вся контора завода... Я не всех знаю. А это пастухи из деревни... А вон спит Зурзмансор, староста...
— О мой бедный, темный народ! — стонал Росшепер.
— Ты уверена, что он импотент? — спросил Виктор.
— Уверена, — сказала Диана. — Раз в неделю я его мою в ванной.
— Пойдем отсюда, — сказал Виктор.
Они пошли из круга, и пастухи сразу перестали играть. Росшепер заступил им дорогу.
— Я великий певец нантского народа, — просительно сказал он. — Дайте мне пострелять из револьвера.
— Нельзя, — сказал строго Виктор, отодвигая его. — Вы пьяны.
— Но я же хочу! Ну дай! Я член парламента.
Гости обступили его, поддерживая под локти, и принялись подобострастно уговаривать. Он забил ногами.
— Хочу! — заорал он. — Почему он не слушается?
— Дай ты ему, в самом деле, — сказала Диана. — Пусть пальнет.
— К черту, — раздраженно сказал Виктор. — Еще попадет в кого-нибудь.
— И хорошо! Веселее будет... Работа будет для дежурного.
Росшепер вырвался и вцепился в кобуру.
— Ладно, — сказал Виктор и вынул маузер. — Всем отойти к стене, — скомандовал он.
— К стенке! — визгливо закричал Росшепер. — Все к стенке! Я буду стрелять!
Гости бросились врассыпную. Виктор высыпал из магазина девять патронов, подвел Росшепера к выходу в парк и сказал:
— На.
Росшепер взял маузер, поискал глазами и увидел гипсовую статую. Он поднял маузер, приставил к правому глазу и стал целиться.
— Эй, погодите... — сказал Виктор, а потом подумал: черт с ним.
Грянул выстрел, и Росшепер с криком упал на спину. Воцарилась тишина. Потом Диана спросила:
— Готов?
Виктор подобрал пистолет. Росшепер лежал, закрыв лицо руками. Гости, перешептываясь, стали подбираться, вытягивая шеи. Росшепер вдруг сел и отнял руки от лица. Правый глаз у него уже заплывал.
— О мой бедный глаз, — сказал он. — О горе. Закрылась половина вселенной.
Гости окружили его, опустились на корточки и стали подвывать. Пастухи затянули грустную мелодию.
— Пошли, — сказал Виктор. — Мне пора.
Он спустился в парк и направился к машине. Диана догнала его и пошла рядом, обняв его за талию и прижавшись головой к плечу. Он высвободил левую руку и обхватил ее теплые плечи. Вокруг был густой молочный туман. Даже лица ее не было видно.
— Где же твоя машина? — негромко проговорила она.
— Сейчас, — ответил он. — Сейчас.

ГЛАВА 3

— Да, — проговорил Павор, — любопытные ты мне новости сообщил, капитан Банев.
По лицу его никак нельзя было понять, какое впечатление произвело на него сообщение Виктора. Он прогуливался взад-вперед по канцелярии, время от времени заглядывая в окно, и держался как всегда — легко, чуть развязно, чуть снисходительно. Потом он сел напротив Виктора и принялся задумчиво барабанить пальцами по столу.
— Нантский мальчик, — сказал он. — А как зовут нантского мальчика?
— Это существенно? — спросил Виктор.
— Не особенно, — сказал Павор. — Тем более что их было трое. Кстати, тебе не кажется, что нантские мальчики — очень странные мальчики?
— Это существенно? — снова спросил Виктор.
— Капитан Банев, — сказал Павор. — Не надо раздражаться. Давайте лучше рассуждать. Кому в округе известно, что я не только уполномоченный департамента по делам нацменьшинств?
— Мне, — сказал Виктор.
Павор поднял на него выпуклые глаза и улыбнулся.
— Отпадает.
Улыбка была самая дружеская, взгляд был самый теплый, и сказано было с полным убеждением, и все это ровно ничего не значило.
— Почему же отпадает? — сказал Виктор. — Я мог проговориться, нас могли подслушать...
— Но ведь ты не проговаривался? — сказал Павор, улыбаясь. — Кто следующий?
— Начальник погранзаставы.
— Тоже отпадает. И по тем же причинам. Дальше?
— Был Перенна. Но за Перенну ручаюсь я.
— Перенна... — сказал Павор. — Да, Перенна. Давай пока оставим Перенну.
— Перенна вне подозрений, — сказал Виктор. — Даже если он попал к «кайманам», они из него ничего не выбьют. Я тебе говорю, что я ручаюсь за Перенну. Он был лучше нас с тобой, вместе взятых.
— Хорошо, хорошо, — сказал Павор. — Разве я спорю? Кто же еще?
— Ты, — сказал Виктор.
— За меня ты не ручаешься? — сказал Павор.
— Я не говорю, за кого ручаюсь. Я перечисляю, кто знал. Я, начальник погранзаставы, Перенна и ты. Больше никто. Или, может быть, еще кто-нибудь?
— Нет, больше никто, — сказал Павор.
— А Зурзмансор?
Павор покачал головой.
— Зурзмансор, — сказал он, улыбаясь, — знает только, что уполномоченный — очень трусливый человек, который очень боится попасть в руки «кайманов». Он знает также, что отвечает за безопасность уполномоченного, и потому всегда спешит сообщить уполномоченному о положении с «кайманами».
— Ладно, — сказал Виктор, — я, собственно, имел в виду не только Зурзмансора. Я имею в виду всю твою агентуру.
— Да, я вижу, что в этом доме никто не хочет за меня поручиться, — сказал Павор. — Придется мне поручиться за самого себя.
Он вытащил сигарету и закурил. И Виктор тоже закурил, бездумно разглядывая ведомость на выдачу постельного белья.
— Теперь тебя, наверное, отзовут, — сказал он с сожалением и вдруг вспомнил слова Голема. — Слушай, — сказал он, — а кто такой Юл Голем? Ты о нем знаешь что-нибудь?
— О, Юл Голем — это фигура! — сказал Павор. — А почему ты спросил?
— Он сказал вчера, что ты скоро уедешь.
— Ну, не так скоро, — возразил Павор. — Сначала мы с тобой проведем здесь небольшую операцию.
Виктор поднял голову:
— Какую операцию?
— Есть сведения... — начал Павор, но тут в дверь постучали.
— Погоди минутку, — сказал Виктор. — Войдите!
Вошел дежурный радист, щелкнул каблуками.
— Сводка, господин капитан.
— Давайте.
Радист протянул Виктору лист бумаги, покосился на Павора и сказал:
— Разрешите идти?
— Идите, — сказал Виктор, быстро проглядывая оперсводку.
«В течение последней недели войска боевого района совместно с подразделениями пограничников отбивали упорные атаки банды, состоящей из остатков разгромленного легиона «Кайман», пытавшейся прорваться через государственную границу в районе деревни Хлога. Потеряв до ста человек убитыми и пленными, банда была оттеснена на исходные позиции. 14 июня войска боевого района завершили полное окружение и разгром банды. Двум группам бандитов численностью до двухсот человек каждая удалось прорваться и уйти в горы через перевалы Ветряной и Скользкий. Обе группы преследуются войсками боевого района».
— Опять вывернулись, — проговорил Виктор, передавая сводку Павору. — Но теперь им, кажется, конец. За Ветряным и Скользким долго не продержишься.
Павор бросил листок на стол.
— Это нас с тобой мало касается, — сказал он. — Я имею сведения, что послезавтра на рассвете твой полковник Гриппа намерен устроить прорыв.
— Где?

На этой фразе последняя сохранившаяся страница машинописи завершается. В рабочем дневнике за 21 ноября 1966 года содержится красноречивая запись: «Сделали 7 стр. Вечером отказались от всего написанного. Начинаем с нуля».
Далее в рабочем дневнике появляется новый список персонажей, уже вполне сопоставимый со знакомым нам текстом повести.

Виктор Банев — опальный писатель, 35 лет.
Юл Голем — врач лепрозория, 50 лет.
Диана Виртута — сестра-хозяйка санатория, 27 лет.
Рем Квадрига — член метеоэкспедиции.
Павор Сумман — инспектор здравоохр<анения> и работник МВД, молодой фашист, 30 л.
Фламин Ювента — глава молодежной организации, 19 л.
Росшепер Нант — член парламента, выходец из народа.
Бол-Кунац — мальчик, 14 л.
Лола — бывш<ая> жена Виктора, 35 лет.
Ирма — дочь Виктора, 12 л.

Окончательно формируется идея, что мокрецы и есть «гадкие лебеди» — люди Будущего, вынужденные вернуться в свое прошлое и вырастить людей, которые не дадут это будущее изуродовать. А с заменой капитана Банева на «опального писателя» приходит и концепция «будущее создается тобой, но не для тебя».
В связи с общей идеей повести очень любопытно сопоставление «хомо супериор» в ГЛ и УНС, сделанное БНС в офлайн-интервью (9.10.2000): «...Принципиальная разница между «амазонками» и мокрецами лежит как раз именно в поле нравственности. Амазонки творят прогресс «под себя», они, если угодно, корыстны в своих действиях (хотя, конечно, вряд ли задумываются об этом и вообще вряд ли мыслят в этих терминах). Мокрецы же (пришельцы из будущего, изуродованного нашим сегодняшним днем) абсолютно бескорыстны и даже жертвенны: они, по сути, создают новое будущее, «светлое», чистое, «правильное», но — уже без них».
Уместно привести и другое суждение БНС из офлайн-интервью (1.02.2012): «Банев — «сборный» образ, он и Окуджава в какой-то степени, и Высоцкий, и от судьбы АБС, конечно, в его судьбе что-то есть. «Типичный представитель советской творческой интеллигенции 60–70 гг.» Естественно, его мысли и оценки типичны и характерны для интеллигенции того времени и понятны любому читателю (задумывающемуся по этому поводу: цензура, ограничение свобод, тоталитаризм и т. д.). <...> «На месте Банева» я, скорее всего, поступил бы как Банев: нырнул бы в Будущее, «посмотрел бы одним глазком» и вернулся бы обратно».
Итак, Авторы переосмысливают идеи и сюжетные ходы. Появляется новый набросок плана, уже во многом похожий на окончательный вариант. Впрочем, есть и не получившие дальнейшего развития сцены, например: «От жены узнает насчет штрафа. Мчится на фабрику, устраивает там разнос». Следует отметить, что повествование предполагалось завершить будущей предпоследней главой, вся сюжетная линия с «исходом» придумана намного позже.
Сохранились также отдельные листки с заметками по поводу как отдельных персонажей, так и мотивации главного героя.

1. Непонимание и необращение внимания.
2. Жалость и натур<альное> сочувствие (драка в ресторане).
3. Озлобление по личн<ой> причине (после выступл<ения> в школе; столкнов<ение> из-за девочки).
4. Сочувствие общ<его> хар<акте>ра (после разговора с отцами города; отбивает автофургон с книгами).
5. Озлобл<ение> и униженность как чел<ове>ка (после исхода детей).
6. Разум и сравнение помогают ему стать на сторону мокрецов (собств<енные> размышления; беседы с; вид города, поездка в интернат, встреча с дочерью).
7. Заболевание и выздоровление.
«Бедный прекрасный утенок».

Рядом с этим списком — четверостишие.

У мокрецов голубые глаза,
Мягкие слабые руки...
Глянешь — и хочется выступить за,
Хочется взять на поруки.

Следующая часть заметок выглядит так.

ПАВОР
1. Попытка освобожд<ения> мокреца. По черепу.
2. У Павора выпад<ает> кастет.
3. Словесная перепалка с Павором. Укрепл<ение> неприятия.
4. Рабочие делают кастет Павору.

МОЛ<ОДОЙ> ЧЕЛ<ОВЕК> В ОЧКАХ
1. Виктор сообщ<ает>, что похищ<ение> устроил Павор (после перепалки с Павором).
2. После исхода детей приходит мол<одой> чел<овек> и приносит медаль и реабилитацию.

БОЛ-КУНАЦ
1. Бол-Кунац находит его под водосточной трубой.
2. В школе.
3. По дороге в санаторий.
4. Тоска в ресторане.
5. В интернате веселый Бол-Кунац.

Я весь в старом мире: глупость, косность, фашизм — я без них не могу, потому что это пища моя, я пожираю их и тем живу. Значит, я за старый мир.
Но я же и борюсь против старого мира, след<овательно>, борясь против него, я рублю сук, на котором сижу.
Пришло время выбрать: если я уйду в старый мир, который питал меня, я потеряю право его пожирать. Я буду иметь право бороться, только перейдя в новый мир.
Но этот новый мир не даст мне миноги, пьянство, развлечений. Это страшно строгий, чужой, стерильный мир. Он мне чужд совершенно, меня от него тошнит. И вообще, что я могу дать этому новому миру? Я для него — нуль. А я не привык быть нулем, в старом мире я был величиной, удостоенной госп<одина> президента. След<овательно>, я за старый мир. Но я этот старый мир ненавижу — я ненавижу старый мир, но жить без него не могу. Я за новый мир, но жить в нем не хочу.

24 ноября 1966 года начинается работа над новой версией ГЛ. Ранний черновик с первым слоем правок оканчивается страницей с номером 171, на которой под текстом стоит слово «КОНЕЦ». Это итог первого этапа работы, которая, как видно из рабочего дневника, была продолжена и завершена уже в следующую встречу Авторов, в январе 1967 года.
Последняя точка в повести поставлена, в точном соответствии с планом, в том месте, когда Банев сначала думает, что он превратился в мокреца, а затем узнает, что у него всего лишь аллергия на клубнику. Последние слова этого черновика были такие.

— Дружище, — сказал он официанту, — бутылку джина, лимонного соку, лед и четыре порции миног в двести шестнадцатый. И быстро!.. Алкоголики, — сказал он Голему и Р. Квадриге. — Жалкие ресторанные крысы. Пропадите вы тут пропадом, а я пойду к Диане.
Он отпихнул кресло и пошел к выходу. И он уже не слышал, как Голем, глядя ему вслед, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Бедный мускулистый прекрасный утенок!
— Я имею честь представиться! — провозгласил доктор Р. Квадрига. — Доктор Р. Квадрига, специалист по эрозии почв...
— Очень приятно, — сказал Голем. — Очень приятно познакомиться.

В течение лета 1967 года в дневниках Авторов продолжают появляться записи, свидетельствующие, что работа над уже готовым текстом продолжается и что прежнюю концовку надо пересмотреть, дописав еще одну главу.
В офлайн-интервью (2.01.2000) БНС вспоминал об этой главе: «Мы придумали ее по просьбе редакции, в жалкой попытке придать хоть немножко оптимизма этой мрачной повести. Но в результате сделали ее, кажется, еще мрачнее».
Вот завершающий фрагмент конспекта новой главы из рабочего дневника АБС от 14 июня 1967 г.

На вилле: сквозь сон — детские голоса, смех. Потом толчок, скачет по лесу, поляна с трупами, освещ<енная> луной, дуб, выдирающийся из земли, луна светит в квадрат, вырезанный в облаках; дети прогоняют их; возвращаются; детские слезы на полу. Бол-Кунац: «Идите, г<осподи>н Банев, это наше место, а вы — на свое».

А вот характерная запись в дневнике АНС от 5 июля: «Нам нужно сейчас завтрашнее будущее, а вы подсовываете послезавтрашнее! «Очкарики-мокрецы» — послезавтрашний день. Войну им! Вчерашнее и завтрашнее объединяются против послезавтрашнего».
Во второй половине июля Авторы снова собираются вместе. О том, насколько интенсивной была правка прежнего черновика, свидетельствует его вид: поверх машинописи густо дописаны от руки исправления и дополнения, многие абзацы вычеркнуты, а вставки порой вынесены на отдельные страницы — не хватает места на полях. Далее в работе следует перерыв, а при новой встрече в сентябре доработка черновика завершается. В рабочем дневнике от 9 сентября записано, что в этот день «окончен старый вариант».
Теперь можно заняться новой финальной главой. 11 сентября в дневник вносится ее план, достаточно близкий к окончательной версии (см. этот материал в следующем томе Собрания). Затем на 27 листах с отдельной нумерацией пишется новый вариант черновика, далее следует его обработка, и 17 сентября второй вариант повести завершен.
Между первым черновиком (исходной машинописью первых 11 глав) и результатами последующей правки обнаруживается множество различий. Но и правленая рукопись местами заметно отличается от окончательного опубликованного текста. Далее мы рассмотрим наиболее интересные из имеющихся разночтений черновика и печатного текста.
В первом варианте рукописи многие подробности еще напоминают о предыдущей версии. Гимназия называется все еще школой (соответственно, гимназисты — школьниками), полицмейстер — начальником полиции, бургомистр — мэром, а вместо вокзала часто упоминается фабрика. В перечислении философов («Гейбор, Зурзмансор, Фромм») в рукописи присутствует «Бунашта». Автобусы для родителей, которые желают встретиться с детьми, будут отходить: сначала — от мэрии, затем — от муниципалитета, и окончательно — от городской площади.
В первом черновом варианте Р. Квадрига уже не заместитель начальника этнографической экспедиции, но еще и не живописец, он — заместитель начальника метеорологической станции. Вот впоследствии удаленный фрагмент из сцены в ресторане во второй главе.

— А что скажет по этому поводу ученый Р. Квадрига? — спросил Павор.
Доктор Р. Квадрига очнулся от кратковременного забытья и произнес:
— Так я продолжаю, господа. Начальник станции — инженер-строитель. Я — специалист по эрозии почв. Прочие научные сотрудники: бухгалтер из департамента торговли, физик-акустик и, кажется, ихтиолог. Все это называется метеорологическая станция Академии Наук и призвано исследовать неспровоцированные изменения макроклимата в данном районе. Хорошо. Но почему вы не пускаете нас в эпицентр? — спросил он Павора.
— Я? — удивился Павор. — Меня самого не пускают.
Доктор Р. Квадрига поискал кого-то за столом, не нашел и сказал Виктору с тоской:
— Господин Голем! Я здесь сопьюсь! Пустите меня в эпицентр. Солдаты какие-то... Зачем? Эрозия почв. Опасно. Крайне нужен бухгалтер.

Чуть позже пьяный Квадрига бубнит не названия своих картин, а примерно то же самое, что в ранней версии с нантами: «Лейте-нант... Гувер-нант... Интен-дант... Нет... Ма-мант... Мо-мант... Капи-тант...»
Первоначально не было сказано, что Диана Квадригу «обычно не терпела». В ресторане после драки в защиту мокреца, когда Банев рассказывает, как ему помогла Диана, «доктор Р. Квадрига поймал ее руку и галантно поцеловал».
Квадрига рассказывает, что сидит здесь не полгода, а два месяца, что находится здесь в секретной командировке, и...

— Никаких государственных тайн, — сказал Виктор. — Я неблагонадежный.
— Никаких тайн нет, — сказал Квадрига. — Кроме тайн природы. Нет, есть еще тайны общества: зачем специалиста по эрозии почв назначать заместителем начальника метеостанции, который сам есть прирожденный инженер-строитель. На станции он уже четвертый раз реконструирует клозет...
— А нельзя его пригласить к нам в санаторий? — спросила Диана.
— Не пойдет, — убежденно сказал Р. Квадрига. — Он все время боится выдать государственные тайны.
— Вы совсем ничего не понимаете в метеорологии? — с интересом спросил Виктор.
— Ветер слабый до умеренного, — сказал Р. Квадрига. Затем менее убежденно добавил: — Ожидается прояснение. Анемометр, барометр, термометр. И еще психрометр. — Он махнул рукой и налил себе еще стакан рому. — Я вам скажу, зачем мы здесь. Чтобы никто не мог понять, почему в этом засушливом районе третий год подряд идет дождь. И больше меня не спрашивайте.

И далее Квадрига, представляя себя, говорит не «доктор гонорис кауза», а «Караванский университет».
Когда Банев приезжал в санаторий, Диана «отплясывала буги», как в старом варианте с нантами (в окончательном варианте — просто отплясывала). Добавлена вставка: «Радиола громыхала. Виктор прислонился к косяку и стал думать, как бы ее отсюда вытащить без особенного шума». Во время пляски Дианы с Виктором приводился их диалог.

— Кто все эти люди? — спросил Виктор.
— Шушера, мелочь пузатая... Бакалейщик... Акцизный... Заводская контора... Я не всех знаю. Родственники...
— О мой бедный, пьяный народ! — стонал Росшепер.

Работа над рукописью ГЛ зачастую состояла в сокращении ненужных, с точки зрения Авторов, подробностей, особенностей, деталей — порой весьма любопытных, но признанных, видимо, при дальнейшей переработке неточными, необязательными, избыточными.
Банев, наблюдая за Ирмой, думает: «А косички плохо заплетены, небрежно». И еще размышляет о дочери: «Как будто она нам тут теорему доказала — просчитала все, проанализировала, расставила всё по своим местам, деловито сообщила результат...» Так же, со вставкой «расставил по местам», Банев позже думает и о речи Бол-Кунаца. И в продолжение этой мысли добавляет: «Впрочем, это естественно: скажи мне, кто ты, и я скажу, кто твои друзья».
Из разговора с Лолой был изъят фрагмент, где Виктор сообщал о своем положении.

— Минуточку, Лола, — сказал он. — Дело ведь вот в чем. Ехать мне в столицу сейчас нельзя.
— То есть как это нельзя? Только не ври мне, что ты работаешь!..
— Минуточку. Понимаешь... как бы это тебе объяснить... Ну, словом, мне сейчас запрещено появляться в столице.
Лола хрустнула пальцами.
— Опять какой-нибудь скандал, — сказала она брезгливо.
— Н-ну, в общем, да... скандал. Я слегка повздорил с господином президентом, и мне порекомендовали год-другой пожить в провинции. Поэтому, собственно, я и приехал.
Она смотрела ему в лицо, и видно было, как брезгливость сменяется у нее сомнением, а сомнение — каким-то ужасным подозрением.
— Только не воображай, что меня разыскивает полиция, — сказал он с досадой.
Она поджала губы.
— Я ничего не воображаю, — сказала она и надолго замолчала.

Убран этот разговор, вероятно, не только потому, что ТАКОЙ бывшей жене подобные подробности не сообщают: просто Авторы решили найти для рассказа об этом более подходящие время и место.
Об особенностях погоды тоже говорится в самом начале повести.

— Что у вас тут с погодой? — спросил Виктор. — Или просто лето неудачное?
— У нас теперь всегда так, — сказала она с неожиданной злостью. — Ах, как ты мне надоел!

И даже об особом отношении мокрецов к детям говорится сразу.

<...> Так и отдать ее мокрецам? Чтобы мокрецы ее воспитывали, да?
— Какие еще мокрецы? — спросил Виктор, морщась. — Знаешь, Лола, ты все-таки, знаешь...

Бол-Кунац на вопрос Банева, где он был и что делал, когда его ударили по голове, отвечает: «Видите ли, я лежал тут за углом...» В черновике было продолжение: «Когда вы упали, я бросился на него, и тогда он ударил меня, и я опять не успел его разглядеть».
«Знаю я нынешних уголовников», — думает Виктор и в черновике добавляет: «Отрыщь набок, хлява, и бе. По’л? По’л. Не то». А когда Банев вспоминает детство и цирк («любоваться на ляжки канатоходицы»), он добавляет: «Где еще в нашем городке было на ляжки любоваться...»
«Плохо, если на рудники», — думает Банев о сопротивлении президенту. В рукописи были не просто рудники, а «урановые рудники».
Более подробно в черновике описывается разговор Голема с Павором.

— Согласитесь, Голем, — говорил Павор, — я в глупейшем положении. Вы сами понимаете, что я не могу жаловаться на военных. Сам отвечать я тоже не намерен. Мне остается только одно — писать жалобу на вас.
— Но вы же знаете, что я тоже ни при чем, — лениво возразил Голем.
— Так я и говорю: глупо. Но если я не представлю отчета, на меня наложат взыскание. Зачем мне взыскание? Я представлен к повышению, а из-за этой глупости...
<...>
— Вы можете мне что-нибудь посоветовать?
— Не знаю... Нет.
— Может быть, мне обратиться к начальнику охраны?
— Может быть. Обратитесь. Ох, и надоело же мне это.
— Мне тоже. А где я его возьму?
— Представления не имею. Я его один раз только видел. Спросите у солдат.
Павор залпом опрокинул свою рюмку:
— Я констатирую, что вы не хотите мне помочь.
— Я не знаю — как, — сказал Голем.
— Но это же вздор! Вы — главный врач лепрозория, царь и бог, вы подписываете пропуска. Неужели у вас нет никаких возможностей провести меня на территорию?
— Есть одна. Если вы заболеете, я приму вас к себе.

В перечислении Павором бед от мокрецов в рукописи названа еще и такая «беда»: «Телевизоры не работают — от мокрецов».
В начале беседы с бургомистром о статье против мокрецов Банев заявляет в ответ на длинную речь бургомистра: «Давайте говорить просто...» В рукописи он добавляет: «Я не избиратель и не министр иностранных дел». Далее, подстраиваясь под бургомистра, Банев с издевкой говорит: «Вы ведь знаете, мы, писатели, народ неподкупный, действуем исключительно по велению совести».
Кроме того, в рассказе бургомистра о заболевшем очковой болезнью известном физике уточнялось: физик-ядерщик.
Несколько иначе выглядела сцена появления мокреца в ресторане. В окончательном варианте мокрец обращается с вопросом к Диане, в черновике же вопрос был общим (к Диане и Виктору), и отвечал на него Виктор более подробно.

— Простите, — сказал он, — вы не можете мне сказать, где доктор Юл Голем?
— Нет, — сказал Виктор. — Обычно в это время он бывает здесь, но сегодня где-то задержался. Он будет с минуты на минуту.
— Присядьте, — предложила Диана, — подождите.
— Благодарю вас, — сказал мокрец, — я подожду в вестибюле.
— Вы нам нисколько не помешаете, — сказала Диана. — Садитесь.

После этого в окончательном варианте «Виктор налил ему коньяку. Мокрец привычно небрежным жестом взял рюмку, покачал, как бы взвешивая, и снова поставил на стол». В черновом варианте:

Виктор молча налил коньяку в третью рюмку и придвинул к нему. Но он не обратил внимания ни на Виктора, ни на коньяк. Он пристально смотрел на Диану.

Конкретные размышления Виктора по поводу сидящего рядом мокреца в рукописи («Интересно, что ему понадобилось от Дианы? Опять медикаменты?») Авторы заменяют более общими, продолжающими мысли Банева о человечестве: «А вы, сударь, отдали бы свою дочь за мокреца?..»
Поведение мокреца, услышавшего от Фламина Ювенты «А ну, зараза, пошел отсюда вон!», в окончательном варианте не описано, в черновике же было: «Зурзмансор уже стоял, сгорбленный и покорный». И позже, во время драки, первоначальное «Зурзмансор, прижавшийся к стене» заменено в окончательном варианте на «Зурзмансор, спокойно откинувшийся в кресле».
Фламин Ювента в рукописи был племянником не полицмейстера, а директора завода. И Тэдди после драки говорит Баневу не «Дядюшка у него знаешь кто», а «Его дядюшка приятель с начальником полиции».
Разговор Банева с мокрецом, угодившим в капкан, на крыльце санатория был более информативным.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил Виктор. — Может быть, глоток джину?
— Кто вы такой? — спросил мокрец.
— Моя фамилия Банев.
— Вы живете в этом городе?
— Да. Временно. Вам больно сейчас?
Виктору были видны только его глаза, но ему показалось, будто мокрец безрадостно ухмыльнулся под черной повязкой.
— А вы как думаете?
— Ничего. Потерпите еще несколько минут, — сказал Виктор. — Сейчас за вами приедут... Вам на редкость не повезло, однако.
— Да. Не повезло.
— Завтра найду этого дурака, который ставит капканы на человечьих тропинках, и обрадую его. Тоже мне, траппер, Кожаный Чулок, Соколиный Глаз...

Начало разговора Банева с Зурзмансором в рукописи описано несколько по-другому.

Он тут же увидел его: человек из лепрозория сидел за служебным столиком в дальнем углу, где обычно Диана кормила Виктора. Он поднялся им навстречу. Это был тот самый желтолицый обладатель орлиного профиля, и на нем был вечерний черный костюм, и он был в черных перчатках и руки не подал, просто поклонился и сказал отчетливо, но негромко:
— Здравствуйте, рад вас видеть.
— Банев, — представился Виктор, ощущая некоторое разочарование. Он ожидал, что это будет настоящий мокрец.
— Мы, собственно, уже знакомы, — сказал человек из лепрозория. — Я Зурзмансор.
Виктор постарался не выдать своего замешательства. Они сели, разобрали салфетки, и официантка принесла суп. Ладно, подумал Виктор, значит вот они какие без повязки. Подожди, а где его «очки»? У Зурзмансора не было «очков», можно было подумать, будто они расплылись по всему лицу и окрасили кожу в желтоватый цвет.
— Ирма передает вам привет, — сказал Зурзмансор, разламывая кусочек хлеба. — Просит не беспокоиться.
— Спасибо, — медленно сказал Виктор. Так, подумал он, значит, он знал, что увидит меня. И может быть, даже хотел увидеть меня. Ну, тогда пусть он и начинает.
Виктор деликатно глотал диетический суп, помалкивал и краем глаза следил, как Диана со странной, какой-то материнской улыбкой смотрит то на него, то на человека из лепрозория. Это было неприятно. Виктор почувствовал что-то вроде ревности, но постарался отогнать это ощущение. Зурзмансор ел, не снимая перчаток. В том, как он орудовал ложкой, как аккуратно ломал хлеб, как пользовался салфеткой, чувствовалось хорошее воспитание. Несколько раз он взглядывал на Виктора — без улыбки, но с каким-то юмористическим выражением в глазах.
Принесли второе. Внимательно следя за собой, Виктор принялся резать мясо. Очень весело, думал он. За столом не угасала оживленная беседа. Бутылки ходили по кругу, градом сыпались остроумные шутки... За длинными столами дружно и простодушно чавкали «Братья по разуму», гремя ножами и вилками.
— Как продвигается работа над статьей? — спросил Зурзмансор.
Виктор угрюмо посмотрел на него. Нет, это была не насмешка. И не просто праздный вопрос, чтобы завязать беседу. Человеку из лепрозория, кажется, действительно было любопытно узнать, как продвигается работа над статьей. Даже доктор Голем — и тот трепло, подумал Виктор.

После слов Дианы Баневу, что любит его за то, что он нужен таким людям, было не саркастическое «Интеллектуалы... Новые калифы на час», а...

— Значит, все-таки стоит жить на свете? — спросил он недоверчиво.
— Да, — сказала она.
— Значит, есть смысл жизни?
— Конечно, — сказала она.
— Эх, за машинку бы сейчас, — сказал Виктор. — Только все это болтовня. Пока я доберусь до машинки, мне расхочется.

Диана на вопрос Банева, почему ей не нравится Павор, отвечает, что таких белокурых бестий она ненавидит. В рукописи даны некоторые пояснения.

— Мне не нравится, что он занимается мокрецами. И мне не нравится, что его не пускают в лепрозорий.
— Не понимаю, — сказал Виктор благодушно. — Мокрецами он занимается потому, что он инспектор департамента здравоохранения, а не пускают его... так ведь никого не пускают.

В разговоре Дианы и Виктора в начале девятой главы обмен мнениями на тему «вечером надо было бриться» продолжался пересказом бородатого анекдота (известного, впрочем, и в более кратком варианте без всякого бритья).

— Вспомнила анекдот про мужа, который бреется утром.
— Изложи.
— Морщится он от боли, страдает и спрашивает жену: «Хотела бы ты быть мужчиной, кошечка?» А жена отвечает: «А ты, милый?»
— Пардон, — сказал Виктор. — Я не понимаю.

Во время разговора о людях-«медузах» Банев на вопрос Дианы, что делают с медузами, отвечает более конкретно: «На Дальнем Востоке из них, кажется, делают консервы».
В сцене, где Голем и Банев беседуют о молодом человеке в очках и Паворе, в рукописи имелось дополнение.

— Ладно, — сказал Виктор. — Значит, генерал Пферд... Ага, — сказал он. — И этот молодой человек с портфелем... Вот оно что! Значит, это у вас просто военная лаборатория. Понятно... А Павор, значит, не военный. Он знает, кто этот тип в очках и с портфелем?
— Думаю, да, — сказал Голем. — Во всяком случае, он пытался проникнуть к нему в номер. Это я сам видел.
— Ну и что? — заинтересовался Виктор.
— Не получилось.
— Так Павор, значит, не военный, — повторил Виктор. — А этот тип знает, кто такой Павор?

Среди примеров насилия над языком кроме «Куда идет дождь?», «Чем встает солнце?» Голем еще называет: «Кем грядет жених во полунощи?» (В варианте с нантами было не «кем», а «как».) Когда Голем говорит Баневу: «Это все дожди. <...> Мы дышим водой», в черновике он добавляет: «Уже три года, как этот город дышит водой». Вместо пафосной речи об Апокалипсисе, злаках и плевелах Голем иронизирует: «А тем временем доктор Квадрига погиб в туалете. Он не захотел ждать, и, может быть, он прав».
Несколько иначе выглядел и разговор Банева с Големом после ареста Павора. Виктор, предлагая Голему напиться, в рукописи добавляет: «Будем как этот счастливчик Р. Квадрига». Подробнее были размышления Банева по поводу понимания и непонимания (убранное позже — выделено).

— Это удивительный парадокс, Голем, — сказал он. — Было время, когда я все понимал. Мне было шестнадцать лет, я был старшим рыцарем Легиона, я абсолютно все понимал, и я был никому не нужен. В одной драке мне проломили голову, я месяц пролежал в больнице, и все шло своим чередом, Легион победно двигался вперед без меня, господин президент неумолимо становился господином президентом и опять же без меня. Все прекрасно обходились без меня. Потом то же самое повторилось на войне. Я офицерил, ПРОЯВЛЯЛ ЧУДЕСА ХРАБРОСТИ, хватал ордена и при этом, естественно, все понимал. Мне прострелили грудь, я угодил в госпиталь, и что же, МЫ ПРОИГРАЛИ ВОЙНУ? СДАЛИ ИЗ-ЗА ЭТОГО ХОТЬ ОДИН НАСЕЛЕННЫЙ ПУНКТ? Кто-нибудь побеспокоился, заинтересовался, где Банев, куда делся наш Банев, наш храбрый, все понимающий Банев? Ни хрена подобного. А вот когда я перестал понимать что бы то ни было, о, тогда все переменилось.

Вместо высказывания предположений, чем занимаются мокрецы и генерал Пферд, Банев прямо спрашивает Голема:

<...> Слушайте, Голем, вам нравятся мокрецы?
— Да, — сказал Голем.
— За что?

И далее Голем уже предлагает рассказать, что он думает о мокрецах. После этого в окончательном варианте идет: «Валяйте, — согласился Виктор. — Только больше не врите». В рукописи: «Еще бы, — произнес Виктор и даже протрезвел».
В окончательном варианте в это время Баневу звонит бывшая супруга, а затем Голем не столько говорит о мокрецах, сколько спорит с Виктором, изредка вставляя какие-то сведения, по которым можно лишь предполагать, кто такие мокрецы. В рукописи же разговор идет более прямой и откровенный.

— Рассказывайте, — потребовал он. — Ах да, я должен спрашивать...
— Четыре вопроса, — сказал Голем. — Не больше.
— Ладно, — сказал Виктор. — Первый: они люди?
— Не совсем, — сказал Голем.
— Роботы?
— Это уже второй вопрос.
— Нет-нет, это все первый. Люди они или роботы?
— Они не роботы, — сказал Голем. — Что за идиотская мысль?
— Очковая болезнь — это действительно болезнь?
— Не совсем, — сказал Голем. — Точнее, в известном смысле.
— Слушайте, — рассердился Виктор. — Отвечать так отвечать.
— А вы спрашивайте как следует.
— Ну, они больны? У них болит что-нибудь?
— Я могу вам рассказать симптомы, хотите? Это везде опубликовано.
— Ну, расскажите, — сказал Виктор. — Только без терминов.
— Сначала изменение кожи. Прыщи, волдыри, особенно на руках и на ногах, иногда гнойные язвы...
— Слушайте, Голем, а это вообще важно?
— Для чего?
— Для сути, — сказал Виктор.
— Для сути — нет, — ответил Голем. — Я думал, вам это интересно.
— Я хочу понять суть, — сказал Виктор. — Что это значит — не совсем люди?
— Следующая ступень, — сказал Голем. — Вот люди — это не совсем обезьяны, а мокрецы — это не совсем люди.
— Позвольте, — сказал Виктор. — Люди — это совсем не обезьяны.
— Вы так полагаете?
— А вы?
— Вы знаете, Виктор, — сказал Голем, — мне опять надоело. Вы уже задали больше четырех вопросов, и потом, я все равно вам все вру. Я это только что заметил. Не бывает у них гнойных язв.

И позже, сквозь пьяную дремоту, Банев слышит голос Голема.

— ...Потому что у них ведь нет ни зависти, ни корысти, ни злобы, они очень уравновешенные люди и очень уважают друг друга, потому что им есть за что уважать... У них совсем, совершенно нет наших гадостей. Может быть, у них есть какие-то свои гадости, но о них ничего пока не известно, ни нам, ни им...
Зурзмансор, который сидел на носу лодки, повернул голову, и стало видно, что у него нет лица, лицо он держал в руках, и лицо смотрело на Виктора, хорошее лицо, честное, но от него тошнило, а Голем все не отставал, все гудел.
— ...Они очень молоды, у них все впереди. У нас впереди нет ничего, а у них — все. Конечно, человек овладеет Вселенной, но это будет не краснощекий богатырь с мышцами, и конечно, человек справится с самим собой, но только сначала он изменит себя... Природа — хитрейшая баба! Нет, она не обманывает, она выполняет свои обещания, но не так, как мы бы хотели...

На вопрос долговязого, прилично ли платят за писания Баневу, последний отвечает в рукописи: «Жить можно». В части опубликованных вариантов вместо ответа в тексте стоит многоточие, в части: «Ком си, ком са» (французский аналог того же «жить можно», «так себе»).
В последней главе, там, где Банев рассуждает о связи литературы и жизни, в рукописи была еще добавка.

Вот, например, критики, профессиональные искатели связей литературы с современностью. Что они скажут об этих рассказах? Разное скажут. Они представления не имеют о дождливом городе, о мокрецах, о Диане, о Паворе и о прочем. И им на все это наплевать, потому что они воображают, будто все связи должны быть прямыми, кратчайшими...

Заново написанная двенадцатая глава в черновике несколько отличалась от окончательного своего вида.
Собираясь бежать из гостиницы с Квадригой, Банев берет с собой документы и деньги. В первом варианте он думает еще и о рукописях.

Виктор отдал ему свой старый плащ и погасил свет. Потом он подумал, вынул из ящика документы, деньги и рукописи. Деньги и документы он рассовал по карманам, а над рукописями задумался. Шесть набитых папок и еще куча исписанной бумаги. Без паники, сказал он себе. Он сгрузил все обратно в ящик и запер стол. Потом он закрыл окно и отдался на волю Квадриги.

Путешествие Банева и Квадриги по темному городу тоже описывалось в рукописи несколько по-другому.

Виктор был зол. Несколько раз он ступал в глубокие лужи, туфли промокли, дождь лил по лицу, и очень хотелось плюнуть на все и вернуться обратно в номер. Что за глупости? Какое мне дело до их съездов и их восстаний? Мало ли что там говорит Голем? Выгоняют под дождь ночью ни в чем не повинного человека, волокут его через весь город аж на окраину. Зачем? Не желаю. Не потерплю даже от суперменов. Вернусь вот сейчас и завалюсь спать. Два обстоятельства сдерживали его: Квадрига, вцепившийся как клещ, и то обстоятельство, что в ресторане спиртного не дадут, не драться же с ними из-за бутылки водки, а у Квадриги должен быть запас. Он налетел на фонарный столб. Квадрига оторвался и сейчас же заорал на весь город: «Банев, где ты?» Пошарив в мокрой темноте, они нашли друг друга и двинулись дальше. Над головами хлопнуло окошко, придушенный голос шепотом спросил вслед: «Ну, что слышно?» — «Света нет», — сказал Виктор через плечо. «Точно, — сказал голос. — И воды. Хорошо, мы ванну успели набрать...» — «А что будет?» — спросил Виктор. После некоторого молчания голос произнес: «Удирать надо». И окошко захлопнулось. Потащились дальше. Квадрига, держась за Виктора обеими руками, сбивчиво рассказывал, как он проснулся от ужаса, спустился вниз и увидел там это сборище. Налетели впотьмах на грузовик, обогнули его и сбили с ног человека, который этот грузовик чем-то грузил. Квадрига опять заорал. «В чем дело?» — спросил Виктор. «Дерется, — сказал Квадрига. — Прямо по печени. Палкой. Или ящиком». Ни черта не было видно. Общее направление еще можно было угадать по уличным фонарям, горящим вполнакала, да кое-где виднелись слабые полоски тускло-розового света сквозь щели в ставнях. Дождь лупил без передышки. Но улица не была безлюдна. То и дело попадались автомобили, поставленные кое-как, где-то переговаривались шепотом, мяукал грудной младенец. Кто-то окликнул их и спросил, как пройти на Проспект Президента. Около самой площади, когда впереди появились освещенные автомобильным прожектором двери полицейского управления и толпа народу у этих дверей под навесом, пришлось остановиться. Им осветили лица фонариками и потребовали документы. Оказалось — военный патруль. У Квадриги документов, естественно, не было, Виктор из солидарности сказал, что у него тоже нет. Патруль с ворчанием отстал. Старший патруля сказал что-то вроде «пусть идут, это шпаки». Пересекли площадь. Около полицейского управления бессмысленно бегали золоторубашечники, сверкая касками в лучах фар. Раздавались зычные неразборчивые команды, отъезжали и приезжали машины. Сразу было видно, что центр паники здесь. Огни на площади еще некоторое время освещали им дорогу, потом снова стало темно.

Встреча с дезертировавшим солдатиком в рукописи сопровождалась таким диалогом.

Позади послышалось завывание автомобиля, и по стенам домов заметались световые блики.
— Э, — сказал Виктор. — Приятель, а ведь я тебя знаю. И ты меня знаешь. Помнишь, я машину угнал, а ты меня спас от полиции?
— Помню, — сказал голос. — Только вы не шевелитесь и не кричите, когда машина проезжать будет, а то, ей-богу, застрелю. Мне теперь все равно.

Причина, разбудившая Банева, в рукописи описывалась подробнее.

Визжал Р. Квадрига. Он стоял, раскорячившись, перед раскрытым окном, глядел в небо и визжал, как баба. Было светло, но это был не дневной свет. На захламленном грязном полу лежали ровные ясные квадраты, и Виктор даже не сразу понял, что это такое. Он подскочил к окну и выглянул. Это была луна. Ледяная, маленькая, ослепительно яркая. В ней было что-то невыносимо страшное, Виктор не сразу понял — что. Небо было по-прежнему затянуто тучами, и в этих тучах кто-то вырезал ровный аккуратный квадрат чистого неба с луной в центре.
И на эту луну, на этот квадрат выл Квадрига, словно собака в морозную ночь. Впрочем, уже не выл. Он зашелся от крика и издавал только слабые скрипучие звуки.

«Драп» из города тоже описывался несколько по-другому.

Первое время имела место видимость какого-то порядка: драпало начальство. Росшепер в «кадилляке» с депутатским флажком, господин бургомистр с гигантской супругой, полицмейстер, теща полицмейстера, жена и дети полицмейстера, директор гимназии, судья, почта и телеграф, акциз, финансы, грузовики с мебелью, грузовики с багажом, грузовики с прислугой, полиция, золотые рубашки, все, все, отчетливо видные в лунном свете, встрепанные, перепуганные, грызущиеся, кто-то кому-то не давал дорогу, а должен был бы дать, кто-то гудел, кто-то грозил стрелять; рев стоял на шоссе. Город выдавливался, как огромный нарыв. Потом гной схлынул, и потекла кровь. На битком набитых грузовиках, в старых автобусах, на мотоциклах, на велосипедах, пешком, на сельскохозяйственных машинах, на повозках уходило население, уносило скудный скарб, оставив позади дома, клопов, нехитрое счастье, детей, угрюмое, молчаливое, несчастное. Светало, небо приняло неопределенно серый цвет, луна побледнела, а квадрат вокруг нее расплылся, тучи на его границах таяли, и половина неба очистилась — наверное, впервые за несколько лет. Население прошло, двинулась армия. Виктор вдвинулся поглубже в сирень. Проехали два вездехода с офицерами, бронетранспортер, два грузовика с солдатами, походная кухня и, наконец, знаменитый броневик с пулеметами, развернутыми назад. Наступило время мародеров, но мародеры, судя по всему, удрали первыми, еще до начальства.

Финал последней главы в черновике отличается от опубликованного в том числе тем, что там нет видения Дианы Счастливой.

Диана поцеловала его и сказала:
— Молодец.
Он не возражал. И только сказал, что она тоже молодец. Они шли и шли под синим небом, под горячим солнцем, по земле, которая уже зазеленела, и пришли к тому месту, где была гостиница. Гостиница не исчезла вовсе, она стала огромным серым кубом из грубого шершавого бетона, и Виктор подумал, что это, вероятно, памятник какому-то большому делу, а может быть, пограничный знак между старым и новым миром. И едва он это подумал, как из-за глыбы бетона беззвучно выскользнул реактивный истребитель со щитком Легиона на фюзеляже, все еще беззвучно промелькнул низко над землей, все еще беззвучно вошел в разворот где-то возле солнца и исчез, и только тогда налетел адский свистящий рев, ударил в уши, в лицо, в душу, но навстречу уже шел Бол-Кунац, повзрослевший, широкоплечий, с выгоревшими усиками на загорелом лице, а поодаль шла Ирма, босая, в простом легком платье, тоже взрослая, с прутиком в руке. И она посмотрела вслед истребителю, подняла прутик, словно прицеливаясь, и сказала: «Кх-х!» Диана расхохоталась, Виктор тоже засмеялся, представив себе, что летчик будет докладывать генералу Пферду, но, посмеявшись, он погрозил себе пальцем и подумал: все это прекрасно, но не забыть бы вернуться.

Анализ черновика ГЛ и его сопоставление с окончательным текстом показывают, сколь тщательно Стругацкие работали над стилем — с проверкой на «прочность», на уместность и достоверность буквально каждого слова. Ниже из множества примеров отобраны и расположены в определенном порядке лишь некоторые случаи стилистической правки.
Одна из примечательных особенностей книг АБС — вести рассказ о биографии, характере, а то и о самой сущности того или иного персонажа опосредованно, через его реплики или мысли. Здесь важно всё: выбор того или иного слова, порядок их следования, эмоциональная насыщенность, правильность или, напротив, сознательная неправильность построения фраз.
Начнем с главного героя. Вот его первое впечатление от дочери: «Какая-то жестокость. Просто и ясно» — позже правится на: «Это даже не грубость, это — жестокость, и даже не жестокость, а просто ей все равно».
«И с этой женщиной я спал», — думает Банев о Лоле. Исправлено на «жил». «До сих пор не знаю, что она думала, когда я читал ей Бодлера?» — продолжает Банев. Исправлено на «не понимаю». Лолу «губит то, что она непрерывно говорит» — полагает Виктор. Исправлено на «очень много».
В рукописном варианте Банев думает: «Звучит отвратительно, как и всякая правда. Цинично, себялюбиво, гнусно. Честно. Вот если бы это был мальчик, отвратительно фальшиво подумал он...» Это высказывание основательно переделано: «Я привык один. Я люблю один. Я не хочу по-другому... Вот как это выглядит, если честно. Отвратительно выглядит, как и всякая правда. Цинично выглядит, себялюбиво, гнусненько. Честно».
В конце разговора с Лолой Виктор сначала говорит: «О девочке подумаю. И все, что сумею, сделаю». Затем Авторы заменяют это высказывание на: «Решать с бухты-барахты я тоже ничего не намерен. Буду думать».
Увидев драку, Банев замечает: «Это мы понимаем». Затем Стругацкие уточняют: «Правильно, у нас без этого нельзя, мы без этого никак не можем». Реплика Банева, обращенная к дерущимся, показалась Авторам слишком вялой: «А ну, что тут у вас?» — и они ее заменяют на «Отставить!».
«Кто же это меня?» — спрашивает Бол-Кунаца Банев и продолжает: «Уж не ты ли?» Вторая фраза позже звучит так: «Надеюсь, не ты?»
По мнению Виктора, любой мальчишка «как-нибудь среагировал бы на это раздражающе-неопределенное “А...”». Часть фразы меняется на «заинтересовался бы этим раздражающе-неопределенным “а-а”». «Он ничего не сказал. Его это не интересовало» меняется на «Его не занимали интригующие междометия».
После взрослого, обоснованного ответа Бол-Кунаца Банев «приоткрыл рот, но сейчас же заметил это и снова закрыл. У него что-то шевельнулось в душе». Длинно и непонятно, и Авторы вместо этого пишут: «Виктор ощутил какой-то холод внутри». После в перечислении этих странных движений души: «Какое-то беспокойство. Или даже страх» — убирается «Или брезгливость».
«У меня в детстве был один знакомый мальчик...» — говорит Банев Бол-Кунацу. Стругацкие чувствуют фальшь — если он сам был ребенком, то что значит «один знакомый мальчик»? И они меняют «одного знакомого мальчика» на «приятеля».
«Ты зачем сюда пришел?» — шипит швейцар Бол-Кунацу. «Пришел» меняется на «вперся». «Мальчик со мной», — говорит ему Банев. Далее «мальчик» меняется на «парнишку».
«О выступлениях я всегда забываю», — говорит Виктор Бол-Кунацу. «Стараюсь забыть», — правят Авторы, и сразу изменяется смысл фразы: не просто забывчивость, а нежелание помнить. «Выступления» — слишком коротко и конкретно. «О раутах, суаре и банкетах, а также о митингах», — перечисляют Авторы, а во втором черновике добавляют: «...встречах и совещаниях». Перечислены все мероприятия, вывод — никаких массовых собраний Банев не любит.
Размышляя о нападении, Виктор предполагает: «Похоже на резиновую дубинку. В столице это была бы резиновая дубинка, а здесь прямо-таки не знаю». Авторы убирают информацию о столице, но добавляют гораздо больше информации о главном герое: «Впрочем, откуда мне знать, как это бывает от резиновой дубинки? Как бывает от модернового стула в «Жареном Пегасе» — это я знаю. Как бывает от автоматного приклада или, например, от рукоятки пистолета — я тоже знаю. От бутылки из-под шампанского и от бутылки с шампанским...»
Приводя выдержку из газеты о встрече Банева и Президента, Авторы сначала передают мысли Банева нейтрально: «...там было сказано...», затем добавляют сарказма: «В газетах честно и мужественно, с суровой прямотой сообщили...».
Виктор думает об опасностях, подстерегающих человека, осмелившегося выступить против президента: «...и вообще швейцара не будет, будешь сам швейцаром». Затем Авторы уточняют: «самого сделают швейцаром».
Банев вспоминает «странного человека с орлиным профилем» (исправлено на «плясуна с орлиным профилем»): «Артист, который играет артиста, который играет артиста, который играет артиста...» Позже исправлено на: «Артист, который играет другого артиста, который играет третьего...» Тут же Авторы заменяют «пижона» на «разболтанного хлыща».
Мысли Банева передаются Авторами более правдоподобно. Вместо «Сейчас не хотелось бы» — «Неохота. Сегодня неохота». Иногда такое же упрощение используется и в речи Банева: вместо «Я не берусь судить» — «Не знаю».
Несколько примеров с Лолой. Вот она ругает Ирму: «У всех дети как дети, послушные, вежливые...» Исправлено на: «Мерзавка, хамка...»
«Я тебя не упрекаю», — говорит Лола. Исправлено на: «Тебе, конечно, не до того, куда там...» Далее она продолжает: «У тебя своя жизнь, свои заботы. У тебя женщины...» Замечание о жизни Авторы переносят в следующее высказывание Лолы, а здесь исправляют на: «Столичная жизнь, всякие балерины, артистки...». «...Ты жил как хотел...» — в окончательном тексте далее Банев уже не слушает, думает о своем, в черновике же следует еще одна реплика: «...но теперь ты видишь, что из этого получилось...»
Фраза Лолы: «Но ты же видишь, я не справляюсь. Я работаю, у меня общественные обязанности... в конце концов, я женщина и не старуха еще...» — заменена на: «Но теперь мне нужна не такая помощь... Счастливой назвать я себя не могу, но и несчастной тебе тоже не удалось меня сделать. У тебя своя жизнь, а у меня — своя. Я, между прочим, еще не старуха, у меня еще многое впереди...»
В перечислении недостатков Банева («Негодный муж, бездарный отец») Лола еще называла его: «...никудышный гражданин». Затем Авторы это убрали — не такова Лола, чтобы думать об общественной пользе своего бывшего мужа.
В риторических вопросах и восклицаниях Лолы о дочери: «Ну что мне теперь делать? От тебя же никакого проку. Учителя руками разводят. Я из сил выбилась, не могу ничего» — реплика об учителях выброшена.
Бол-Кунац, когда Банев употребляет в адрес мокреца слово «прокаженный», сначала отвечал: «Как вы можете так говорить?», затем это исправлено на «Он поздоровее вас...».
Тэдди о погоднике сначала говорит «сломался», затем его речь сознательно сделана неправильной — «заломался». Говоря о драке, Тэдди рассуждает: «Манеру взяли — каждый четверг драться». Позже «драться» заменено на «буянить». Далее он обращается к Баневу: «А драться ты, господин писатель, научился». «Научился» заменено на «навострился». Банев спрашивает у Тэдди счет («Много получилось?»), а тот отвечает сначала: «Ты выдержишь», а затем: «Твой карман выдержит». Об ушедших детях и мокрецах Тэдди сначала говорит: «Все ушли! Что теперь делать? Бить их, гадов, что ли?» Но нерешительность ему несвойственна, поэтому Авторы исправляют: «Ну теперь все! Хватит, натерпелись... Теперь все!»
Диана сначала обращается к Баневу с предложением: «Пошли танцевать!» Но это не соответствует ее вдохновенному танцу, и Авторы изменяют: «Пошли плясать!»
Квадрига говорит о Паворе «Опять он здесь» и добавляет сначала с отвращением: «Как это я не заметил, что он пришел!», затем с отчаянием: «И когда успел?..» В перечислении неприличных фамилий Квадрига в рукописи упоминает не Баттокса, а Фака.
Восприятие читателем текста очень часто зависит от достоверности и четкости описания автором какого-либо даже самого простого действия персонажа. Здесь зачастую одно слово играет большую роль. Уточняющих правок в рукописи ГЛ тоже много. Вот лишь некоторые.
Бол-Кунац набрал пригоршню воды и «плеснул ему в лицо. Виктор отплюнулся». Второе предложение Авторы вычеркивают, а в предыдущем меняют: «...плеснул ему в глаза».
«Он очень честно представил себе свою жизнь в столице». Представлять можно и то, чего вовсе не знаешь, поэтому заменено на «вспомнил».
Поза Лолы должна действовать на провинциальных адвокатов «без промаха». Исправлено на «чрезвычайно».
Павор в ответ на нелестные высказывания о нем пьяного Квадриги «внимательно взглянул на него», позже — «пристально посмотрел».
Пьяный Квадрига сначала «выбрался из-за стола и направился», позже — «выбрался из кресла и устремился».
Голем на шутку Банева «хихикает». Но хихиканье грузному вальяжному Голему не очень подходит, и Авторы меняют слово на «хмыкнул».
Диана, по мнению Банева, была красивой всегда: «И когда она плакала, и когда смеялась, и когда сердилась, и когда была равнодушной...» Позже переделано: вместо «сердилась» — «злилась», вместо «была равнодушной» — «ей было наплевать».
«Росшепер протяжно завывал: “О мой бедный пьяный народ!”» Завывать разборчиво несколько затруднительно, поэтому Авторы заменяют слово на «кричал».
Вот Банев подходит к лежащему на улице мокрецу.

— Что тут происходит? — растерянно спросил Виктор и вдруг заметил, что прокаженный смотрит не на него, а за его плечо. Виктор хотел обернуться, но в этот момент что-то ударило его в затылок так, что у него лязгнули челюсти. Это было последнее, что он помнил.

Авторы правят текст: меняют «тут происходит» на «случилось»; убирают «растерянно»; меняют «вдруг заметил» на «тут обнаружил», «прокаженный» на «очкарик», «за его плечо» на «мимо»... И все равно текст кажется им вялым, так что они переписывают его.

— Что случилось? — спросил Виктор.
Очкарик смотрел не на него, а мимо, глаза его выкатились. Виктор хотел обернуться, но тут его с хрустом ударило в затылок...

Во время драки с Фламином Ювентой Банев не «схватил его за нос», а «ущемил его нос», потом крутил его не «с удовольствием», а «с ледяным наслаждением».
Водитель фургона с книгами через площадь сначала «мелкой рысью побежал», потом «мелкой рысью почесал», затем просто «почесал».
Футболисты из команды «Братья по разуму» мячи по полю сначала «гоняли», позже — «лягали», затем — «пинали».
Для восприятия текста очень важны и описания. «Увидеть» или «услышать» картинку, читая книгу, читатель может, только если текст будет описывать эту картинку ярко, достоверно, с точными деталями.
«Развороченную кровать» Авторы правят на «разворошенную постель», ибо в номере Банева не кровать поломана, а просто не убрана постель.
В вестибюле санатория Банев замечает, что «...какой-то остряк повесил свою — или, скорее, чужую — шляпу на фикус». Далее Авторы убирают уточнение о принадлежности шляпы, меняют «какой-то» на «некий». Получается кратко и емко: «...некий остряк повесил шляпу на фикус».
В тумане около санатория Банев слышит обычные звуки: «гоготали мужчины, взвизгивали женщины». Позже: «дребезжала посуда, кто-то хрипло орал». В тумане Виктор спотыкается «обо что-то», затем — «о мягкое».
Заснувшего пьяного Виктор видит у накрытого стола: «...если не считать одинокой потной лысины, храпевшей мордой в блюде с заливным». «Морда лысины» — неряшливо, и Авторы убирают слово «мордой».
Голем приехал за мокрецом, угодившим в капкан, на «санитарном додже». Авторы изменяют марку машины на более привычный «джип», поэтому и далее текст изменяется: грузят Голем с Баневым мокреца в машину сначала «откинув заднюю брезентовую стенку», затем «распахнув дверцу».
«Лязгнула дверца» — так сначала описывается отъезд машины. «Стукнули дверцы» — исправленный вариант. От работающего мотоцикла «доносился треск», позже — «доносилось тарахтенье».
Газета сначала «хрустела», затем «шелестела».
О лучших девчонках детства Банев вспоминает: «...коленки в ссадинах, дикие кошачьи глаза и пристрастие к подножкам...» Затем Авторы меняют «кошачьи» на «рысьи».
И таких примеров еще очень-очень много...

Итак, рукопись завершена, черновик превратился (с некоторой дополнительной правкой) в беловик, так что текст пора предоставлять в издательство, чтобы последовал закономерный итог работы — публикация. Заявка была подана в «Молодую гвардию», а будущий сборник должен был состоять из ГЛ и «Второго нашествия марсиан». Однако, несмотря на все первоначальные планы, «Гадкие лебеди» отклоняются издательством.
К этому моменту уже становится ясно, что против определенного направления советской фантастики, к которому принадлежат и Стругацкие, ведется вполне адресная кампания, имеющая целью если не полное уничтожение его, то уж по крайней мере создание «режима наименьшего благоприятствования». И дело тут даже не в конкретных произведениях, а в общем «невосторженном образе мыслей». Явного запрета на публикации нет — но и желающих рисковать становится все меньше и меньше буквально на глазах. Что следует за подобными инициативами отдельных издательских работников, наглядно продемонстрировали в 1968 году «оргвыводы» по периферийным публикациям УНС и СОТ. Времена изменились...
Из «Комментариев к пройденному» БНС: «Этот сборник («Второе нашествие марсиан» плюс «Гадкие лебеди») был даже объявлен в плане 1968-го, кажется, года, но вышел он в другом составе: вместо «Лебедей» поставлены там были «Стажеры». «Лебеди» — не прошли. От них веяло безнадежностью и отчаянием, и даже если авторы согласились бы убрать оттуда многочисленные и совершенно неистребимые «аллюзии и ассоциации», этого горбатого (как говаривали авторы по поводу некоторых своих произведений и до, и после) не смог бы исправить даже наш советский колумбарий. <...> Второй и последний вариант «Гадких лебедей» был закончен в сентябре 1967 года и окончательно отклонен «Молодой гвардией» в октябре. Больше никто ее брать не захотел. Повесть перешла на нелегальное положение».
Впрочем, Стругацкие не падали духом. Не вышло в этом издательстве — есть другие, отклонили в одном журнале — надо пробовать в другом, третьем, десятом...
А между тем, когда все новые и новые копии повести попадают в разные редакции, там за очередной распечаткой неизбежно следует и неконтролируемое распространение. Публикации нет, но повесть читают — и продолжают распечатывать.
Авторы все это осознавали и вовсе не были склонны к благодушию. БНС пишет брату 23 июня 1968 года: «Еще раз настоятельно прошу тебя подумать насчет того, чтобы отнести в СовПис ГЛ. Рукопись размножена и активно ходит по самым неожиданным рукам. Мне это не нравится. УНС уже попала куда следует, это не страшно. А вот с ГЛ — хуже, ибо вещь не опубликована».
1 октября 1968 года БНС возвращается к той же теме: «Люди, приехавшие из Одессы, рассказывают, что там продается с рук машинопись ГЛ — 5 руб. штука. Ума не приложу, каким образом это произошло. Я давал только проверенным людям».
Очень возможно, что эти-то люди действительно были проверенные. В письмах и дневниках АБС содержится множество записей о том, кому именно из друзей и знакомых давалась в очередной раз читать — с непременным контролем возврата — рукопись ГЛ.
И вновь «Комментарии к пройденному»: «БН сильно подозревал в потере бдительности и в распространении АНа, АН — БНа. Но дело было в другом: рукопись шла в нелегальную распечатку прямо в редакциях, куда попадала вполне официально и откуда, растиражированная, уходила «в народ». Авторы не сразу поняли, что происходит, но и поняв, отнюдь не смутились и продолжали давать рукопись все в новые и новые редакции — у нас это называлось «стрелять по площадям», на авось, вдруг где-нибудь, как-нибудь, божьим попущением и проскочит».
В «Советском писателе» ни с «Гадкими лебедями», ни вообще со сборником АБС ничего не вышло. Но авторы упорно и планомерно продолжали предлагать это произведение и в московские журналы, и в ленинградские, и во всяческие провинциальные издания. Название было уже, что называется, на слуху, так что для облегчения прохождения делались даже попытки переименовать ГЛ — например, во «Время дождей». Возможно, в некоторых случаях предполагалась и какая-то правка текста — опять же с целью снять преграды для публикации.
Этот период безрезультатной активности продолжался до конца января 1972 года, когда повесть была окончательно отвергнута в «Юности». А несколько раньше, в апреле 1971 года, Авторам пришлось пережить не очень приятные дни после несанкционированной публикации «Сказки о Тройке» в ФРГ, в эмигрантском журнале «Грани». Впрочем, там речь худо-бедно шла о перепечатке успевшего выйти в СССР (хотя и смехотворным тиражом) произведения, а у ГЛ и подобной защиты не было.
В ходе «разбора полетов» по СОТ, происходившего с участием тогдашнего секретаря Союза писателей СССР по оргвопросам Ильина (бывшего комиссара госбезопасности), Авторы намеревались принять некоторые превентивные меры и, в частности, «немедленно отнести Ильину экз ГЛ, пока не отнес ему кто-нибудь другой». Сделано это, похоже, так и не было, однако вряд ли такое действие как-то изменило бы последующий ход событий.
В ноябре 1972 года становится известно о публикации «ГЛ» отдельной книгой в мюнхенском издательстве «Посев», имевшем (и надо заметить, справедливо) репутацию антисоветского. За этим последовал ряд стандартных по тем временам ритуальных действий, включая публикацию в «Литературной газете» письма Авторов с категорическим отмежеванием от «провокационной акции» и обличением «образца самого откровенного литературного гангстеризма».
Из «Комментариев к пройденному» БНС: «На этой истерически высокой ноте эпопея «Гадких лебедей» обрела свой заслуженный конец. Отныне (и присно, и во веки веков) ни о какой публикации названной вещи не могло быть и речи. Она теперь уж окончательно оказалась занесена в черные списки и сделалась «табу» для любого издательства в СССР, а равно и в странах социализма. <...> К началу 80-х у нее уже была своя, очень типичная судьба — судьба самиздатовской рукописи, распространившейся в тысячах копий, нелегально, без ведома авторов, опубликованной за рубежом и прекрасно известной «компетентным органам», которые, впрочем, не слишком рьяно за ней охотились — повесть эта проходила у них по разряду «упаднических», а не антисоветских».
Впрочем, в так называемых «буржуазных» странах ГЛ вполне легально издавали, и Авторам даже порой перечислялись за это по линии ВААП небольшие деньги. Да и в СССР формально «несуществующую» повесть знали и помнили. Разумеется, она продолжала свое хождение как явление Самиздата (хотя качество текста в разных копиях варьировалось в диапазоне от весьма приличного до чудовищного). Многие из любителей Стругацких старше определенного возраста, включая и составителей этого раздела, могли бы рассказать свой вариант истории, как и в каком виде к ним попала эта рукопись и что они дальше делали для того, чтобы ее смогло прочитать как можно больше других людей. Мимо внимания знатоков и ценителей не прошли скрытые цитаты из ГЛ и в фильме «Сталкер», и даже — благодаря хитроумию журналистов — в отдельных интервью (см., например, интервью «О настоящем — ради будущего» 1981 года, где небольшой отрывок из повести был назван конспирации ради «А. Стругацкий. Из разговора»).
Собственно, и на возможности публикации ГЛ в Советском Союзе вовсе не был окончательно поставлен крест. В 1980 году интерес к «Гадким лебедям» неожиданно проявил журнал «Знание — сила». АНС писал брату 28 января: «К моему изумлению, ответсекретарь не против, ежели мы добьемся реабилитации повести». Более того, в дальнейшей переписке даже обсуждались конкретные шаги по этой самой реабилитации. Впрочем, никаких практических последствий это не имело, как и идея опубликовать ГЛ в очередном сборнике фантастики издательства «Знание» (где они действительно вышли, но много позже) и в журнале «Знамя».
Позже Авторы решают вставить ГЛ целиком (с разделением на несколько фрагментов) в роман «Хромая судьба», заменив содержащиеся там ранее четыре главы из «Града обреченного». Окончательно это осуществлено в январе 1985 года. (Далеко не всем читателям это решение пришлось по душе, однако Авторы считали его единственно правильным и возможным.) К тому времени попытки издать ГЛ отдельно, видимо, уже не предпринимались, да и «Хромая судьба», согласно «Комментариям» БНС, это «второй (и последний) наш роман, который мы совершенно сознательно писали «в стол», понимая, что у него нет никакой издательской перспективы». (Подробно история написания и публикации этого романа, включая и сравнительный анализ разных вариантов содержимого Синей Папки, представлена в другом томе, здесь же мы ограничиваемся лишь информацией, непосредственно касающейся вариантов ГЛ.)
...А потом наступили иные времена, и уже в первые «перестроечные» годы попытки вернуть читателю «Гадких лебедей» как отдельное произведение активно возобновились. Делалось это, правда, на первых порах с массой предосторожностей. Поскольку «крамольное» название издатели сочли за благо не упоминать, в ход пошли некоторые из старых авторских заготовок, когда-то не пригодившиеся, а сейчас оказавшиеся очень кстати. («Хромая судьба» была опубликована в том же году в журнале «Нева», но только сокращенная «московская» часть, без содержимого Синей Папки и с фрагментами-связками, относящимися не к ГЛ, а к ГО.)
Первые, журнальные, издания («Изобретатель и рационализатор», 1986; «Даугава», 1987; «Природа и человек», 1988–89) содержат более или менее сокращенные варианты.
В «Изобретателе и рационализаторе» текст входил в номера 9 и 10, назывался «Прекрасный утенок», обозначался как выдержки из повести «Сезон дождей» и был действительно сильно сокращен. Отсутствовали разговор Виктора с Лолой, весь разговор с Бол-Кунацем (по дороге домой и в гостинице), вторая половина разговора в ресторане и вся первая поездка к Диане в санаторий, посещение гимназии и встреча с детьми, вторая поездка к Диане с Ирмой, вся линия со шпионажем Павора и его разоблачением, разговор Банева с Зурзмансором, работа Виктора над рукописью и бегство вместе с Квадригой... Да и в оставшихся фрагментах было сделано немало сокращений. Тем не менее, как говорится, процесс пошел...
В журналах «Даугава» (Рига) и «Природа и человек» (Москва) ГЛ назывались «Время дождя». Эти тексты гораздо полнее предыдущего, однако и здесь не обошлось без мелких, но частых сокращений на уровне одного-двух слов или целой фразы. При просмотре этих сокращений можно сделать вывод, что никаких задач, кроме урезания объема (журналам часто не хватает места для публикации крупных произведений), эти изменения не решали. Достаточно там и опечаток: журналы тех лет часто печатались небрежно, и это, скорее, особенность того времени, чем нечто более существенное. Бывало, что кое-что случайно попадало туда из рукописного варианта, а позже (в другом издании — журнальном или книжном) убиралось или изменялось.
«Хромая судьба» с ГЛ в качестве Синей Папки вышла в 1989 году отдельной книгой в серии «АЛЬФА фантастика» («Орбита», московский филиал). Кроме того, в 1989–1990 гг. роман печатался в авторском сборнике «Волны гасят ветер» («Советский писатель», ленинградское отделение). В таком же виде ХС (за редкими исключениями, о которых — ниже) продолжает переиздаваться и по сей день.
Внесенный в роман текст «Лебедей» сам по себе не изменился, но количество глав за счет их слияния сократилось с двенадцати до пяти, они приобрели собственные названия: главы 1–3 стали второй главой ХС с названием «Банев. В кругу семьи и друзей»; главы 4–6 — четвертой главой «Банев. Вундеркинды»; главы 7 и 8 — шестой главой «Банев. Возбуждение к активности»; главы 9–11 — восьмой главой «Банев. Гадкие лебеди»; глава двенадцатая стала десятой главой ХС с названием «Банев. Exodus».
Впрочем, не была полностью закрыта и возможность отдельного издания ГЛ. БНС в свое время отмечал в офлайн-интервью (27.09.2003): «Отдельно их издают, как я заметил, те люди, которые в свое время прочли сначала «Лебедей», а потом уж «Хромую судьбу». Для них «Гадкие лебеди» — совершенно самостоятельная и отдельная вещь. Я их понимаю и (почти) никогда не возражаю против отдельного переиздания».
Первое книжное издание, включающее ГЛ не как часть ХС, — это 34-й выпуск «Сборника научной фантастики» (Знание, 1991); в том же году «Гадкие лебеди» вышли отдельным книжным изданием в Таллине. Далее повесть как отдельное произведение входила в несколько авторских сборников: в 1993 — «Гадкие лебеди» (Terra Fantastica) и «За миллиард лет до конца света; Пикник на обочине; Гадкие лебеди» (совместное издание издательств «Альянс» и «Полисофт»), в 2000 году — «Гадкие лебеди» (Юнимет), в 2007 и 2012 — «Желание странного» (АСТ).
Из многотомных изданий ГЛ как самостоятельное произведение есть в серии «Миры братьев Стругацких» (АСТ, с 1997 года и далее) и в 10-томнике АБС, выпущенном в 2006 году в двух разных вариантах внешнего оформления издательствами «Эксмо» и «Terra Fantastica». В обоих этих изданиях «московские» главы без Синей Папки (но со связками для ГЛ) и собственно «Гадкие лебеди» в их первозданном виде разнесены по разным томам.
Текст ГЛ был частично восстановлен по рукописям и исправлен в «Мирах братьев Стругацких», а окончательно — в собрании сочинений «Сталкера».
В текущем Собрании в разных томах, согласно хронологии написания, представлены как полный текст «Хромой судьбы» в окончательной авторской версии, так и «Гадкие лебеди» в «каноническом» виде. Тем самым повесть вновь занимает свое законное место в контексте творчества Стругацких второй половины 60-х годов.
Подготовлено: С. Бондаренко, В. Казаков

II. Публицистика
Опубликованное
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
От авторов
Стругацкий А. Стругацкий Б. Полдень, XXII век (Возвращение). — М.: Детская литература, 1967.

Фантастику иногда называют литературой мечты. Мы не согласны с таким определением, мы считаем, что фантастика гораздо шире и социальная либо научно-техническая мечта — это всего лишь одно из ее направлений. Главным предметом настоящей фантастики, как и всей художественной литературы, является человек в реальном мире. Настоящая фантастика не только и не столько мечтает, сколько утверждает, подвергает сомнению, предупреждает, ставит вопросы.
Тем не менее мы отлично понимаем тех писателей, для которых фантастика является средством выражения их мечты, их идеалов. Человеку вообще свойственно вырабатывать для себя идеалы, которые служат ему компасом в практической деятельности, которые дают ему возможность сравнивать и определять, что хорошо, а что плохо. Именно поэтому трудно переоценить значение правильно (и неправильно) выбранного или выработанного идеала. В этом отношении писатель ничем не отличается от всех других людей. Он тоже вырабатывает свои идеалы и тоже по мере своих сил и возможностей стремится к ним, но как писатель он стремится вдобавок увлечь своими идеалами и читателей.
Эту нашу повесть ни в коем случае не следует рассматривать как предсказание. Изображая в ней мир довольно отдаленного будущего, мы вовсе не хотели утверждать, что именно так все и будет. Мы изобразили мир, каким мечтаем его видеть, мир, в котором мы хотели бы жить и работать, мир, для которого мы стараемся жить и работать сейчас. Мы попытались изобразить мир, в котором человеку предоставлены неограниченные возможности развития духа и неограниченные возможности творческого труда. Мы населили этот воображаемый мир людьми, которые существуют реально, сейчас, которых мы знаем и любим: таких людей еще не так много, как хотелось бы, но они есть, и с каждым годом их становится все больше. В нашем воображаемом мире их абсолютное большинство: рядовых работников, рядовых творцов, самых обыкновенных тружеников науки, производства, культуры. И именно наиболее характерные черты этих людей — страсть к познанию, нравственная чистота, интеллигентность — определяют всю атмосферу нашего воображаемого мира, атмосферу чистоты, дружбы, высокой радости творческого труда, атмосферу побед и поражений воинствующего разума.
Эта наша повесть писалась в шестидесятом году. И до нее, и после мы написали довольно много рассказов, где тоже изображался мир будущего, каким мы хотели бы его видеть. Готовя повесть к переизданию, мы включили в нее некоторые из этих рассказов, органически входящие, как нам показалось, в «систему» нашей мечты.
Если хотя бы часть наших читателей проникнется духом изображенного здесь мира, если мы сумеем убедить их в том, что о таком мире стоит мечтать и для такого мира стоит работать, мы будем считать свою задачу выполненной.
[Аркадий Стругацкий. Аннотация]
Тематический план выпуска литературы издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» на 1968 год. — М.: Комитет по печати при СМ СССР, Всесоюзное объединение книжной торговли, 1967.

Виктор Банев, известный писатель маленького провинциального городка одной из западных стран, становится свидетелем вторжения в привычную действительность каких-то новых мощных сил, свидетелем ожесточенной подспудной борьбы, смысл которой сначала ускользает от его понимания. Когда он наконец понимает, что надо сделать выбор между людьми, олицетворяющими грозное неведомое будущее, и теми, кто защищает старый мир, привычный мир застоя и рутины, он, как человек активный, бросается в гущу событий. Такова тема повести «Гадкие лебеди», давшей название сборнику.
Старый мир живуч. Герой повести-памфлета «Второе нашествие марсиан» является олицетворением этого мира. В отличие от героев первой повести, это типичный продукт идейного разложения буржуазного мира, эгоист, приспособленец. И даже когда его страну захватывают пришельцы из космоса, это выбивает его из привычной колеи лишь до тех пор, пока не выяснен вопрос о его пенсии. Вопрос выясняется, пенсия обеспечена, и можно жить по-прежнему — теперь уже «под марсианами».
Повести сборника разнятся по содержанию и по жанру, но в каждой из них авторы выступают за активное отношение к жизни, против равнодушия, косности, мещанства.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Почему я стал фантастом
Иностранная литература (М.). — 1967. — № 1.

По-видимому, каждый литератор старается передать читателям свои мысли и чувства по поводу интересующей его проблемы так, чтобы читатели не только восприняли эти проблемы как важные и насущные, но и заразились бы интересом автора. По нашему мнению, каждое конкретное произведение литературы и искусства непременно имеет две стороны: рациональную и эмоциональную. Потребитель духовной пищи (читатель, зритель, слушатель) должен воспринять обе стороны, иначе нельзя сказать, что автор выполнил свою задачу. Фантастика, если рассматривать лучшие ее образцы, обладает особой способностью заставить читателя и думать и чувствовать.
Как литература рациональная, фантастика успешно вводит думающего читателя в круг самых общих, самых современных, самых глубоких проблем, сплошь и рядом таких, которые выпадают из поля зрения иных видов художественной литературы: место человека во вселенной, сущность и возможности разума, социальные и биологические перспективы человечества и так далее. В наше время задача литературы, как нам кажется, состоит не только в исследовании типичного человека в типичной обстановке. Литература должна пытаться исследовать типичные общества, то есть практически — рассматривать все многообразие связей между людьми, коллективами и созданной ими второй природой. Современный мир настолько сложен, связей так много и они так запутаны, что эту свою задачу литература может решать только путем неких социологических обобщений, построением социологических моделей, по необходимости упрощенных, но сохраняющих характернейшие тенденции и закономерности. Разумеется, важнейшими элементами этих моделей продолжают оставаться типичные люди, но действующие в обстоятельствах, типизированных не по линии конкретностей, а по линии тенденций. (Так, в «Машине времени» Уэллс типизирует современный ему капиталистический мир не по линии конкретностей, как это делали Золя, Горький, Драйзер, но по линии присущих тому времени главных тенденций капитализма.)
Как литература эмоциональная, фантастика обладает свойством с максимальной силой воздействовать на воображение читателя. Прием введения фантастического элемента, даже если фантастическое произведение трактует классическую литературную проблему, обостряет и концентрирует эмоции автора, а значит, и читателя. Фантастический элемент служит неким катализатором, в присутствии которого реакция читателя на читаемое протекает особенно бурно. (Так, в романе «Человек-невидимка» Уэллс концентрирует ненависть и презрение к буржуазному мещанству с такой силой, как ему, на наш взгляд, никогда не удавалось больше в его антимещанских реалистических произведениях.)
Глубина и широта мысли, обостренная эмоциональность — эти свойства фантастики, будучи осознаны, привлекали крупнейших писателей на протяжении всей истории литературы. Эти же свойства в меру своих сил и способностей стараемся использовать в своем творчестве и мы.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Разговор шел о фантастике
Иностранная литература (М.). — 1967. — № 1.

Кобо Абэ известен советскому читателю по фантастической повести «4‑й ледниковый период», вошедшей в «Библиотеку современной фантастики», и по роману «Женщина в песках», опубликованному в журнале «Иностранная литература» № 5, 1966 г. Во время своего пребывания в СССР Кобо Абэ посетил нашу редакцию. Разговор шел о том, что такое фантастическая литература, каково ее прошлое, настоящее и будущее.
Мы попросили Аркадия и Бориса Стругацких прокомментировать состоявшуюся беседу.

— Нет, я не считаю себя фантастом, — сказал Кобо Абэ, — более того, я не считаю, что фантастику следует особенно выделять как жанр или вид литературы. Фантастикой для меня является любое литературное произведение, в котором автор исходит из какой-то априорно выдвинутой гипотезы. Вообще такие произведения характерны для нового времени, но сам прием выдвижения гипотезы восходит к Аристофану, Лукиану, Свифту, Сервантесу. Отграничить то, что вы называете фантастической литературой, от остальной литературы слишком сложно. Конечно, если имеются в виду хорошие фантастические произведения — и прежде всего потому, что всякое хорошее фантастическое произведение непременно проникнуто духом гуманизма, свойственным хорошей литературе вообще. Вся литература ведет свое начало от мифологии, а мифология сродни современной фантастике, я бы назвал ее древнейшей фантастикой — литературой, исходящей из гипотезы существования богов. Современная же фантастика как литература гипотезы это по сути — мифы, в которых боги умерли. С другой стороны, «Фауст» Гёте, «Божественная комедия» Данте, «Нос» Гоголя тоже можно без всякого сомнения причислить к фантастике в широком смысле слова. Я хочу сказать, что современная фантастика не обязательно должна отражать научные факты, она должна стоять на позициях современного научного мировоззрения. Если же ограничить фантастику требованием отражать только научные факты, то от нее придется отлучить целый ряд интереснейших произведений, не говоря уже о ценнейших литературных традициях. Поэтому, повторяю, для меня и не существует фантастики как изолированного вида литературы. Поэтому я не могу сказать, что я фантаст только потому, что написал «4-й ледниковый период». И «4-й ледниковый период», и «Женщина в песках», и последние мои вещи — «Чужое лицо» и «Почти человек», — как бы формально они ни различались между собой, написаны в одном ключе, с единой писательской позиции.

Точка зрения Кобо Абэ весьма характерна, хотя, к сожалению, лишь немногие у нас и за рубежом разделяют ее сознательно. Когда речь заходит о фантастике, большинство людей, даже образованных и полагающих себя культурными, вспоминает прежде всего бессмысленные сражения космонавтов с чудовищами, тягучие и нудные описания устройства несуществующих механизмов, косноязычные пустые диалоги псевдоученых с псевдошпионами, перманентную безвкусицу и фальшь в описании человеческих отношений и прочие атрибуты халтуры. Забывают про фантастическую сатиру Свифта, Гоголя и Салтыкова-Щедрина, забывают, что фантастику писали Уэллс, Чапек и А. Толстой, не знают о существовании Брэдбери и Лема. А между тем точка зрения Кобо Абэ бесспорна: настоящая хорошая фантастика пронизывает большую литературу на всем протяжении ее истории. До Уэллса литература использовала прием введения фантастического элемента для постановки и решения классических проблем взаимоотношений человека и общества. Фантастический гротеск и фантастическая символика верно служили Рабле и Вольтеру, Бальзаку и Франсу. И вот надвинулся двадцатый век, чреватый невиданными социальными потрясениями и новой научно-технической революцией. На рубеже веков в фантастику вошел Г. Дж. Уэллс. Как ученый — он догадывался, как писатель — он предчувствовал. Он стал родоначальником совершенно новой традиции использования фантастического приема. Мало того, что в уравнениях классической литературной проблематики он заменил чародейство естествознанием, — он еще и показал, что перед литературой вырастают новые проблемы, ставить и решать которые ей придется отныне почти исключительно с помощью фантастики. Он словно предвидел, что наступит время, когда будущее перестанет быть чем-то неопределенным, перестанет неясно маячить за далеким горизонтом, а придвинется вплотную к сегодняшнему дню. Может быть, не все еще это понимают, но бешеное развитие науки уже поставило нас лицом к лицу со всеми мыслимыми и немыслимыми следствиями такой ситуации. Достаточно сказать, что уже сегодня ученые могут послать в космос сигнал о существовании нашей цивилизации и получить ответ. По-видимому, только с помощью фантастики литература может сделать подобные новые проблемы, вставшие перед человечеством (а имя этим проблемам — легион), частью мировоззрения читателя. Именно поэтому фантастика в шестидесятых годах двадцатого века приобретает исключительное значение. Герой «4-го ледникового периода» Кацуми стал жертвой несоответствия своего мировоззрения новому времени. Как мещанин по воспитанию, он весь принадлежал прошлому; как гениальный ученый, он активно приближал будущее и погиб потому, что был не в состоянии представить себе это будущее иначе, чем повторением прошлого.

— Я, пожалуй, согласен с такой трактовкой моей повести, — сказал Кобо Абэ. — Но, кроме того, мне хотелось показать, сколь сложна и запутанна связь между технологией и идеологией. В условиях такой сложности субъективные устремления человека сплошь и рядом вступают в противоречие с объективными результатами его деятельности. Это всеобщая трагедия, характерная так или иначе и для капиталистических, и для социалистических стран. Но несмотря на это (а может быть, и благодаря этому) поступательный ход истории не тормозится и не прерывается.
Если говорить о возможности предвидеть будущее, то будущее, конечно, может быть познано и должно познаваться. Но для загляда в будущее нужна смелость. Человеку будущего его время может казаться прекрасным, но обыкновенному человеку сегодняшнего дня оно наверняка представилось бы мало подходящим для привычной жизни. Наши представления о будущем слишком ограниченны и консервативны. Чтобы смело смотреть в глубину времен, мы должны решительно отказаться от этих представлений, набраться мужества «оторваться от земли». Ребенок, еще не научившийся ходить, ползает на четвереньках, ему невыразимо страшно подняться на ножки и сделать свой первый шаг. Мы очень любим свою сегодняшнюю землю, нас радует, что мы твердо стоим на ней обеими ногами, и мы безумно боимся оторваться от этой привычной опоры, от всего привычного, милого нашему сердцу. Некоторые критики имеют обыкновение писать, что тот или иной роман плох, потому что автор якобы нетвердо стоит на земле. Такие критики напоминают мне ребенка-ползунка. Чтобы встретить будущее, мы должны быть готовы отрешиться от привычных представлений.

Это суждение Кобо Абэ находится в прямой связи с его словами о непременном (и трагическом) несовпадении субъективных намерений с объективными результатами. История знает, что каждое поколение стремится построить будущее в соответствии со своими идеалами настоящего. Однако ни одному поколению не удалось законсервировать свое настоящее. И чем активнее были попытки законсервировать действительность, тем грандиознее оказывались социальные взрывы, переводившие общество на новые ступени истории, тем больше оказывался разрыв между реально наступившим будущим и будущим, каким его пытались представить, тем больше углублялась пропасть между новыми и старыми философско-моральными представлениями. Любопытный пример по этому поводу приводят Пауэлс и Бержье в своей книге «Утро магов». Если бы в наши дни воскрес рыцарь-монах, участник крестовых походов, и если предположить, что ему удалось разобраться хотя бы самым поверхностным образом в условиях нашего сегодняшнего существования, его поразили бы не автомобили и самолеты, которые он счел бы обыкновенным чародейством; не моды и странные обычаи, которые он бы, преодолевая известное отвращение, смог бы в конце концов перенять; и даже не космические перелеты, которых он бы просто не понял. Больше всего его поразило бы то обстоятельство, что христианский мир, располагая смертоносным, неотразимым ракетно-ядерным оружием, поистине воплощающим гнев божий, до сих пор не обрушил это оружие на головы нечестивых, дабы отобрать у них гроб господень. Со времен крестоносцев прошло восемь столетий. Но не покажутся ли столь же нелепыми некоторые наши нынешние представления о целях жизни уже через несколько десятков лет? Сегодняшний человек должен иметь это в виду, должен внимательно следить за появлением и развитием новых тенденций и тщательно учитывать все то новое, из чего складывается фундамент грядущего. Материальной составляющей этого фундамента является, по сути, технический прогресс.

— В Японии часто можно услышать, что технический прогресс вреден для человечества, — сказал Кобо Абэ. — Зачастую высказываются опасения, что дальнейшее развитие техники приведет к деградации человека, человек перестанет мыслить, вычислительные машины настолько облегчат его жизнь, что ему вообще не придется работать, в том числе и творчески. Раньше продавцы японских магазинов пользовались обыкновенными счетами и делали это удивительно ловко. Сейчас везде появились портативные счетные машины, и многие спрашивают: «Зачем эти машины? Продавцы прекрасно управлялись со счетами. Не превратятся ли они теперь в механические придатки своих машин?» Я решительно не разделяю этих опасений. До последних лет человеку приходилось «вручную» производить невероятное количество вычислений. Теперь это делает машина, и она действительно успешно конкурирует с человеком в способности давать быстрый и точный результат. Но программу вычислений ей дает человек, и вот здесь уж ни о какой конкуренции не может быть и речи. Машина бессильна сама себя программировать. Так что произошла попросту переоценка ценностей. Человек перестал цениться за то, что умел выполнять функции машины, теперь его ценят за то, что он умеет управлять этой машиной. Человек из счетчика превращается в изыскателя. Впрочем, это только мое мнение — в японских газетах часто высказываются противоположные суждения.

Тот аспект технического прогресса, о котором говорит Кобо Абэ, действительно не вызывает беспокойства. Теперь уже ясно, что человеку просто не удастся стать механическим придатком умной машины. Опыт показывает: чем умнее машина, тем более квалифицированным, более творческим работником должен быть ее хозяин. Однако у проблемы технического прогресса все-таки есть несколько опасных аспектов, и один из них, едва ли не самый важный, это вопрос о свободном времени. Вследствие технического прогресса количество свободного времени у любого участника производственного процесса будет неуклонно возрастать. Это обстоятельство оборачивается благом для человека разностороннего, интересующегося миром, творчески настроенного, которому никогда не хватает времени и никогда не бывает скучно; но это же обстоятельство грозит разрушить мораль человека ограниченного, невежественного, не знающего и не признающего иных способов времяпрепровождения, чем примитивные развлечения. Поэтому вопрос о воспитании творческого человека, вопрос о воспитании Человека в человеке стоит сейчас особенно остро.
В разрешении этого вопроса роль литературы огромна. И нельзя не согласиться с тем, что огромна, в частности, роль настоящей фантастической литературы, которая по самому своему существу является антимещанской и антиконформистской, учит читателя думать, будит его воображение, внушает ему, что мир сложен, интересен и требует его, читателя, постоянного и активного вмешательства.
Писатели-фантасты не могут пожаловаться на невнимательность советских читателей. Книги зарубежных и отечественных авторов раскупаются с молниеносной быстротой, многие сразу становятся библиографической редкостью, в библиотеках за ними выстраиваются очереди. Ученые и студенты, старшеклассники, квалифицированные рабочие и сельская интеллигенция являются жадным, благодарным, умным потребителем этого вида духовной пищи. Армия читателей, воспринимающих фантастику как серьезную, жизненно необходимую литературу, велика и растет в Советском Союзе с каждым годом.

— Идеальный читатель фантастики — это читатель, свободный от догматического восприятия действительности, читатель с хорошо развитым воображением, — сказал в заключение Кобо Абэ. — Я от души завидую советским фантастам, имеющим у себя на родине такую широкую читательскую аудиторию. В Японии за последние годы интерес к фантастической литературе тоже значительно вырос. Впрочем, точнее будет сказать, что намечается тенденция роста, поскольку о значительных количественных изменениях говорить пока не приходится. Кроме того, эта тенденция относится не только к фантастической, но и ко всей современной литературе в целом. Но так или иначе, этот факт радует. Я думаю, что в СССР интерес к фантастике первоначально тоже проявлялся лишь в виде подобной тенденции, которая в дальнейшем привела к количественному росту читательской аудитории. Сейчас в Японии огромной популярностью пользуется русская классическая литература. Можно предположить, что эта популярность распространится с течением времени и на советскую фантастику, которая, как и вся советская литература, стремится продолжать традиции русской классики.

Беседа продолжалась три часа. Конечно, это слишком мало (особенно если учесть трудности, связанные с языковым барьером) для того, чтобы хорошо узнать человека, озабоченного судьбами мира. Хотелось бы продолжить личные контакты, хотелось бы прочесть больше его книг, особенно его последние произведения — роман «Чужое лицо» и фантастическую сатиру «Почти человек». И все-таки начало узнаванию положено. Главное мы уже знаем: в далекой Японии живет и работает талантливый, умный писатель, гуманист, друг нашей страны и нашей литературы, соратник в трудном деле познания современности.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Почему нет кинофантастики
Советский экран (М.). — 1967. — № 3.

Если литературная фантастика в нашей стране существует сейчас уже как заметное явление советской культуры, то с «фантастическим» кинематографом дело обстоит значительно хуже. Практически фантастики в кино почти нет. Все, что вышло на экраны за последнее десятилетие, можно пересчитать по пальцам, может быть, хватит даже одной руки. «Тайна двух океанов», «Планета бурь», «Человек-амфибия», «Гиперболоид инженера Гарина»... Мало. Прискорбно мало. Однако беда не только в том, что мало. Беда в том, что плохо. Советская фантастическая литература за свою историю добилась многого. Алексей Толстой написал «Аэлиту», роман, сравнимый по своей силе с лучшими образцами советской прозы. Александр Беляев создавал произведения на мировом уровне фантастики своего времени. «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова потрясла читателей многих стран мира и открыла новую главу в развитии советской художественной фантастики.
В кино же фантастика не сделала почти ничего. Не припомним ни одного яркого человеческого характера. Ни одной сколько-нибудь важной проблемы. Отснятые фантастические фильмы прошли по экранам, благополучно принесли доход и умерли для искусства. Правда, они прочно включились в стандартный репертуар детских киноутренников. Правда, «Человек-амфибия» сделал рекордный сбор. Правда, с точки зрения мальчугана-пятиклассника или совсем уже невзыскательного взрослого зрителя, это фильмы как фильмы, смотреть можно: есть злодеи, есть герои, есть шпионы, есть погони... Но мы будем все-таки рассуждать с точки зрения квалифицированного зрителя, которого не очень волнует коммерческая сторона кинематографа. С точки зрения такого зрителя, упомянутые фильмы невыносимо слабы, потому что они примитивны и по замыслу и по исполнению. Замысел — развлечь, по возможности не теряя под ногами «поверхностно-идеологической» почвы. Исполнение... Берутся испытанные средства: красивые актеры и актрисы, незамысловатые шпионы и майоры с усталыми глазами, стандартные лобовые коллизии; все это обливается пряным соусом погонь и тайн, и фильм готов. Для взыскательного потребителя пищи духовной это хуже, чем ничего. Не то чтобы он, зритель, был против погонь и поцелуев. Но ему нужна мысль. А мысли в упомянутых фильмах нет. Ни большой, ни маленькой, ни простой, ни сложной. Есть прописи.
Фантастика в кино, как и в литературе, может многое. Фантастика может показать мещанство так, что зритель ощутит себя личным врагом всех мещан на земле и непримиримым противником мещанского мировоззрения. Фантастика может показать силу разума так, что зритель задохнется от восторга: какое это великое существо — Человек! Фантастика может раскрыть вселенскую проблему таким образом, что даже зритель, погрязший в рутине будней, ощутит великолепную сложность окружающего мира, почувствует свою незаменимость в выполнении грандиозных задач человечества. Фантастика способна с огромной эффективностью отшлифовывать мировоззрение, открывать Человека в человеке, предупреждать о возможных опасностях, раскрывать глаза на мир, направлять ненависть и разжигать любовь.
Когда мы говорим: советский фантастический фильм должен быть, — мы обязаны точно раскрыть содержание нашего пожелания. Не только (и не столько) детский фантастический фильм; не только (и не столько) приключенческий фантастический фильм; но фильм серьезный, страстный, заставляющий думать и сопереживать, фильм умный и совершенный по форме, трактующий важные проблемы, рассчитанный на самого строгого, взыскательного зрителя.
Для создания такого фильма прежде всего, разумеется, нужны люди. Творческие работники, которые хотят и умеют работать над таким фильмом, и администраторы, которые сумеют оценить такой фильм по достоинству. Здесь полезно вспомнить новейшую историю советской фантастической литературы. Литературная фантастика не смогла бы у нас достигнуть современного уровня, если бы не нашлись авторы, осознавшие ее возможности и силу, и издатели, осознавшие необходимость ее серьезной, проблемной, философской модификации.
Сейчас у нас нет или очень мало режиссеров — специалистов по фантастическому фильму. Иначе говоря, нет или очень мало творческих работников, осознавших возможности фантастики в кино. Одни, по-видимому, считают фантастику недостойной внимания серьезного человека, другие готовы взяться за такое дело, но не знают, какой в этом смысл, и опасаются провала. У нас фактически нет традиций в кинофантастике. Все предстоит создавать заново. У подавляющего большинства работников кино нет ни хорошо усвоенного представления о том, что такое фантастика, ни ощущения необходимости затеи (кроме очевидной, коммерческой), ни отработанных приемов съемки и режиссуры.
Настоящий фантастический фильм будет у нас поставлен только в том случае, если появится режиссер — умный, знающий человек, знаток и ценитель фантастики, понимающий ее гигантские возможности, человек талантливый, который сумеет найти специфику фантастики в кино, ту самую специфику, которая уже найдена в реалистическом кино и сделала кино особым видом искусства, не связанным жестко с литературой. Откуда появятся такие режиссеры, мы не знаем. Но думаем, что умные и талантливые художники не могут в один прекрасный момент не осознать блестящих перспектив, которые открывает использование в искусстве жанра фантастики. И режиссеры появятся так же, как появились в литературе Брэдбери, Ефремов и Лем.
Режиссер — это проблема номер один.
Проблема номер два — сценарий. Фантастов-сценаристов у нас тоже пока нет. Почти все упомянутые выше фильмы — это экранизации, как правило, неудачные, обедняющие экранизируемое произведение.
Оригинальные фантастические киносценарии — большая редкость, а по-настоящему хороших среди них нет вовсе. Причины все те же: хроническое непонимание возможностей фантастики, косность представлений, отсутствие традиций. Вероятно, первыми сценаристами должны стать сами писатели-фантасты, и, возможно, первыми хорошими сценариями будут все-таки написанные по известным литературным произведениям. Но при всех условиях работа сценаристов имеет смысл только в том случае, если есть режиссер, увлеченный этой темой.
И, наконец, проблема номер три — техника.
В фантастических кинофильмах сплошь и рядом требуется обстановка, далекая от обычной, бытовой, хорошо отработанной в кино. Внеземные пейзажи, картины далекого прошлого, антураж будущего, диковинные машины, фантастическое оборудование фантастических лабораторий, чудовища, наконец... В этом отношении упоминавшиеся фильмы более или менее удовлетворяют элементарным требованиям, но нет-нет да и резанет глаз фанерно-жестяной космический корабль или выдаваемый за чудо техники будущего древний осциллограф, взятый напрокат из третьеразрядной радиомастерской (и это показывают зрителям, среди которых миллионы научных работников, инженеров, студентов!). Как ни парадоксально, прием фантастики только тогда достигает цели, когда все описываемое и изображаемое абсолютно правдоподобно, когда люди ведут себя как люди (разговаривают, а не изрекают, ходят, а не выступают), а вещи — как вещи.
Режиссер, сценарист, киноинженер — это минимально необходимое для создания качественного фантастического кинематографа. Наверное, понадобится еще многое, но без них настоящий фантастический фильм не появится никогда.
Лично мы оптимисты.
Логика развития фантастики, наблюдаемая в советской и мировой культуре, должна обязательно привести к развитию у нас кинофантастики. Это почти неизбежно. Перспективы, во всяком случае, обнадеживают. В Киеве собираются выпускать картину по «Туманности Андромеды», на «Мосфильме» сделали «Мы — марсиане». Заинтересовалась как будто фантастикой студия «Ленфильм»...
Зритель имеет все основания надеяться: советский фантастический фильм будет и, может быть, даже скоро.
Борис Стругацкий
Диалог с писателем-фантастом
Ленинградский университет (Л.). — 1967. — 21 февр. — Запись Т. Чесняк.

У каждого из нас есть свой устоявшийся круг любимых авторов, литературных героев. В детстве все мы пережили обязательный этап увлечения Свифтом, Ж. Верном, Беляевым и благополучно доросли до Толстого, Чехова, Драйзера. Для одних фантастика так и осталась лишь добрым детским воспоминанием, а другие на всю жизнь сделались ее верными рыцарями.
И нужно сказать, что сейчас у фантастики огромная, требовательная, очень активная и высококвалифицированная аудитория. Не удивительно поэтому, что желающих попасть на встречу с писателем-фантастом Б. Стругацким, которая прошла в Научной библиотеке имени Горького 15 февраля, было больше чем достаточно. В бесконечном потоке записок — вопросы, отличные от тех, которые задают обычно писателям.
— Ваш взгляд на программу в «Чертах будущего» Кларка?
— Что вы можете сказать о его таблице распределения по времени научных достижений и открытий?
— Связана ли научно-фантастическая литература с промышленно-экономическим потенциалом?
— Да, конечно, — говорит Борис Стругацкий. — Сейчас на первое место выдвигается не столько научно-техническая фантастика и иллюстрация научного прогресса, сколько фантастика социального плана, философская. Ведь и для сюжетов, которые рождаются у фантастов, трамплином всегда служит наша действительность. Когда мы спорим, выявляются самые волнующие направления общественно-политической мысли, и некоторые из них могут быть решены только в перспективе.
Сейчас в фантастике на переднем плане уже не узкотехнические, а социально-психологические, этические, философские проблемы.
Именно эти коренные вопросы, сплетенные в один узел, поднимаются в книгах Стругацких. Авторы внесли в них углубленный психологизм, внимание к человеческой индивидуальности. Их герои всегда на историческом распутье, перед выбором, в котором проверяются высшие ценности: разум, человечность. Как трудно быть человеком, как важно всегда оставаться им и никогда не выпускать на волю сидящие где-то внутри животные инстинкты!
Не случайно поэтому разговор сам собой перешел рамки научно-фантастического, все больше касаясь общечеловеческого.
— Что такое современный фашизм?
— По-моему, — отвечает Стругацкий, — это воинствующее мещанство. А мещанство есть невежество плюс нежелание узнать. Когда мещанская идеология овладевает массами и постоянно подогревается реваншистской пропагандой, развивается фашизм, первая жертва которого — разум. Вот почему мы считаем научную систему воспитания, построенную на основе социологических исследований, выводов, обобщений, жизненно необходимой.
И все-таки, что такое научная фантастика? Строгого определения этого жанра не существует. Одни считают ее той же научно-популярной или научно-художественной литературой с одной лишь разницей, что речь в ней идет не о сегодняшнем, а о завтрашнем дне науки. Другие вовсе относят ее к детской литературе.
Но как бы то ни было, а все дальше в прошлое отодвигается юношеская популяризаторско-приключенческая, «мушкетерская» фантастика.
Фантастика Брэдбери, Лема, Ефремова, наконец Стругацких, И. Варшавского, А. Громовой завоевывает все больше и больше поклонников. В этом — знамение нашего времени.
Кто-то верно сказал, что Стругацкие — моралисты в фантастике. Они исследуют природу добра и зла, рисуют картины будущего и помогают нам иначе, глубже взглянуть на окружающий мир, на собственную душу.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Научно-фантастическая литература в Японии
Народы Азии и Африки (М.). — 1967. — № 2.

...По гладкому спокойному морю идет, совершая регулярный рейс, пассажирский лайнер. Ясный, солнечный день, ничто не предвещает беды. И вдруг дикий рев, потоки пламени, искаженные ужасом лица пассажиров. Великолепный корабль охвачен пожаром, в эфир устремляются лихорадочные сигналы бедствия, но никто уже не в силах помочь. Так начинается японский фантастический фильм «Годзилла».
На первый взгляд это обыкновенный кинобоевик, жутковатый и щекочущий нервы фильм о злодействах сказочного чудовища. Годзилла, грозный дракон рыбацких легенд, много столетий спавший на дне Тихого океана, внезапно пробудился ото сна, направился к берегам Японии, сжигая огненным дыханием встречные корабли, вынырнул в Токийском заливе и принялся разрушать столицу. Все попытки остановить чудовище тщетны. Сорокаметровый исполин, похожий на вымершего двуногого динозавра, небрежными взмахами когтистых лап рвет высоковольтные провода, артиллерийские снаряды не причиняют ему никаких повреждений. Его пытаются расстрелять в упор истребители-ракетоносцы — он отмахивается от них, как от назойливых мух. Экипажи танков при его приближении в ужасе покидают машины и спасаются бегством. Токио горит. Под напором чудовищной туши рушатся небоскребы, валится телевизионная башня. Путь дракона отмечен дымящимися развалинами и обугленными трупами. Над страной нависает гибель.
Подобных фильмов немало в современной кинематографии. Американское коммерческое кино насылало на зрителя и полчища муравьев величиной с автомобиль, и оживших динозавров, и полулюдей-полурыб. Но было бы ошибкой считать, что «Годзилла» — просто коммерческий фильм, призванный щекотать нервы и выкачивать деньги из карманов зрителей. Старинная рыбацкая легенда модернизирована не только истребителями и танками. Эксперты, обследовав следы чудовища, с ужасом обнаруживают, что оно радиоактивно. Древний дракон дышит смертоносным пламенем ядерных взрывов. И пробудили его от вековой спячки взрывы водородных бомб на атоллах Южных морей. Годзилла предстает перед нами в фильме не простодушным сказочным драконом, а как символ атомной угрозы, нависшей над человечеством, как воплощение всесжигающего ужаса Хиросимы и Нагасаки, как напоминание о страшной судьбе рыбаков с «Фукурю-мару». Фильм кричит на весь мир: «Хватит ядерного ужаса! Прекратите! Мы знаем, что это такое, и не хотим повторения!» Так фантастика, оплодотворенная кардинальной идеей века, придя в кино, начинает выполнять важнейшую функцию искусства: поднимать людей против социального зла во имя социального добра.
Со времен Уэллса мировая фантастика испытывает большой подъем. Наступление эпохи великих социальных потрясений и второй научно-технической революции потребовало от литературы и искусства обращения к новым проблемам, вставшим перед человечеством. Перспективы и последствия научно-технического прогресса, социальная и биологическая сущность человека, устройство и философия грядущего мира, соблазны и опасности, подстерегающие людей на пути в будущее, космическая экспансия человечества, соотношение между идеологией и технологией — вот далеко не полный перечень проблем, ставших ныне настолько актуальными, что появилась насущная необходимость сделать их всеобщим достоянием. Современный человек, как никогда раньше, должен очень хорошо представлять себе мир, в котором он живет, во всей его небывалой сложности, противоречивости, со всеми его ослепительными перспективами и катастрофическими опасностями. Выполнение этой задачи литература и искусство в большой степени возложили на плечи фантастики.
Японская фантастика, вероятно, самая молодая в мире. Еще десять лет назад японский читатель, заинтересовавшийся фантастикой, вынужден был ограничиваться немногими переводными (главным образом англо-американскими) произведениями. С 1950 г. в Японии начал выходить специализированный журнал научной фантастики «Эс‑Эф магадзин», но он представлял собой прямую перепечатку на японском языке известного англо-американского журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction». Лишь несколько молодых энтузиастов, таких, как астроном Масао Сэгава, пробовали тогда свои силы в научно-фантастической литературе для юношества. Это, однако, ни в коем случае не означает, что японская литература начисто лишена фантастической традиции. Подобно тому как задолго до Жюля Верна и Герберта Уэллса фантастический гротеск и фантастическую сатиру использовали в Европе Рабле и Свифт, в Японии прошлого века прославился своим замечательным циклом фантастических новелл «Луна в тумане» Акинари Уэда, а блестящий рассказчик Санъютэй Энтё зачаровывал слушателей страшной и прекрасной историей о пионовом фонаре. К фантастике как к приему прибегали в своем творчестве и такие всемирно известные мастера японской прозы, как Нацумэ Сосэки и Рюноскэ Акутагава.
Однако в первой половине XX в. фантастическая традиция в японской литературе была прервана господством милитаризма, и днем рождения большой современной японской фантастики следует, по-видимому, считать день выхода в свет июльского номера журнала «Сэкай» за 1958 г., в котором началась публикация повести Кобо Абэ «Четвертый ледниковый период».
Абэ написал эту повесть уже будучи зрелым и известным писателем, лауреатом национальных литературных премий. Нельзя сказать даже, что она была его первым опытом в фантастике — Абэ еще прежде неоднократно обращался к фантастическим приемам в ряде рассказов и телевизионных пьес. Однако «Четвертый ледниковый период» был первым научно-фантастическим произведением, где высокое литературное мастерство, свойственное маститому писателю, счастливо сочеталось с глубиной и новизной проблематики.
...Крупный специалист в области электронно-счетных машин профессор Кацуми создает машину, способную путем анализа современного состояния экономики, идеологии и социальной психологии предсказывать будущее. Из политических соображений правительство не разрешает Кацуми пользоваться этой машиной. Между тем в Японии уже давно существует тайное сообщество ученых и инженеров, которые знают, что надвигается мировая катастрофа: уровень мирового океана поднимется на несколько сотен метров и затопит бо́льшую часть суши на нашей планете. В предвидении этой катастрофы сообщество создает новую породу людей, способных жить под водой. Сообщество нуждается в Кацуми и в его машине, ученым нужен подобный ему крупный специалист и нужны конкретные данные о будущем. Но членам сообщества известно, что Кацуми, при всей его гениальности, слишком консервативен и никогда добровольно не присоединится к строителям нового необычайного мира. С помощью сложной интриги сообщество ставит Кацуми перед выбором: вопреки своей воле и своему мировоззрению принять участие в работе сообщества или погибнуть. Кацуми, органически не приемля новый мир, совершенно не представляя себе правомерность иного образа жизни, кроме того, к которому он привык, вынужден выбрать смерть.
Конфликт «Четвертого ледникового периода» выходил далеко за пределы обычных конфликтных ситуаций литературы, вроде любовного треугольника, бесславного восхождения к вершинам общества и т. д. Он определяется у Абэ вторжением будущего в настоящее. Испытывается пригодность человека для будущего, утверждается непреходящая враждебность повседневщины к будущему. Повесть заставляет думать. Она напоминает о громадной ответственности человека перед обществом — особенно в такие поворотные эпохи истории, как наша. Будущее и только будущее является высшим и единственным судьей настоящего, утверждает автор, судьей строгим и неподкупным. И чтобы смело глядеть в глаза этому будущему, нужно отрешиться от представления о непрерывности обывательского бытия, нужно осознать свою ответственность перед будущим и жить, работать, бороться для этого будущего. Странная история профессора Кацуми, талантливого ученого и в то же время пошлого по своему мировоззрению обывателя, поразила воображение и заставила задуматься, вероятно, не одного читателя. И она же открыла новую эру в истории японской фантастики.
Интересно, что фантастикой для Абэ является любое литературное произведение, в котором автор исходит из какой-то априорно выдвинутой гипотезы. Вся современная литература ведет свое начало от мифологии, утверждает Абэ, а мифология сродни современной фантастике, это древнейшая литература, исходившая из гипотезы существования богов. Современная же фантастика — как литература гипотезы, это, по сути, мифология, в которой боги умерли.
Абэ глубоко озабочен судьбами мира. Будущее привлекает и тревожит его. Он сознает — для того, чтобы заглянуть в будущее, нужна смелость. Человеку, живущему в будущем, оно наверняка будет представляться в какой-то степени приемлемым, если не прекрасным, но массовому человеку сегодняшнего дня оно, вероятно, показалось бы неподходящим для жизни, как показалась бы несообразной наша действительность, скажем, нашим пещерным предкам. И чтобы смело глядеть в глубину времен, человек должен решительно отказаться от власти привычных представлений, набраться мужества «оторваться от земли».
Молодая японская фантастика пока не знает еще второго писателя таких масштабов, как Кобо Абэ. Но «Четвертый ледниковый период» словно прорвал плотину. И вот, как появление примерно в то же время замечательной «Туманности Андромеды» Ефремова послужило толчком к взрывоподобному развитию многообразной фантастической литературы в СССР, так и в Японии, хотя и в значительно меньших масштабах, стали после выхода в свет повести Абэ заявлять о себе все новые и новые писатели-фантасты. Один за другим стали выходить номера «Эс-Эф магадзин», специально посвященные отечественной фантастике. Все чаще и чаще мелькают на его страницах имена Сакё Комацу, Синъити Хоси, Рю Мицусэ, Ясутака Цуцуи и других способных авторов. Издательство «Хаякава», специализировавшееся ранее на детективах и иностранной фантастике, приступило к систематическому выпуску сборников рассказов и отдельных романов и повестей японских фантастов.
В свое время, после так называемой революции Мэйдзи, когда Япония покончила с феодальным изоляционизмом, японская литература буквально бешеными темпами прошла весь многовековой путь европейской литературы — от классицизма до критического и социалистического реализма. Нечто подобное можно усмотреть и в развитии японской фантастики за последние десять лет. Начав с подражаний англо-американским образцам, молодые японские фантасты отдали дань приключенческой фантастике и фантастическому детективу и постепенно обратились к фантастике проблемной, социальной, хотя рецидивы асоциальных, чисто развлекательных тенденций дают себя знать по-прежнему. Отчетливо проявляются и увлечения техницизмом жюль-верновского толка, что, впрочем, понятно и закономерно, поскольку в Японии пока нет достаточно мощной научно-популярной и научно-художественной литературы и популяризация науки остается одной из важных функций японской фантастики. Но для лучших ее произведений характерны прежде всего гуманизм, ненависть к бюрократии и военщине, ненависть к войне, глубокое уважение к научно-технической интеллигенции, от года к году растущая сюжетная изобретательность, стремление писать остро, увлекательно, эмоционально.
Японская фантастика на верном пути. Молодым японским фантастам еще не хватает четкого осознания того, что фантастика является неотъемлемой частью общего литературного потока и должна продолжать лучшие (в первую очередь — отечественные) традиции. Но, судя по всему, это осознание не за горами, и тогда Япония безусловно встанет вровень с «великими фантастическими державами» мира.
Аркадий Стругацкий
Между школой и войной
Литературная газета (М.). — 1967. — 29 марта.

Владимир Саксонов. «Повесть о юнгах», «Дальний поход». Повести. Издательство «Детская литература». М., 1966.

Владимир Саксонов умер рано, едва заявив себя в литературе. Но, прочитав его единственную книгу, мы понимаем, что потеряли недюжинного писателя, умевшего видеть, и чувствовать, и разбираться в том, что увидел и прочувствовал.
Люди его поколения с полным правом и с горькой гордостью могли сказать о себе: «Мы первую любовь узнаем позже, чем первое ранение в бою», и о юности этого поколения написал он свою «Повесть о юнгах» и ее продолжение «Дальний поход». Литература знает немало случаев, когда книга о войне является одновременно и автобиографической. Но чтобы книга о войне была одновременно и книгой о детстве и юности — такое случается нечасто.
Школа юнг. Мальчишки четырнадцати и пятнадцати лет. Они еще не солдаты, но уже и не школьники. Гремит война, гибнут в сражениях отцы, рядом отчаянно бьется стиснутый блокадой огромный город, над головами пролетают вражеские бомбардировщики. «Слушай, есть шлюпка. Мы с Лехой Чудиновым решили на фронт податься, понял? Были еще двое — сдрейфили. Если хочешь, давай с нами, понял?» Они не далеко уплыли, море снисходительно вернуло на берег необученных «салаг», и за попытку удрать их не выпороли и не «поставили в угол», а посадили на десять суток на гауптвахту. Им еще многое предстояло узнать, прежде чем окончилось детство. Они учились на радистов, эти остриженные наголо мальчишки, и вот во время практических занятий в учебном отряде услыхали страшный голос войны: «Потерял ход, командир убит, в живых командор, пулеметчик и я... Расстреливают прямой наводкой. Погибаю, но не сдаюсь. Прощайте, братцы!» Это был голос оттуда, куда все они уйдут через несколько месяцев.
И они ушли туда, в действующий флот, на катера, на охотники, на эсминцы, туда, где расстреливают прямой наводкой, где падают убитые и стонут раненые, где ледяная вода смыкается над клотиками с героическим флагом. В мирное время они бы досиживали свое в девятых и десятых классах, провожали бы девчонок из кино, озабоченно осматривали бы в зеркале отрастающие усики. А военный юнга Владимир Саксонов явился на морской охотник заменить раненого радиста, и уже на следующий день «с правого борта один за другим медленно выросли три ярко-белых водяных столба. Я успел достать еще обойму, пока они поднимались. Как опадали, не видел, а лицо обдало горячим и водяной пылью». Так для вчерашнего пионера, сегодняшнего юнги и будущего матроса начались долгие боевые будни.
Владимир Саксонов написал книгу о становлении характера, о тех, кто подростком, юношей познал и тревогу за судьбы Родины, и взрослую ненависть, и ответственность во всей ее полноте. О тех, вчерашних школьниках, кто в черных шинелях на вырост и в бескозырках, севших на оттопыренные мальчишеские уши, встал в строй, чтобы с горькой гордостью сказать о себе:

Мы первую любовь узнаем позже,
Чем первое ранение в бою.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Дороги научного прорицания: Размышления с диалогами, с роботами, с ацтеками, с машиной времени, с путешествием в ту и другую сторону от настоящего
Техника — молодежи (М.). — 1967. — № 7. — Интервью Ю. Медведева.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.
А — Аркадий Стругацкий, писатель-фантаст.
Б — Борис Стругацкий, писатель-фантаст.
Я — автор репортажа.

Сознаюсь: я далеко не сразу полюбил их творчество. Первые повести этого, в ту пору еще непонятного для меня содружества астронома и японоведа казались мне слишком «приземленными», «реальными». В ту пору я упивался звездными мостами «Туманности Андромеды», открывал для себя медлительную, мерцающую прозу Рэя Брэдбери, зачитывался Станиславом Лемом.
И вдруг — «Далекая Радуга». Я «проглотил» ее сразу, в один присест, за одну ночь. С тех пор меня не покидает видение планеты, сотрясаемой страшной неведомой Волной, и последние нуль-перелетчики уходят под звуки банджо в смыкающиеся ворота огня, и в одиноком небе висит корабль со спасенными для будущего детьми.
С тех пор братья Стругацкие написали несколько новых книг. Они переведены во многих странах мира. Герои этих книг, перенесенные волею таланта их создателей из будущего в настоящее, разбрелись по всей Земле...
Вот о чем я думал, когда солнечным московским утром вышагивал по Бережковской набережной к дому, где обитают Стругацкие. Поднялся по лестнице. Позвонил. Был препровожден в кабинет. Огляделся. Наверное, бессмысленно говорить, что все кабинеты писательские одинаковы: вдоль стен книжные полки, заставляющие сердце библиофила глухо вздрагивать; на столе — завал писем и рукописей.
Вошли Аркадий и Борис. Они точно такие, как на прилагаемой фотографии. Поскольку мы и раньше были знакомы, я, не давая братьям опомниться, ринулся в волны «фантастического» интервью.

Я. Выходит все больше и больше фантастических книг. Фантастика властвует над сердцами и умами миллионов читателей. Теперь существуют два мира: реальный и фантастический — с машинами времени, с роботами, со сверхсветовыми скоростями. На ваш взгляд: что есть фантастика? Какой вам видится история развития этого жанра?
А (доставая откуда-то записную книжку и перелистывая ее). Когда занимаешься любимым делом, невозможно уйти от искушения определить суть его (дела) железной формулировкой. Фантастика — литературное отображение мира, сильно сдобренного человеческим воображением. Как заметил Абэ Кобо...
Б (подключаясь). Да, как заметил наш японский друг Абэ Кобо, фантастика — пралитература, первичная литература. Мифы, сказки, поверья, легенды — фантастика младенческого возраста человечества. Конечно же, мифология — эта милая гипотеза о существовании сверхъестественных сил — пыталась осмыслить лишь природу, а не социальные коллизии. Но полз ледник, сметая все на своем пути, но огонь и наводнения пожирали первые творения рук человеческих, но орды варваров сеяли смерть и уничтожение — и человек начинал понимать: жизнь — это не подчинение воле богов, а скорее борьба с ними. Так возникла потребность в утопии (дословный перевод этого греческого слова — «место, не существующее нигде»). Утопия — одна из форм критики настоящего во имя будущего.
Я. Значит, и утопический проект Филеаса Халкедонского, и «Республика» Платона, и «Утопия» Томаса Мора, и «Город Солнца» Кампанеллы — все эти произведения, будучи свободной игрой фантазии, выражали неудовлетворенность людей существующими отношениями?
Б. Да, это, так сказать, попытки социального осмысления мира. Реализм — их естественное завершение. Человек, будучи от природы исследователем, не мог не ощутить потребности в реализме.
Я. А Свифт? Его смело можно называть реалистом, но вместе с тем...
А. Правильно. Элементы того, что мы теперь называем фантастикой, — спутники реализма со дня его рождения. Более того, есть блистательные писатели, в чьем творчестве реализм и фантастика неразделимы.
А, Б и Я (вместе). Гоголь, Бальзак, Достоевский, Гофман... Михаил Булгаков... Брэдбери.
Б. Да, Брэдбери — один из великолепных представителей фантасмагории.
Я. Забыли Жюля Верна и Герберта Уэллса.
А. Жюль Верн — другое. Он первый понял, что в мире дает о себе знать влияние технологии. Он осознал: Земля медленно, но неотвратимо населяется машинами.
Б. И сам помог этому «размножению» машин, хотя до конца своих дней опасался, что его железные питомцы со временем могут стать даже причиной регресса общества. Жюль Верн — певец технологии. Люди и их отношения между собой интересовали его лишь как иллюстрация к техническим идеям. Талантливые описания последующих технических открытий — вот суть любого из его романов.
Я. Мысль интересная, но...

Я встал, взял с полки томик Жюля Верна и открыл наугад.
«...Вернувшись на «Наутилус» после двух часов работы, чтобы поесть и немного отдохнуть, я сразу почувствовал резкую разницу между чистым воздухом аппарата Рукверойля и сгущенной, перенасыщенной углекислотой атмосферой «Наутилуса». Воздух не обновлялся внутри корабля почти сорок восемь часов и был уже мало пригоден для дыхания.
За двенадцать часов непрерывной работы нам удалось вырубить из очерченного на льду овала слой толщиной только в один метр...»

Я. ...Но ведь и Герберт Уэллс...
А. О, Уэллс совсем другое.
Юрий Олеша называл его романы «мифами нового времени — мифами о машине и человеке». Он первый понял, что введение фантастического приема необычайно выявит основные тенденции развития общества. Это он понял интуитивно. Занимаясь сугубо реалистическими проблемами, он решал их с помощью приемов фантастики. «Человек-невидимка» более резко отразил сущность английского мещанина, чем все уэллсовские нефантастические романы, вместе взятые. После него мало кто сомневался, что в общем спектре литературы фантастике по силам яркое освещение социальных тенденций. В этом суть дела. Не случайно за рубежом никто не считает Герберта Уэллса фантастом. А вот Жюля Верна считают, хотя он дал романтические образы.
Я. Значит, разделившись — условно! — на «уэллсовскую» и «жюль-верновскую» линии, фантастический жанр в таком виде и дожил до наших дней?
Б. В принципе да. Вот послушайте: наугад прочту абзац из Уэллса (он раскрыл лежащую под рукой книгу):
«...Рука, обмотанная цепью, прошла сквозь селенита, размозжила его, раздавила, как... конфету с жидкой начинкой. Он обмяк и расплескался. Можно было подумать, что я ударил по гнилому грибу. Его хилое тело отлетело ярдов на двенадцать и мягко шлепнулось. Я был очень удивлен. Никогда бы я не поверил, что живое существо может быть таким рыхлым! На миг мне было трудно поверить, что это не сон.
Потом опять все стало совершенно реальным и грозным...»
Разве не похоже на прозу Брэдбери? Помните, у того есть рассказ, где в лунную ночь в горах встречаются два человека, хотят поздороваться, но их руки проходят одна сквозь другую. Эти люди из разных миров, из систем с разной точкой отсчета времени. Но дело даже не в том, что Брэдбери логически «додумал» идею Уэллса. И стилистически он — писатель-«уэллсовец»...
А. В последние годы эти две линии фантастического жанра начинают, по-моему, сближаться. Медленно и осторожно сближаются. Тут не стоит опасаться ни аннигиляции, ни кровосмешения.
Я. Кто-то из зарубежных литературоведов назвал фантастов «сумеречными пророками человечества». Отбрасывая эпитет «сумеречный», нельзя ли сказать: фантастика непрерывно бомбардирует Землю логическими моделями возможного будущего?
А, Б (вместе). Нет, нет, нет, нет...
А. Нет. Чем выше уровень цивилизации, тем меньше остается у фантаста прав на пророчества. Жюль Верн мог еще закидывать удочки в будущее. В недалекое будущее. Но когда речь идет не о технологии, а о социальных перспективах, всякие художественные прогнозы — дилетантство. Ими должны заниматься только крупные ученые — историки, социологи, футурологи и т. д.
Б. Парадоксально, но фантастика не имеет почти никакого отношения к будущему, хотя и подготавливает человека ко времени железных чудес. Главная ее задача — в художественной форме переводить идеи науки на язык простого смертного.
Я. А как же «Туманность Андромеды», например?
Б. «Туманность Андромеды» — это отображение в художественных образах современных идей научного коммунизма. «Магелланово облако» Станислава Лема — тоже о настоящем. И наша повесть «Возвращение» с подзаголовком «Полдень. 22-й век» — вовсе не попытка напророчествовать. «Возвращение» — идеальное состояние человечества в наших недавних представлениях.
А. Когда-то я ужаснулся будущему, прочтя «451º по Фаренгейту». А потом неожиданно понял: да ведь Брэдбери пишет о настоящем! Об ужасе и беззащитности современного гуманитария перед движением науки и технологии, находящихся в руках мерзавцев.
Б. Или блестящая книга Айзека Азимова «Я, робот». Что это такое? Предвидение развития кибернетики? Модели людей с абсолютной совестью, не отягощенной первобытными инстинктами. Три азимовских закона роботехники каждый фантаст должен повесить у себя над письменным столом.

Я инстинктивно посмотрел туда, где над столом писательским висели отчеркнутые красным карандашом
ТРИ ЗАКОНА РОБОТЕХНИКИ
1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.
2. Робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону.
3. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму законам.
Из «Справочника по роботехнике»
56-е изд., 2058 год.

Я. Речь зашла о роботах. Не может случиться так, что со временем разборка мыслящего робота из вопроса технологического превратится в вопрос этический?
А. По нынешней морали, да. Но нельзя забывать, что мы вольно или невольно считаем роботов неизмеримо ниже себя. Установление «совместных контактов» с роботами — дело будущего.
Я. Фантасты разработали тысячи моделей машин времени. Представьте, что в вашем распоряжении — самая мощная машина. Куда бы вам хотелось слетать?
А, Б (не раздумывая). В прошлое!
Я. ?!
А. На десять-двенадцать тысяч лет назад! «Проверить» цивилизацию, заглянуть к майя, инкам, ацтекам...
Б. В древний Египет. В Финикию. Выяснить, прилетали ли на Землю существа из других миров.
Я. Хорошо, если бы машина была трехместной — попросился бы к вам в экипаж. Итак: в прошлое. Значит, ваши любимые писатели — историки?
А, Б. Любимые — Гоголь, Салтыков-Щедрин, Уэллс, Алексей Толстой, Ефремов, Брэдбери, Лем.
Я. Что вам больше всего нравится в фантастике?
А. Социальная глубина, реалистичность образов героев и выдумка.
Я. Над чем вы теперь работаете?
А. Сразу над двумя повестями. Пока можем сказать только их названия — «Гадкие лебеди» и «Новые приключения Александра Привалова».
Б. Зимой в журнале «Байкал» вышла повесть «Второе нашествие марсиан».
Я. Последний вопрос: ваши планы на будущее?
А, Б. Писать, писать, писать...
А. И еще — бороться с непониманием фантастики. Бытописатели без космического воображения делают вид, будто фантастика попросту не существует. Но те, кто чувствует ее огромные жанровые возможности — Тендряков, Гранин, Обухова, Соколова — все чаще обращаются к ней. Фантастика — пока еще гадкий утенок. У нее даже нет своего журнала. Но уже недалеко то время, когда на кино- и телеэкранах будут демонстрироваться ее фильмы, когда по радио будут звучать ее передачи. Когда у нее появятся свои историки и исследователи... В неказистом облике «гадкого утенка» уже явственно проступают черты будущего прекрасного лебедя. Дальнейшая трансформация неизбежна!
[Аркадий Стругацкий и др.] 
Два старта в кинофантастике: «Круглый стол» писателей
Советский экран (М.). — 1967. — № 18.

СТАРТ ПЕРВЫЙ
<...>
Аркадий СТРУГАЦКИЙ:
— Я пришел как писатель-фантаст к кинематографистам-фантастам. Картина мне понравилась. Каждая победа кинофантастов — это наша победа, их поражение — наше поражение. Не только из чувства простой товарищеской солидарности, но и из горячей заинтересованности в развитии советской фантастики в кино я всячески поддерживаю это начинание.
Если советская кинофантастика будет развиваться такими темпами — после печальной памяти «Планеты бурь» прошло шесть лет, — то, может быть, лет через шесть мы получим своих киноклассиков фантастики.

СТАРТ ВТОРОЙ
<...>
Аркадий СТРУГАЦКИЙ:
— А может быть, это картина-пародия? Может быть, смысл в том, что Роберт — копия своего создателя? А «родитель»-то — человек узкий, душевно небогатый. Есть такой тип в современном научном мире: знающий, даже талантливый в своей области человек, но презирающий эмоциональную сторону жизни.
Не пародия ли машина-Роберт, который начинает чувствовать свое несовершенство и пытается стать богаче своего оригинала?
Конечно, с точки зрения фантастики в фильме некоторая, что ли, неквалификация. Авторы «Роберта», так же как и «Стены», в фантастике — читатели. Усердные и доброжелательные, но читатели. Они еще не владеют материалом, давно разработанным в литературе этого жанра.
Так и неясно, зачем нужно было делать робота похожим на человека для полета на Вегу? Зачем вся эта драма машинной «эмансипации»?
Возможно, вся эта фантастика просто прием, «ширма», а главное в хитрой иронии: человеческая личность на уровне соседа Роберта по гостинице вполне может сойти за робота, а робот на уровне Роберта — за человека?
<...>
Ариадна ГРОМОВА:
— Все же жаль, что наши собратья по фантастике в кино работают без всякой консультации с литераторами.
Бывают же в военных фильмах консультанты!
Произведем, например, в «генералы от фантастики» Аркадия Стругацкого — пусть помогает.
(А. Стругацкий: «Согласен на ефрейтора и работать готов на общественных началах!»)
Аркадий Стругацкий
Первые впечатления
Бакинский рабочий (Баку). — 1967. — 15 окт.

В Баку находится известный писатель-фантаст А. Н. Стругацкий, автор написанных вместе с Б. Н. Стругацким популярных романов и повестей «Трудно быть богом», «Попытка к бегству», «Далекая Радуга». Наш корреспондент попросил его ответить на ряд вопросов.

Впервые ли вы в Баку? Понравился ли вам наш город?
Баку — прекрасный город. Особенно хороша приморская часть, район Коммунистической улицы, сада Революции. Не стану расхваливать бакинскую архитектуру, — впечатления слишком разнородны, но у города есть свое лицо. Баку сверху незабываем: «золотой муравейник»!..
Мне очень понравилась бакинская «толпа». Людей много, они ведут себя с южной непосредственностью и экспансивностью — шумят, часто поют, но все это добродушно и весело.
Бакинцы чувствуют себя хозяевами своего города. Не только Баксовет, но и сами бакинцы. Мне это нравится. На тихих улочках все еще очень патриархально: под открытым небом ставят раскладушки и отдыхают, пьют чай, играют в нарды и домино; на перекрестках — оживленно толкующие о чем-то группы. При всем при том Баку остается большим современным, культурным городом, столицей. Именно в парадоксальности этого сочетания вся прелесть.
Нигде я не пил такой вкусной воды с сиропом, такого отличного чаю. Это, конечно, мелочи, но и мелочи могут облегчать или портить жизнь.
Как бы то ни было, это впечатления двух дней, и, естественно, они ни в коей мере не претендуют на полноту и значительность. Но вот вам и нечто позначительней. Большое впечатление производит знаменитая бакинская многонациональность. Видишь — идет в обнимку стайка ребятишек и глядишь в глаза всех цветов: черные, карие, серые, голубые. Картина почти символическая.
Приехали ли вы в Баку по делу или просто так?
Я приехал на несколько дней — повидаться с моими коллегами, бакинскими писателями-фантастами. Надо вам сказать, что Баку — один из трех центров советской научной фантастики (два других — Москва и Ленинград). Здесь работает сильная группа писателей: Войскунский, Лукодьянов, Ибрагимбеков, Альтов, Журавлева, Бахтамов. Помимо всего прочего, это очень активная, очень инициативная группа. В ряде случаев она задает тон Москве и Ленинграду. Например, анкета, посвященная научной фантастике, составленная и распространенная бакинцами, подхвачена МГУ, ЛГУ, «Молодой гвардией».
Если существует теория научной фантастики, то она во многом делается в Баку. Интересны бакинские сборники фантастики. Кстати сказать, они еще более выиграли бы и ни в чем не уступали московским и ленинградским, если б был увеличен их объем и шире публиковались теоретические статьи. Это напрашивается. Небольшая работа Альтова об Уэллсе, помещенная во втором бакинском сборнике, привлекла общее внимание.
Каковы ваши рабочие планы?
Мой соавтор Борис Стругацкий не любит рассказывать о наших планах и мне не разрешает. Скажу по секрету, что мы работаем над повестью для юношества. Речь пойдет о становлении характера в трудных условиях. У нас закончены две повести: «Сказка о Тройке» и «Гадкие лебеди». Ведутся переговоры с издательствами.
Вы — член редколлегии подписной библиотеки научной фантастики. Что нового в ее работе?
Срок полномочий нынешней редколлегии истек. Мы подготовили оставшиеся пять томов пятнадцатитомника, и они выйдут один за другим в самое близкое время. Но принято решение продолжить издание, выпустить в течение 1968–1970 гг. еще десять томов. В связи с этим избрана новая редколлегия. Дело в том, что наша библиотека всемирной фантастики — первая в мире, столь широко охватывающая фантастику Востока и Запада, писателей всех направлений. Она пользуется заслуженным вниманием.

Из архива
Аркадий Стругацкий
Отзыв на повесть Александра и Сергея Абрамовых
«Глаза века»
(66 стр.)
Ни тема, ни сюжет, ни стилистика новой повести Абрамовых не вызывают никаких возражений. Повесть нуждается разве что в легкой и деликатной редакторской правке. И только одно-единственное обстоятельство вынуждает меня воздержаться от того, чтобы горячо рекомендовать ее в ближайший выпуск «Мира приключений» и далее — в именной сборник этих очень способных авторов.
А именно, в № 12 журнала «Москва» была опубликована повесть Л. Лагина «Голубой человек», в которой изображается ситуация, идеологически и технически совершенно аналогичная повести Абрамовых. Правда, у Лагина герой попадает в Москву 1894 года и принимает активное участие в создании первых социал-демократических организаций среди рабочих, встречается с молодым Лениным, подвергается аресту и т. д., но в целом звучание повестей Лагина и Абрамовых настолько унисонно, что совершенно необходимо поговорить с авторами, не найдут ли они для себя неудобным публикацию своей повести почти одновременно с повестью Лагина.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на рассказ Емцева и Парнова
«Сфера Шварцшильда»
(48 стр.)
Рассказ относится к разновидности собственно научной фантастики, весьма популярной несколько лет назад, разновидности, в центре внимания которой находится не психология и не социологическая проблематика, а поражающая воображение научно-техническая идея. Философский смысл рассказа, выраженный в названии, заставке и концовке, имеет скорее иллюстративный, нежели органичный для сюжета характер. Тем не менее подобные произведения, разумеется, имеют полное право на существование, тем более что они по-прежнему пользуются большой популярностью у юношества. Отход (временный, разумеется) авторов «Души мира», «Черного ящика» и «Возвратите любовь» от проблем философии, этики, социологии не должен нас тревожить.
Все же представляется, что перед опубликованием рассказа следовало бы внести в него некоторые изменения.
1. Прежде всего, разъяснить все-таки, что же произошло, в каком отношении находятся чудесные свойства «абсолютного» тела с гравитационной катастрофой. Здесь не психология и не бытописательство, и «теорией айсберга» обойтись никак нельзя.
2. Прочнее увязать маленькую душевную драму героя с его необдуманным поступком, который привел к катастрофе.
3. По-моему, идея прощупать исследуемое тело нейтринным пучком слишком тривиальна, чтобы герой нуждался в подсказке информатория. Ни к чему здесь информаторий.
Кроме того, есть ощущение, что рассказ несколько растянут и рыхловат. Не берусь анализировать причины этого ощущения, возможно, оно ошибочное. Пусть авторы посмотрят сами.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на повесть С. Жемайтиса «Дети океана»
(160 стр.)
Повесть удалась. Она необычайно привлекательна совершенно свежей, не встречавшейся еще в наших утопиях, новой интонацией, отличным гармоническим сочетанием беспечного веселья и лиризма, светлым счастливым колером, какой-то, я бы сказал, уютностью. Произведения, разрабатывающие тему освоения человеком Мирового океана, уже существуют, хотя их очень немного (напр<имер>, известный роман А. Кларка), однако Жемайтис нашел великолепный ключ к новой стороне этой проблемы: дружба человека с приматами моря, достойная великого гуманизма коммунистического мира.
Я без малейшего колебания рекомендую эту повесть для «Мира приключений», по тематике и исполнению она вполне соответствует выпуску в юбилейном году.
Однако редактору предстоит тщательно отредактировать ее, особенно следя за точностью употребления некоторых распространенных научно-технических терминов.
Кроме того, я рекомендовал бы автору отказаться от главы «Рассказ для детей». Дело в том, что легенда, рассказанная Харитой, производит неприятное банальное впечатление, как будто автор не сумел найти нужных образов и слов, и дельфины получились у него как некое племя дикарей в представлении посредственных романистов, специализировавшихся в прошлом веке на тропической экзотике.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
[Об интеллигенции]
Сразу договоримся: мы не социологи, а простые советские писатели. В разговоре о таком серьезном и сложном общественном явлении, как молодая интеллигенция нашей страны, мы можем исходить лишь из личных наблюдений и впечатлений и из самых общих соображений. Ни статистических, ни анкетных данных у нас практически нет. Не исключено поэтому, что наши высказывания не будут убедительны, а некоторые наши выводы окажутся даже ошибочными.
1. Что такое интеллигенция? Собственно, интеллигентность — понятие скорее мировоззренческое, нежели социологическое. Интеллигентный человек характеризуется прежде всего определенным отношением к окружающему миру, а потом уже принадлежностью к некоторой социальной прослойке. Грубо говоря, интеллигентность есть знание плюс стремление к знанию, в противоположность мещанству, которое есть в основе своей невежество плюс нежелание узнавать что-либо, лежащее за пределами узкого круга материальных вожделений. Поэтому существуют очень неинтеллигентные доценты и члены Союза писателей и вполне интеллигентные рабочие и колхозники.
Однако такой подход, как нам ясно, противоречит интуитивному представлению, бытующему у большинства читателей, и может вызвать путаницу. Поэтому мы будем говорить об интеллигенте как о творческом работнике умственного труда, причем ограничимся той частью интеллигенции, которая участвует в экономических, культурных и прочих усилиях государства творческой работой в НАУКЕ — ограничимся прежде всего потому, что именно научная интеллигенция, на наш взгляд, с наибольшей яркостью демонстрирует черты, характерные для всей современной молодой советской интеллигенции.
Что представляет собой современный интеллигент-научник?
а) Это человек массовый: современная научная интеллигенция — это армия в сотни тысяч работников.
б) Это человек коллективный: он работает в НИИ и лабораториях довольно обширными группами, зачастую — весьма многочисленными.
в) Это коммунист, инстинктивный и сознательный, в Марксовом смысле: идеальное общество для него — это общество, предоставляющее все возможности для творческой работы, огромные массы духовной пищи и полную информацию.
г) Это гражданин: он остро переживает все явления внутренней и внешней политики своей страны.
д) Это скептик и революционер: он ненавидит застой и рутину, он беспощаден к дураку и всякий авторитет склонен пробовать на зуб.
Как и рабочий класс, как и крестьянство, научная интеллигенция представляет собой вполне определенную производительную силу нашего общества, что задается современной ролью науки как производительной силы. Эта группа имеет свою психологию, свои духовные и материальные запросы, своих глашатаев в мире литературы и искусства. Она испытывает влияние других социальных групп, сама влияет на них и не отграничена от них резко. Не защищена она и от влияния мещанской идеологии: фигура хорошего работника, но мещанина и прохвоста, столь же нередка среди научных интеллигентов, как и, скажем, среди рабочих и служащих.
2. Современная массовая научная интеллигенция представляет собой явление, еще невиданное в истории, и, может быть, есть смысл рассматривать ее как следующую ступень в развитии общества к коммунизму, как самый передовой, самый развитый, самый революционный отряд советского общества, вобравший в себя и вбирающий непрерывно все лучшее, что есть в других трудящихся классах. Если мы согласимся с тем, что мещанское, буржуазное мировоззрение, питаемое самыми низкими биологическими и социальными инстинктами, действительно представляет угрозу для коммунизма, то научная интеллигенция может служить неким приближением к человечеству будущего, а отношение ее к миру, труду, культуре — моделью отношения к этим категориям коммунистического человека. Отсюда вытекает необходимость воспитывать в каждом члене современного общества черты, присущие интеллигенту.
Будем говорить откровенно: для этого делается еще слишком мало. И мы не знаем, что нужно сделать, чтобы исправить положение. Вероятно, начинать нужно с образования, потому что опыт показывает, что образование лежит в самой основе воспитания. В образовании же все начинается с педагога, с учителя. Государству следует выдвинуть и всячески — материально, морально, законодательно — поддерживать тезис: педагог является главным лицом в стране, педагогу — всяческое материальное стимулирование, партийно-административный аппарат отвечает прежде всего за школу, а потом уже за все остальное, в том числе и производство. Это первая половина проблемы. Вторая половина — фигура самого педагога. Уровень квалификации и интеллигентности педагога в массе должен быть доведен до уровня передового научного интеллигента. Интеллигент — лучший, идеальный образец работника воспитания: с огромным кругозором, сомневающийся, ищущий, насмешливый и внимательный, более всего любящий свое дело и потому хорошо защищенный от инстинктивных порывов, достаточно знающий, чтобы правильно выбирать основные принципы жизни, и достаточно умный, чтобы не превращать эти принципы в догму в изменившихся условиях.
Воспитание воспитателей — проблема не только очень сложная, это проблема, требующая для своего решения многих лет последовательной и упорной работы. Для ее решения потребуются десятки лет, огромные средства и все новейшие достижения психологии, педагогики, социологии. Воспитание человека всегда было великим ИСКУССТВОМ, со своими шедеврами и со своими гениями, вроде Ушинского, Корчака и Макаренко. Теперь задача сводится к превращению искусства в НАУКУ, и решать эту задачу надо начинать уже сейчас.
Всем очевидна роль средств массового воспитания: литературы, кино, телевидения. Недоучкам, трусам, серым людям здесь не место. Здесь тоже нужны настоящие интеллигенты.
3. Для человека с широким кругозором и с психологией, наименее тронутой мещанской заразой, то есть для интеллигента, особенно молодого, авторитета места не существует. Он чутко улавливает любую фальшь и любую алогичность плохо убежденного или серого «власть имущего» и в лучшем случае потихоньку посмеется, а в худшем — разочаруется, плюнет, пойдет на скандал. Для научной интеллигенции реален только авторитет знания, увлеченности работой, подкрепленный постоянной готовностью отстаивать свои принципы хоть перед господом богом. Начальник, обосновывающий отказ от своих принципов или необходимых действий ссылками на туманные соображения или на указания свыше, возможно, и не будет осужден научной молодежью (она охотно соглашается, что ничто человеческое нам не чуждо), но авторитетом пользоваться не будет никогда. Начальник, потерпевший поражение от вышестоящего дурака, может рассчитывать на солидарность научников-подчиненных, если они уверены в его принципиальности.
Вообще солидарность и принципиальность, взаимопомощь и взаимная поддержка свойственны научной интеллигенции в очень большой мере. Научники интуитивно и сознательно упражняют эти черты: достаточно обратить внимание на массовость участия интеллигенции в разного рода рискованных туристических экспедициях, а также на то обстоятельство, что свыше 90 % альпинистов, адептов самого опасного вида спорта, составляют физики и математики. Вероятно, «преодолевая себя» в экспедициях и восхождениях, научник подсознательно решает вопрос: «что есть я для моих товарищей?»
4. Интеллигент, самый жадный потребитель духовной пищи, как никто другой нуждается в информации. Он отлично понимает, что общедоступность информации является необходимым условием развития передового общества и формирования Человека Воспитанного. Оправданность суждений, здоровое критическое отношение к действительности, готовность к устранению пакостей и недоделок — все это в большой степени зависит от возможности вооружиться наиболее полной информацией. Мало того, перекрытие каналов информации оскорбляет, как выражение неоправданного недоверия. Именно здесь — источник нигилизма, порожденного как информационным вакуумом, так и обидой. Нигилизм вместо здорового скептицизма, вырастающего на большом знании и подвигающего к действию, а отсюда пренебрежение общественной работой, неприязнь к администрации, насмешливое отношение ко всяким попыткам организации для поддержки массовых общественных движений. Это можно наблюдать у молодого интеллигента довольно часто. И еще одно, очень важное: там, где нет информации, возникает и наливается мощью слух. Самый недостоверный, глупый, порой чудовищный, но он заполняет сосущую пустоту в картине действительности, ту пустоту, которую должна была заполнить информация.
5. В образе мыслей и в образе жизни интеллигенции много такого, что настраивает против нее обывателя и мещанина. Это естественно, так было и будет до тех пор, пока остаются обыватели и мещане, которым непонятно (= враждебно) все, что выходит за пределы примитивных представлений о целях жизни и сущности человека. В отсталых слоях населения бытует миф о тунеядстве интеллигенции (этот миф, как это ни гнусно, поддерживается, бывает, даже молодежной прессой) и о бешеных ее заработках: «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает». Есть еще люди, воспринимающие слово «интеллигенция» как ругательство, есть еще немало любителей повздыхать о нигилизме и неустойчивости интеллигенции. Когда эти любители заявляют, что в мире идет беспощадная идеологическая борьба, они не без умысла закрывают глаза на тот факт, что вовсе не научная интеллигенция является проводником враждебной марксизму идеологии и что идеологическая борьба — это не мордобой на ринге. Наша научная молодежь есть могучая созидательная и революционная сила. Фронт идеологической борьбы проходит не по государственным границам, а внутри каждого из нас. Сомнения, критическое отношение, стремление к непрерывному расширению кругозора — это не капитулянтство перед буржуазной идеологией, а оружие борьбы за новую коммунистическую культуру, которая впитает в себя все лучшее, что создано и создается на нашей планете в этой области. Между тем находятся кретины, дошедшие в своей ненависти к интеллигенции до того, что обзывают ее «духовными власовцами». Находятся «начальнички», которые закрывают выставки. Находятся «серые», которые панически боятся, как бы чего не вышло из стремления научной молодежи к новым знаниям, к большой культуре. Но для каждого, кто верит в неизбежность коммунизма, ясно, что история оставит за бортом всех этих обывателей и воинствующих мещан — уже просто потому, что коммунистическое общество есть общество, состоящее из творцов и исследователей.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на второй вариант рассказа
Емцева и Парнова «Сфера Шварцшильда»
(43 стр.)
Во втором варианте рассказ в значительной степени освободился от совершенно излишних сюжетных отклонений в «бытовизм», более отчетливо проступила интересная мысль о возможности в будущем жестких связей между грандиозными явлениями природы и игрой эмоций разумного индивида. Полагаю, в таком виде рассказ может быть опубликован в «Мире приключений».
Может быть, следовало бы пояснить для непосвященных понятие «гравитационный коллапс» — это можно сделать сноской.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на рассказ Фирсова «Алмаз»
(41 стр.)
Рассказ написан грамотно, вполне литературно. И тем не менее впечатление он производит не вполне благоприятное. Вполне владея техникой изложения, автор все же не вполне осилил другую, не менее (или более) важную сторону литературы: то, что называется, кажется, драматургией.
1. Все ситуации, весь сюжет рассказа на редкость банальны.
а. Лавров уверен, что алмазы есть; Миронов уверен, что алмазов нет; Сокольский считает, что даже если алмазы есть, искать их опасно. Стоит ли читать сорок страниц, чтобы узнать, кто был прав?
б. Американец Фостер терпит аварию в рекламном полете, Лавров идет его спасать. Большое ли эмоциональное и умственное напряжение требуется от читателя, чтобы сразу понять, чем все закончится?
2. В то же время весь антураж в рассказе крайне необязателен, случаен (в дурном смысле).
а. Фостер терпит крушение от попадания бродячего метеора. Автору хочется, чтобы необходимость крушения проистекала от рекламной шумихи. Но метеору-то наплевать, рекламный полет или нет.
б. Фостер заползает умирать как раз туда, где это более всего удобно автору: в алмазные россыпи. Неприятности американца да пойдут на пользу советской науке!
в. А что было бы с алмазами, если бы спасать Фостера поехал не паинька Лавров, а бяка Миронов? Страшно подумать, что стало бы с рассказом!
И т. д. и т. п.
Полагаю, автору надо решительно отмежеваться от твердокаменных канонов серой литературы. Писать он может, и если ему удастся развязать воображение, мы можем ожидать от него хороших вещей.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на повесть А. Громовой
«Мы одной крови — ты и я!»
(316 стр.)
Новая повесть Ариадны Громовой не раскрывает потрясающие перспективы и сияющие дали, не разоблачает скрытые в грядущем угрозы, не анализирует состояние общества и тенденции, связанные с этим состоянием. Она гораздо более камерного типа, нежели «В круге света», «Глеги», «Поединок с собой». По содержанию она посвящена довольно частному аспекту большой проблемы взаимодействия между человеком и природой, а по сути является выражением страстного и очень личного протеста против жестокости некоторых наших обезьяноподобных современников в отношении «младшей братии», сожителей человека по планете.
У интеллигента — а современный интеллигент может по праву называться цветом и совестью современного общества — возможны разные взгляды на животный мир вообще и на домашних животных в частности. Интеллигент может относиться к животным с любовью и уважением, видеть в них действительно «младших братьев», нуждающихся в сочувствии, помощи, защите, заботе и т. д. Интеллигент может относиться к ним утилитарно, т. е. видеть в них «вещи», отданные человеку в пожизненное и бесконтрольное пользование в силу интеллектуального превосходства. Но каких бы взглядов ни придерживался интеллигент, он всегда будет гневно опровергать «право» человека на жестокость и тиранию в отношении животных — либо из любви к животным, либо из чувства социальной защиты, ибо, как правильно отмечает Громова, жестокость к животным есть верная дорога к оскотинению, к моральной деградации, к деинтеллектуализации.
Герой повести любит животных самозабвенно, преданно и нежно. Любовь, как известно, творит чудеса. У героя она выявляет гипнотические или парапсихологические свойства, которые позволяют ему вступить в эмоциональный, а в некоторых случаях и в конкретно-информационный контакт с животными. В этой части повесть написана живо, увлекательно, художественно достоверно. Далее, однако, герой начинает пытаться осмыслить все происшедшее. И вот здесь у Громовой кончается художественная литература и начинается публицистика. Диалоги героя с единомышленниками и противниками, рассуждения героя, внутренние монологи героя являются, по сути, изложением некоей продуманной и хорошо аргументированной позиции автора, причем изложение это частенько сбивается на общие места, банальности, и только неизгладимая эмоциональная печать — страстные любовь и ненависть, которыми проникнуты эти страницы, — дает возможность прочитать эту часть повести до конца.
Впрочем, нельзя быть уверенным в том, что и эта часть не будет интересна и полезна юному читателю. К сожалению, пропаганда доброты к животным у нас очень не на высоте, а в художественной литературе она сводится, как правило, к сюсюканью и назиданиям. Настоящий человеческий гнев редко, очень редко звучит в связи с этим вопросом, и потому не представляется возможным настаивать на том, чтобы Громова убрала публицистику из своей повести. Но поработать над публицистической частью все-таки, вероятно, стоит.
Есть смысл и пересмотреть кое-что в образе героя. Любовь и сострадание к животным только патологически может сочетаться со злобной неприязнью к пищащим больным человеческим детенышам. Доброта к слабости — это везде доброта к слабости, поэтому как-то следует выправить отношение героя к семье своей сестры, да и вообще хорошо бы привести в равновесие восторженно-умиленный стиль, принятый автором при разговоре о котах, с насмешливо-отчужденным отношением к детям. Детям тоже живется нелегко в мире эгоизма и жестокости, автор отлично это понимает, раз уж показывает страшное семейство Пестряковых, но показать это художественно он (она) не удосужился.
А в общем, повесть удалась. И вполне заслуживает опубликования.
Аркадий Стругацкий
[О книгах И. Ефремова]
Первые же книги И. А. Ефремова — сборники рассказов «Пять румбов» и «Встреча над Тускаророй» — имели непреходящее значение для развития отечественной научной фантастики. Неизменной популярностью пользовались и последующие его работы: «На краю Ойкумены», «Звездные корабли», «Путешествие Баурджеда». Но настоящим открытием, потрясшим советское и мировое общественное мнение, явилась его коммунистическая утопия «Туманность Андромеды». Можно без преувеличения утверждать, что этот роман стал образцом и родоначальником всей нашей современной научно-фантастической литературы. Он воплотил в себе многие характернейшие черты литературы социалистического реализма: революционную философию, дерзость высокой мысли, исторический оптимизм, богатство и гибкость воображения. Впрочем, значение романа не сводится к чисто литературному. Являя собой истинно художественное воплощение идей научного коммунизма, он триумфальным маршем прошел по всей планете (переведен в 23 странах общим тиражом в многие миллионы экземпляров) и сделал для пропаганды коммунистических взглядов за рубежом едва ли не больше, нежели вся остальная современная литература. Получил признание и экспериментальный роман «Лезвие бритвы», в котором впервые появился романтический герой, советский ученый, активно борющийся за переустройство мира, вооруженный всей мощью современных научных знаний и современной коммунистической идеологии. Популярность произведений Ефремова в нашей стране и за рубежом не случайна. Ею он обязан своей гигантской эрудиции специалиста-ученого, широчайшему кругозору марксиста-философа и социолога, необычайному таланту рассказчика и поразительному размаху воображения. В настоящее время И. А. Ефремов работает над новой повестью, посвященной обличению олигархической, империалистической государственной системы.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
[Предисловие к «Возвращению» и «Трудно быть богом»]
Фантастику часто называют литературой мечты. Мы не согласны с этим определением, оно кажется нам слишком узким, ограничивающим возможности фантастики как рода литературы. Опыт крупнейших писателей мира, обращавшихся к фантастике, таких как Гоголь, Свифт, Уэллс, Бальзак, Франс, приводит нас к выводу, что фантастика ставит перед собой те же цели, что и художественная литература вообще. Она отражает действительность в образах, правда, довольно специфическими средствами. Было бы ошибкою считать, как это делают иногда литературные критики и читатели, что задачи фантастики ограничиваются только изображением перспектив научно-технического развития, или изображением общества далекого будущего, или изображением различного рода фантастических приключений. Неправильно поэтому ожидать от фантастики того же, что и от научно-популярной литературы, и уж совсем неверно видеть в писателях-фантастах пророков и оракулов.
Предлагаемая здесь читателю повесть «Возвращение» может быть воспринята как серьезная попытка авторов проникнуть взглядом в будущее человечества и предсказать это будущее. На самом деле это совершенно не так. Мы писали эту повесть давно, несколько лет назад, но уже тогда нам было ясно, что реальное будущее должно быть несравненно более сложным, более противоречивым и более чуждым нашим современникам. Поэтому мы даже не пытались передать этой сложности и этой чуждости. Мы ставили перед собой куда более скромную задачу: изобразить мир, в котором мы хотели бы жить и работать, мир, населенный людьми, которых мы знаем и любим, мир, начисто лишенный того, что мы презираем и ненавидим. И независимо от того, удалась нам эта попытка или нет, мы и сейчас считаем, что попытка эта имела смысл, как всегда имеет смысл утверждение идеала, пусть даже недостижимого, но придающего силы и смысл жизни.
Идея второй повести, «Трудно быть богом», представляется нам гораздо более сложной, и нам не хотелось бы в предисловии навязывать читателю свое понимание странной судьбы Руматы Эсторского, героя этого произведения. Тем более что опыт обсуждений этой повести читателями показал, что возможны разные и в какой-то степени равнооправданные толкования ее. Во всяком случае, читатель волен рассматривать ее как иллюстрацию высказанного выше тезиса о большой сложности и противоречивости и о грандиозных задачах мира возможного будущего.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
По поводу «перекоса»
21 марта «Известия» опубликовали статью О. Гурского, Д. Воронкова, Э. Михеева, критикующую состав подписной «Библиотеки современной фантастики» (БСФ), издаваемой «Молодой гвардией». Статья озаглавлена: «Издание с перекосом», и, насколько мы поняли, авторы статьи усматривают «перекос» издания в том, что в БСФ «...обильно представлены так называемые антиутопии и фантастика — предупреждения», «...что редколлегия «Библиотеки» поступает ошибочно, заполняя один том за другим лишь такого рода антиутопиями и предупреждениями».
Напомнив мимоходом, что антиутопии и романы-предупреждения являются весьма распространенным в современной литературе художественным инструментом изучения и критики опасных тенденций капиталистического общества, посмотрим, так ли уж ошибочны действия редколлегии.
По замыслу издательства и редколлегии главная задача БСФ состояла и состоит в том, чтобы ознакомить советского читателя с мировой фантастикой послевоенного двадцатилетия, представить ему лучшие образцы творчества прогрессивных зарубежных писателей-фантастов с мировым именем. Задача эта кажется нам чрезвычайно важной и благодарной, и мы думаем, что постановка такой задачи не может встретить возражений ни у одного культурного человека в нашей стране. И не только потому, что творчество прогрессивных зарубежных писателей входит в фонд мировой культуры, без освоения которого, по мысли Ленина, невозможно стать настоящим коммунистом, но и потому, что эти писатели предстают перед нами как самые беспощадные и точные критики буржуазного строя, буржуазной идеологии, прекрасно знающие материал и потому особенно убедительные. Уже сейчас в БСФ именными томами представлены К. Абэ, А. Азимов, Р. Брэдбери, А. Кларк и Дж. Уиндем. Кроме того, многие писатели Запада представлены отдельными рассказами, вошедшими в два тома-антологии. Удельный вес и значимость представленных писателей полностью соответствуют их реальному месту в мировой фантастической литературе на сегодняшний день. Это — писатели с мировым именем, писатели, прогрессивно мыслящие, наши союзники в борьбе против буржуазной идеологии. Таким образом, задача, правильно поставленная редколлегией, до сих пор выполнялась вполне последовательно, и ни о каком «перекосе», на наш взгляд, не может быть и речи — просто авторы статьи, по-видимому, произвольно истолковали эту задачу. Они решили, что БСФ — это по замыслу «Библиотека, главным образом, романов о будущем». (Между прочим, создание такой подписной библиотеки представляется нам тоже весьма плодотворной идеей, хотя эта библиотека современной утопии должна, конечно, основываться совсем на иных принципах, нежели БСФ.)
Но беда авторов статьи не только в том, что они ошибочно истолковали задачу БСФ. Они, кроме того, ошибочно, как нам кажется, оценивают опубликованные произведения западных фантастов. Исходя из мысли, что фантастика есть по преимуществу литература, описывающая мир будущего, они следуют логической цепочке: фантастика должна описывать мир будущего; мир, описанный, скажем, фантастом Брэдбери, ужасен; следовательно, Брэдбери представляет себе будущее ужасным, а потому «отнюдь не помогает увидеть истинное и великое будущее человечества». Ошибочность исходной мысли авторов очевидна: фантастика никогда не являлась по преимуществу литературой, описывающей мир будущего, более того, у самых значительных зарубежных писателей она почти никогда не бывает такой литературой. Фантастика Брэдбери — не о будущем. Она рассматривает некоторые ужасные тенденции СОВРЕМЕННОГО, повторяем, СОВРЕМЕННОГО американского общества под увеличительным стеклом, и, естественно, она не помогает увидеть будущее так же, как не помогают его увидеть лучшие произведения Фолкнера, Хемингуэя, Сэлинджера, так же, к слову, как не помогают увидеть будущее прославленные «Борьба миров» и «Человек-невидимка», «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», «Война с саламандрами» и «РУР».
Далее, в своей оценке авторы исходят из тезиса, что фантастика «призвана выражать и УТВЕРЖДАТЬ идеи того социального строя, который представляет». Этот тезис, верный для социалистической фантастики, является, на наш взгляд, совершенно неверным для фантастики капиталистических стран, о которой идет речь. Прогрессивная зарубежная фантастика, как и вся прогрессивная зарубежная литература, выражает и утверждает идеи, ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ идеям своего социального строя: идеи гуманизма, мира и демократии. Абэ, Брэдбери, Кларк и другие прогрессивные писатели, работающие в условиях капиталистического строя, отрицают, а не утверждают идеи этого строя, подобно тому, как Н. Г. Чернышевский, писавший в условиях самодержавия, отнюдь не утверждал, а отрицал монархические идеи. Создается впечатление, что авторы статьи понимают «утверждение идей социального строя» несколько упрощенно: раз у западного фантаста «капиталистические порядки порой распространяются... не только на будущее нашей планеты, но даже и на иные космические миры», значит данный автор утверждает идеи капитализма. Однако такое представление, на наш взгляд, не заслуживает серьезного рассмотрения.
Упрощенно, как нам кажется, понимают авторы статьи и термин «исторический оптимизм». По их мнению, БСФ недостаточно полно отражает «ведущую роль фантастики исторического оптимизма». С этим тоже нельзя согласиться. Брэдбери, Уиндем, Абэ в своих произведениях порой ставят человечество в чрезвычайно тяжелые обстоятельства, но каждый раз они подчеркивают: нет во Вселенной и в обществе таких сил, которые сломили бы разум, культуру и тягу к добру. На наш взгляд, именно эта уверенность в неистребимости лучшего, что есть на нашей планете, и составляет дух и букву исторического оптимизма, и именно эта уверенность красной нитью проходит через опубликованные тома БСФ.
Таким образом, основные претензии авторов статьи к БСФ и ее редколлегии являются, по-видимому, результатом ошибочного понимания задач БСФ, излишне узкого взгляда на сущность фантастической литературы и некоторых чрезмерно упрощенных теоретических представлений.
«Молодая гвардия» задумала и осуществляет чрезвычайно важное и ответственное дело. Первая в мире «Библиотека современной фантастики», охватывающая все страны Востока и Запада, где существует развитая фантастическая литература, — это культурное явление не только общесоюзного, но и международного значения, — хотя бы уже потому, что свидетельствует: все лучшие прогрессивные писатели мира в одном ряду с советскими писателями выступают против войны, против фашизма всех мастей, против буржуазной идеологии. Советская читательская общественность совершенно правильно поняла и оценила эту выдающуюся работу коллектива «Молодой гвардии», и появление статьи «Издание с перекосом» не может не вызвать естественного недоумения.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на повесть Ф. Пола и С. Корнблата
«Адвокат-гладиатор»
(«Gladiator-at-law», 171 стр., англ. яз.)
Повесть «Адвокат-гладиатор» принадлежит к довольно обширному разделу англо-американской фантастики, вплотную примыкающему к произведениям типа драйзеровской трилогии. Иными словами, сюжетные линии их основаны не на приключениях в иных пространствах и в ином времени, не на причудливых и гротескных социологических построениях, не на осложнениях, вызванных грандиозными и невиданными научно-техническими открытиями, а на изображении вполне современного, лишь слегка утрированного незначительными фантастическими допущениями, порядка вещей в царстве гигантских монополий, большого бизнеса. Таковы, напр<имер>, повести Ш. Мида «Восковой шар», Г. Р. Диксона «Чужак с Арктура» и т. д. Смысл этого раздела западной фантастики лежит, очевидно, не в попытках философского и социологического осмысления тенденций современности, но и не в чисто развлекательном фантазировании, а в прямом описании современного капиталистического общества.
Содержание «Адвоката-гладиатора» сводится к свирепой конкурентной борьбе между могущественной строительной компанией и еще более могущественной организацией финансовых тузов, уже подчинившей себе, по сути, все современное общество. Борьба эта, как и в нашем реальном мире, ведется всеми законными и незаконными способами, начиная с апелляций к юридическому праву и биржевой игры и кончая подкупом полиции, наймом бандитских шаек и психохирургическими операциями над похищенными соперниками. Все это происходит на фоне почти реальной, ярко изображенной Америки банковских контор, трущоб, резкого разделения населения на безработных отщепенцев и клерков (рабочего класса у Пола и Корнблата, как и у многих других западных фантастов, нет), Америки наркотиков и противоестественных развлечений, исполинской детской преступности и продажности всех и вся. В этом отношении повесть, вероятно, заслуживает опубликования, хотя герои (владельцы и юристы строительной компании) ведут войну со злодеями (финансовыми магнатами) из чисто филантропических соображений, намереваясь в случае победы осчастливить человечество деятельной, яркой, разносторонней жизнью, выведя его из трущоб, куда загнана большая часть населения. Победа одержана (в грандиозной биржевой афере), злодеи со злости взрывают себя атомным зарядом. Повесть читается с интересом, во всяком случае она лучше, на наш взгляд, нежели «Операция “Венера”» тех же авторов, написанная примерно на ту же тему. И тем не менее, перевернув последнюю страницу, испытываешь некоторое разочарование. Дело не только в том, что рецензент, как и большинство рядовых наших читателей, решительно неспособен разобраться в кажущихся ему сложными махинациях воротил-бизнесменов и перипетиях биржевой ситуации, которым посвящена значительная часть повествования. Правила биржевой игры можно было бы, вероятно, как-то объяснить в предисловии. Самое главное — каким-то наивным архаизмом пропитана сама схема: одинокие честные люди, у которых злодеи украли богатство, борются гордо и одиноко чуть ли не со всеми сильными мира сего, чтобы вернуть это богатство и облагодетельствовать человечество. Есть в этом что-то от романа Лондона «Сердца трех».
Мне представляется, что прежде чем решить вопрос о переводе и издании «Адвоката-гладиатора», следует тщательно прорецензировать две другие вещи тех же авторов: «Торговцы космоса» и «Обыщи небо», которые представляются мне теперь, после ознакомления с «Гладиатором», самыми лучшими произведениями Пола и Корнблата. Пусть редакция сравнит все три вещи и выберет лучшую. В том же, что Пола и Корнблата следует непременно представить в «Молодой гвардии», я не сомневаюсь.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на роман Е. Войскунского и И. Лукодьянова «Плеск звездных морей»
(515 стр.)
Новый роман Войскунского и Лукодьянова посвящен предыстории выхода коммунистического человека в глубокий космос, за пределы Солнечной системы. Роман предваряется двумя «прелюдиями». Первая представляет собой рассказ о неандертальце, решившемся выйти из привычных лесов и углубиться в неизведанные пугающие степи. Вторая прелюдия — это небольшая повесть, действие которой происходит в некой европейской стране накануне Возрождения. Герой этой повести, авантюрист и придворный одного из католических государей, отваживается на выход в океан, туда, где еще не появлялись паруса моряков. Авторы прослеживают известную преемственность: выход из лесов в степи на заре разума, выход в открытый океан в эпоху развития торгового капитала и, наконец, выход в межзвездные пространства в коммунистическом будущем. Извечен и неизменен инстинкт, который гонит человека на риск в неизведанное, утверждают авторы, но инстинкт этот должен быть подкреплен чем-то «рациональным»: у неандертальца это — животный голод; у купцов средневековья — стремление к наживе; у коммунаров XXI века — жгучая потребность помочь братьям по разуму, попавшим в беду. К сожалению, эта мысль ясно и отчетливо выражена только в самом романе, тогда как в обеих «прелюдиях» она слишком затушевана привходящими обстоятельствами, особенно во второй.
Вероятно, в рецензии нет необходимости подробно пересказывать содержание романа, оно достаточно сложно и разнообразно. Сюжет же сводится к истории жизни летчика-космонавта, всю жизнь мечтавшего вырваться в бездонные просторы «звездных морей». Он ходит в рейсы Земля — Луна, он любит и теряет любимую, он летает к Венере и к Юпитеру, он спорит с противниками межзвездных перелетов и с самим собой, он уходит из космоса и становится колонистом на Венере, он как будто уже и отказывается от своей мечты ради светлого счастья, которое дается семьей и нужной работой, но мечта все равно в нем, не расстается с ним, только таится, дожидаясь своего часа. Вот уже и создан фантастический корабль, который может понести человека в звездные моря, но экономика Земли еще не подготовлена к такому напряжению. Не он, Улисс Дружинин, полетел к звездам, полетели другие, его друзья и ученики, но это не принесло горечи разочарования: все-таки он коммунар, человек будущего. Он передал эстафету своей мечты человечеству, и мечта осуществилась. Стартом первого звездолета заканчивается роман.
Следует сразу сказать, что роман получился. В советской фантастике появилось еще одно талантливое произведение о коммунистическом будущем, яркое, светлое, оптимистическое — и вместе с тем проблемное в лучшем смысле этого слова, всеми своими положениями связанное с нашим трудным и героическим настоящим, со сложными судьбами, с интересными мыслями, с целой галереей добротных человеческих образов, ненавязчиво наполненное остроумными и жизненными деталями быта, социологии, морали, этики. Главный герой — сильный, целеустремленный, беспокойный космический пилот. Гениальный математик, своеобразный Эйнштейн 21-го века, выворачивающий наизнанку современные ему представления о природе пространства—времени. Тяжеловесный и насмешливый конструктор космических кораблей. Столетний специалист по межзвездной связи, помнящий наше время, рассказывающий горько-насмешливые притчи. Первая любовь героя, порывистая, отчаянная, совершившая из ложно понятого чувства долга ошибку, которая разрушила ее личную жизнь... И еще несколько других героев, достоверных, живых, управляющих жизнью своего века и жизнью романа на основе новой коммунистической морали и психологии. Авторы не идеализируют созданный ими мир будущего (он и не нуждается в идеализации). Они показывают свирепую борьбу мнений, решения во имя блага человечества, из-за которых страдают судьбы отдельных людей; и даже «едоки» еще сохранились в этом прекрасном мире, тунеядцы, прожигающие жизнь от бесталанности и зависти. Но детали эти необходимы и поучительны и только придают вес воспитательному значению романа. Как часто, читая утопические произведения, думаешь о проблемах, которые занимают героев: «Мне бы ваши заботы, господин учитель!» Роман Войскунского и Лукодьянова такой мысли не вызывает. Заботы его героев воспринимаются как настоящие, тревожные и жизненные заботы. Это тоже большое достоинство «Плеска звездных морей». И это при всем том, что читателя не покидает радостное ощущение настоящего и искреннего оптимизма, которым роман пропитан.
Не обошлось в романе и без недостатков. Не останавливаясь на мелочах, считаю долгом отметить один: в основе основ проблематики, поставленной авторами перед человечеством будущего, лежит проблема перенаселения. Нам, конечно, хорошо известно, что такая проблема рано или поздно перед человечеством встанет, и нам, конечно, решительно неизвестно, как она будет разрешена. Известно, впрочем, одно: решаться она будет не за счет переселения излишков населения на другие миры. Думать так наивно, даже, вероятно, неграмотно. Однако в романе эта проблема не нужна по совсем другой причине, ничего общего с конкретным будущим не имеющей. Главная помеха в том, что эта проблема затемняет, стушевывает основной конфликт: между высоким интуитивным стремлением к звездам, с одной стороны, и «ползучим» рационализмом — с другой. Проблема перенаселения просто не нужна, она искажает социологическо-психологическую картину мира, в ней изображенного. Я бы посоветовал авторам оставить эту проблему нашим потомкам, а все внимание отдать упомянутому вечному конфликту, умный взгляд на который столь полезен молодому современнику.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов
С. Гансовского «Три шага к опасности»
(347 стр.)
Сборник составлен из тринадцати рассказов, написанных в разное время (в течение последних пяти лет), большинство их было опубликовано в различных периодических изданиях.
Тематическая палитра сборника весьма широка. Мы находим здесь и антикапиталистический и антимещанский памфлет («Доступное искусство», «Три шага к опасности», «Но если...»), и антифашистский рассказ («Демон истории», «Дом с золотыми окошками»), и юмористические рассказы («Операция», «Электрическое вдохновение»), и рассказы о судьбах удивительных открытий и научных идей («Мечта», «Ослепление Фридея», «Полигон», «Восемнадцатое царство»), и рассказ о завоевании иных миров («Спасти декабра!»), и рассказ о первобытных людях («Идет человек»). Все эти рассказы объединяет одно ценное свойство: они так или иначе связаны с самой современной, даже злободневной проблематикой. Даже такой далекий, казалось бы, от сегодняшней действительности рассказ, как «Спасти декабра!», призывает к бережному отношению к природе, к «меньшим братьям человека».
Не все рассказы равноценны по своему художественному уровню. Рассказ «Идет человек» не вызывает ощущения свежести, явно подражателен и к тому же изобилует фактическими погрешностями. Растянут и традиционен рассказ «Восемнадцатое царство», то же относится и к «Ослеплению Фридея». Как бы то ни было, «Идет человек», по нашему мнению, следует исключить из сборника.
Лучшими в сборнике — как по идее, так и по исполнению — нам представляются точно нацеленные и точно, без излишеств написанные рассказы «Демон истории», «Спасти декабра!», «Доступное искусство», «Полигон», «Дом с золотыми окошками». Именно они определяют уровень сборника и составляют его идейно-художественную основу. Заметим в скобках, что ценность «Демона истории» определяется не только его марксистской идейной направленностью (подчеркнуто марксистское положение об объективной детерминированности исторических процессов), но и тем, что автор для воплощения этой идеи воспользовался фундаментальнейшей работой по истории фашистской Германии (Ширер, «Расцвет и падение Третьего Рейха»).
Если исключить рассказ «Идет человек» и доработать [не указано, что именно] (сократив и введя какие-нибудь неожиданные, нетрадиционные повороты сюжета), можно считать, что сборник будет хорошим подарком молодому читателю фантастики.
По нашему мнению, следовало бы изменить название сборника. «Три шага к опасности» излишне перекликается с названиями как сборника «Шаги в неизвестное», так и сборника «Шесть гениев».
Аркадий Стругацкий
Рецензия на утопический роман Питера Джорджа «Командир Первый»
(Peter George «Commander — 1», англ. яз., 222 стр.)
Содержание романа.
В начале 1965 года по тайному приказу Мао Цзедуна Китай приступил к подготовке провокации, имеющей целью вызвать ядерное столкновение между СССР и США. Мао рассчитывал, что эти державы взаимно истребят друг друга, и тогда он завоюет мировое господство. Располагая всего четырьмя атомными бомбами и не имея никаких средств доставки их к цели, заговорщики тем не менее разработали чрезвычайно остроумный план, как «обойти» существующую всестороннюю систему предосторожностей, гарантирующую невозможность возникновения войны из-за случайности, поступка сумасшедшего и т. д. Две бомбы были завезены в США контрабандой при помощи эмигрантской китайской транспортной конторы в Чикаго. Одну из них к условленному моменту подвезли на грузовике в район виллы президента, другую завезли в центр Нью-Йорка. Третью бомбу специально натренированные диверсанты «подбросили» на аэросанях в район Центра системы дальнего обнаружения за полярным кругом, контролирующего арктический сектор. Четвертую бомбу под видом экспоната выставки китайской промышленности доставили в Москву и спрятали в здании китайского посольства. Все четыре бомбы были снабжены радиодистанционными взрывателями, настроенными на определенную комбинацию сигналов, которые будут переданы из Пекина. Одновременно к берегам США скрыто приблизились четыре (из шести имевшихся) океанских субмарины КНР, оборудованных ракетными установками ближнего боя (на 40 миль), которыми в свое время снабдил китайскую армию Советский Союз. С ракет были сняты боеголовки, что увеличило дальность запуска до 240 миль. Через своих агентов-сталинистов в Москве китайские заговорщики знали о том, что в ночь на 25 декабря СССР произведет множественный запуск космических ракет для строительства обитаемого искусственного спутника. К этому сроку все приготовления были закончены.
Американский спутник-шпион «Мидас» «засек» запуск советских ракет. Но их траектории определить мог только Центр системы дальнего обнаружения, который в ту же минуту был уничтожен китайской атомной бомбой. Одновременно взорвались бомбы в Нью-Йорке и у местопребывания президента. Еще минуту спустя взорвалась бомба в Москве, и таким образом была уничтожена возможность экстренной связи по «горячей линии» непосредственно между Кремлем и Белым Домом. Скрытые военные штабы американской и советской стороны все еще медлили в надежде, что имеет место недоразумение. Но тут китайские субмарины сфальсифицировали залп атомными ракетами из подводного положения, немедленно замеченный береговыми радарными станциями. Не имея возможности выяснить траекторию множественного запуска, обманутые залпом пустыми ракетами с субмарин, американцы дали «ответный» залп. Война началась.
Всего было взорвано сто тысяч мегатонн атомно-водородной гадости. Мао просчитался. Американцы ударили не только по СССР, но и по Китаю. Но и СССР подверг бомбардировке не только США и их союзников по блокам, но и базы во всех странах мира. Истребление было всеобщим. Когда во всех странах перестали существовать организованные системы ПВО (через день), на истребление были брошены бомбардировщики. Сначала использовались только атомные бомбы. Затем сквозь радиоактивные тучи, заволокшие небо над миром, на материки, острова и океаны посыпались бомбы с ОВ и, наконец, в последней агонии — бактериологические бомбы. Одичавшие подводные лодки обеих сторон бродили вдоль берегов и по сигналам с искусственных спутников-наблюдателей били атомными ракетами по всем местам, где замечалась хоть какая-нибудь активность, и друг по другу. К концу недели все кончилось. На планете осталось не более миллиона растерзанных, сумасшедших, пораженных радиацией людей.
Таков фон романа. На этом фоне описываются похождения американской субмарины, единственной уцелевшей, потому что она «прозевала» войну, находясь в многомесячном дрейфе подо льдами Северного полюса. Спаслось еще шесть человек «морских свинок», испытывавшихся на групповой полет к Венере, а также несколько тысяч американцев, успевших укрыться в так называемой Базе Безопасности — в подводном порту под горой, устроенном в искусственном гроте, обшитом свинцовыми плитами. Из этой линии интересны переживания «морских свинок» на необитаемом острове и создание командиром субмарины фашистского режима для оставшихся в живых, но эти сюжетные линии не являются оригинальными в англо-американской антиутопии. Самое интересное — скрупулезное, с большим знанием дела описание работы военных штабов в первые минуты войны.
Разумеется, об опубликовании этого романа не может быть и речи. Впечатление очень тяжелое и тревожное. Но роман написан ярко, живо, прекрасным языком. Вообще я бы очень порекомендовал прочесть этот роман в закрытом порядке старшим военным руководителям.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на фантастическую повесть Брайана Олдиса «Склонись перед нулом»
(Brian W. Aldiss «Bow Down to Nul», 144 стр.)
Нулы, трехметровые владыки Галактики, сверхразумные чудовища о трех руках, трех ногах и трех глазах, самая древняя разумная жизнь в системе Млечного Пути, начали создавать свою цивилизацию за два миллиона лет до нашей земной. Галактическая империя, которую они основали, охватила миллиарды звезд и колонизировала четыре миллиона обитаемых планет. На каждой планете создавался колониальный комиссариат, который при помощи военной силы обеспечивал свободный грабеж природных ресурсов планеты нулами — частными предпринимателями. Центральный Колониальный Совет нулов был призван следить за соблюдением законности при этом вселенском грабеже. Так было и на Земле, которую нулы эксплуатировали к моменту начала повести уже второе тысячелетие. Нулы покрыли наши континенты лесами и вывозили к себе на родину бревна. И вот на Землю был послан новый комиссар, весьма бесчестный нул, который быстро погряз в коррупции и взятках, истязал землян, насадил тайную полицию и вообще не столько осуществлял административное управление, сколько набивал свой карман и предавался садистическим удовольствиям. Слухи об этом дошли до Колониального Совета, и на Землю с инспекционной целью отправился честный чиновник, видный член Совета. Ехать ему было далеко, Земля находилась на окраине империи, и путь туда, даже при наличии средств путешествия через «пара-космос», занимал два года. За это время преступный администратор устроил на Земле потемкинские деревни, инсценировал гражданскую войну землян между собой, припрятал всю роскошную обстановку своего дворца и сделал вид, что управление его не выходит за пределы законности. Между тем партизаны (жестокое правление этого тирана вызвало партизанское движение) связались с землянином-переводчиком, состоящим при нулской администрации, и предложили раскрыть инспектору глаза на правду. Последовала длинная (страниц на 80) интрига, инспектор поверил тирану и не внял переводчику, и переводчик, пырнув в отчаянии инспектора ножом, убежал к партизанам. И — о радость! В Совете решили, что покушение на инспектора явилось следствием того, что колониальный комиссар Земли слишком распустил вожжи и не проявил к землянам строгости. Жестокого администратора снимают с поста, как не справившегося, и на его место намереваются послать другого. У партизан была надежда, что этот другой окажется честным, но и сами они не намерены были бездействовать. Во главе их становится переводчик, который захватывает у нулов-солдат их могучее оружие («стереозвуковые пушки»), а затем ведет землян к освобождению и победе.
Повесть написана на полном серьезе, с мелодраматическими эпизодами, с искренним желанием внушить читателю ненависть, сочувствие, радость и прочие солидные эмоции. Но уже само содержание ее, не говоря уже о литературных достоинствах, свидетельствует скорее о добрых намерениях автора, нежели о его способности что-либо сделать. Да, автор пребывает на неукоснительно прогрессивных позициях (хотя и считает, что если с порабощенными обращаются терпимо, то пусть скажут спасибо), да, автор благословляет борьбу угнетенных против угнетателей (против тирана из миллиардов землян выступает целая сотня тысяч), да, автор возмущается чудовищной жестокостью колонизаторов (подумать только, мало того, что эти трехполые трехрукие и трехногие стреляют на месте людей за малейшее нарушение, они еще позволяют себе тискать молоденьких девушек!). Но мы судим книгу не по намерениям, а по исполнению. О литературе говорить не приходится. Ее нет. Трудно было ожидать от такого вообще-то способного автора, как Олдис, такой вообще-то откровенной халтуры. А чего стоят сверхразумные существа, которые вывозят с далекой Земли бревна? Которые в подпитии валяются в придорожных канавах? Которые занимаются шулерством за карточными столами?
Я полагаю, сказанного достаточно, чтобы убедить издательство не тратить бумагу на новую повесть Брайана Олдиса. Создается впечатление, что кризис в западной фантастике зашел дальше, чем мы полагаем.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на фантастическую повесть Лестера дель Рэя «Многие в одном»
(Lester del Rey «The Scheme of Things», 157 стр.)
Молодой преподаватель логики Кэйнского университета Майк Стронг заболевает странной болезнью. Время от времени — и чем дальше, тем чаще — он внезапно переносится в совершенно иные обстоятельства, участвует в совершенно иных событиях, выступает совсем иной личностью, нежели в действительности, и так же внезапно возвращается в свое нормальное бытие. Он часами, сутками, неделями пребывает в решительно иных существованиях, не помня, что он преподаватель логики, не помня ничего о Кэйнском университете, о своей невесте, о товарищах и знакомых, любит других женщин, стреляет, спасается от ужасов атомной войны, присутствует при распятии Христа и т. д. и т. п., но по возвращении хорошо помнит все свои переживания и даже имена (это стоит ему разрыва с невестой). Он рассказывает об этих похождениях в иных мирах и временах своему товарищу по университету, и они пытаются понять, что с ним делается. Мысль о сумасшествии они сразу отбрасывают как слишком тривиальную. Разгадка видится им в существовании множества Майков Стронгов во множестве вероятностных миров, т. е. миров, отщепившихся от основного в результате победы в них менее вероятного стечения обстоятельств (напр<имер>, миры, где Наполеон победил под Ватерлоо, где греки были раздавлены персами и т. д.), и сознание реального Майка Стронга по какой-то причине способно путешествовать по мозгам его многочисленных двойников. Далее, однако, автор находит нужным осложнить эту простую идею экскурсами в область религии и мистики любви и в результате приводит героя на больничную койку, где тот и благополучно излечивается, забыв обо всем.
Сюжет не нов: «Межзвездный скиталец» Лондона и более богат, и более литературен. Логическая подоплека не нова: в западной фантастике ее брали за основу многие авторы, более талантливые. Да и у нас в России недавно вышла добротная повесть Абрамовых «Хождение за три мира», куда более интересная и содержательная. Вообще от Лестера дель Рэя можно было ожидать как более богатого воображения, так и более иронического отношения к богоискательству и мистике. Повесть к изданию не рекомендуется.
Аркадий Стругацкий
 [Ответы на вопросы И. Можейко]
1. Каковы, по вашему мнению, те особенности ф<антастического> произведения, которые позволяют четко отличить его от реалистического?
Четких различий не существует. Опыт показывает, что каждое определение фантастики встречается широкими массами теоретиков и практиков в штыки и всегда успешно. Нет ничего проще, нежели зарубить литературоведческое определение. Совершенно ясно, что четкой границы между реалистической литературой и фантастической нет. Есть некая разграничительная полоса, конечной ширины, причем именно на этой «нейтральной полосе цветы — необычайной красоты». При любых способах межевания на нейтральной полосе оказываются произведения типа «Гулливера», «Носа», «Процесса», «Людей или животных», «Острова пингвинов» и народных сказок. Тем не менее ясно, что СТАТИСТИЧЕСКИЕ различия имеют место. Можно выделить некоторые признаки, которые В МАССЕ характерны для того, что мы интуитивно считаем фантастикой в отличие от реалистической лит<ерату>ры. ФОРМАЛЬНЫМ различием может считаться обязательное для фантастического произведения наличие в нем элемента необычайного, небывалого. Это — необходимое условие фантастики. Достаточным назвать его, строго говоря, нельзя, потому что борцы за предельную точность определений не желают включать в фантастику ни сказки, ни фантастические притчи, ни фантастическую сатиру, ни произведения кафкианского толка. А по сути-то дела фантастика отличается от реалистической литературы тем, что реализм всегда имеет дело с миром бывалых людей, вещей и событий, ф<антасти>ка же либо включает в этот мир небывалое, либо вообще создает небывалый мир. Реализм дает художественный ответ на вопрос: «Что было?», ф<антасти>ка — на вопрос: «Что было бы, если бы?..»
2. Можно ли, по вашему мнению, рассматривать современную ф<антасти>ку как единое литературное направление? В чем тогда вы видите общность — формальную и по существу — между западной и восточной ф<антасти>кой? Либо следует говорить о различных ф<антасти>ках? В чем тогда вы видите принципиальные различия, кроме идеологических?
Вряд ли имеет смысл говорить о двух фантастиках. Не говорим же мы о двух литературах (если не считать, конечно, приступов политико-административного рвения). Принципиальных различий, кроме идеологических, видимо, нет, но идеологические различия порождают непринципиальную, но существенную разницу. Западная фантастика характерна большей развязанностью воображения, а это приводит и <к> большему разнообразию жанров, и к большему разнообразию литприемов. Несколько парадоксально, что это же приводит к снижению литхудожественного уровня — авторов больше интересуют сюжеты и ситуации, чем, скажем, работа над словом; для них важнее не «как написать», а «что написать, о чем?».
Аркадий Стругацкий
Рецензия на повесть Эда Макбэйна «Убийца Мадам»
(Ed McBain «Lady Killer», 171 стр.)
В разгар летней жары в большом американском городе один из полицейских участков получил анонимное уведомление: «Убью мадам сегодня в 8 вечера. Попробуйте остановить меня». Сумасшедший? Шутник? А если действительно убийца? Полиция принимается за розыск. В последний момент автор записки схвачен — с пистолетом в руке, за мгновение до убийства. Это младший компаньон в крошечной фирме, владеющей ресторанчиком. Убить он хотел своего старшего партнера и благодетеля Ладонну (по-итальянски — мадам, леди), чтобы завладеть делом единолично, а уведомление написал «для очистки совести» — я-де предупредил. Кстати, название повести имеет двойное значение: «убийца женщин» и «сердцеед». Это, впрочем, для содержания значения не имеет.
Повесть описывает процесс поиска потенциального преступника, перед читателем разворачивается целая цепочка эпизодов — забавных, лирических, драматических, проходит галерея современных американских обывателей — лавочников, проституток, мелких эстрадных актрис. Интересна методика рутинной работы американской полиции, детали быта, описанные живо, сочно, красочно, образы работников полиции. Повесть пронизана мягким и грустным юмором, который, как это ни странно, хорошо гармонирует с ее зловещим подтекстом: в горячих каменных джунглях американского сити может случиться что угодно, никого здесь ничем не удивишь.
Эд Макбэйн — сравнительно новая звезда американского детектива, он пишет для издательств и телевидения, произведения его отличаются превосходной разработкой как психологии героев, так и бытовых деталей. Он не позволяет себе увлечься «математической» абстракцией детективного поиска, как грешат этим, скажем, Агата Кристи или Гарднер.
Я бы настоятельно рекомендовал ее для перевода и опубликования.
Аркадий Стругацкий
Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов «Сегодня и после нас»
(«Now and Beyond», 157 стр.)
Сборник составлен из восьми рассказов, принадлежащих перу таких известных американских фантастов, как Ф. Дик, Э. Рассел, Л. дель Рэй, Ф. Пол и т. д. Судя по срокам закрепления авторских прав, рассказы написаны в период с 1952 по 1958 годы. Этот период можно назвать «золотым временем» американской фантастики, и тем не менее сборник разочаровывает. Но рассмотрим рассказы по порядку.
ФИЛИП К. ДИК, «НОВЫЙ ОБОРОТ».
Мир будущего, завоеванный китайцами, чудовищный, иерархический, насквозь прогнивший мир, идеология которого обусловлена искаженным (по простоте душевной автора) учением буддизма. Развалины городов, ржавые остовы машин, заболоченные поля, примитивный натуральный труд одичалого населения. И в недрах этого мира ученые и инженеры, ставшие париями, низшей кастой, упорно и методично подготавливают новую машинную цивилизацию.
ЛЕСТЕР ДЕЛЬ РЭЙ, «НЕНУЖНАЯ ТОЧНОСТЬ».
Американская военно-научная база на Луне, начинается атомная война. Женщина-ученый, отдавшая для науки личное счастье, здоровье, красоту, неимоверными усилиями создает силовой щит над базой, отражает атомную атаку злодеев русских и спасает демократию для дальнейших усилий в космосе.
ЭРИК ФРЭНК РАССЕЛ, «НЕБО, НЕБО».
Мальчик, работающий в пекарне, мечтает о полетах в космос. Судьба в лице старого отставного космонавта позволяет мечте осуществиться. И вот мальчик — космический волк, старый опытный капитан космического флота, замученный буднями и рутиной полетов, пьет в перерыве между рейсами ром и грезит о том, как хорошо быть хлебопеком.
РОБЕРТ СИЛЬВЕРБЕРГ, «ЛОВУШКА ДЛЯ ВЕНЕРЫ».
Между Землей и Венерой установлены дипломатические отношения, но планеты находятся в состоянии недоверчивого нейтралитета. Венерианцы сильны в генетике и отстают в атомной физике. Идет взаимный шпионаж. В конце концов герою-землянину удается околпачить венерианцев и заставить их признать первенство Земли.
М. К. ПИКС, «ТЕЛЕСТАЗИС».
Будущее человечество, объединенное телепатией, забыло о вражде и ненависти. Но в парапсихологическом поле, в которое включено сознание людей, образуется некий водоворот, грозящий погасить разум всех до последнего. Совет ученых находит, однако, выход из положения, и этот выход обещает стать средством к подъему человеческого разума на новую ступень.
ФРЕДЕРИК ПОЛ, «ДЕМОН ВЭПШОТА».
Некто создал предсказывающую машину и доверился для ведения дел жулику-адвокату. Жулик убивает изобретателя, он намерен пользоваться машиной для безграничного обогащения за счет выигрышей на бирже, на бегах, в лотереях и т. д. Но все эти замыслы жулика идут прахом: он задал машине некий вопрос и, получив ответ, отдался в руки полиции.
ЭРИК ФРЭНК РАССЕЛ, «ДЕЛО О ЗЕМЛЕ».
Первый человек прибывает на Марс. К его изумлению, его там встречают и захватывают в плен. Этими штучками занимается некая всегалактическая организация, призванная рассматривать дело каждой цивилизации, вырвавшейся в космос, и решать, можно ли позволить этой цивилизации межзвездные полеты. Рассмотрев дело о Земле, организация выносит решение, что земляне недостойны. Героя отправляют на вечное поселение на одну удобную планету, а корабль его уничтожают.
ДЖОРДЖ Г. СМИТ, «ОТВЕРЖЕННЫЕ».
Просторы Галактики бороздят несколько кораблей, которым ни под каким видом не разрешается садиться на населенные планеты. Почему — рядовые работники портов не знают. Однажды один из этих кораблей все-таки добился разрешения на посадку: на борту случился тяжело больной. Герою рассказа разрешили посетить этот корабль, и он узнает страшную тайну: на корабле живут шовинисты и фашисты, лелеющие мечту о мировом господстве, диктатуре и истреблении всех не-землян.
Большинство рассказов непригодно для публикации у нас по идейным соображениям, или из-за художественной недостаточности, или по обеим причинам сразу. Исключение составляют разве что рассказы «Небо, небо» — история об исполнившейся мечте, написанная очень точно, с грустным юмором, и антивоенный, хоть и довольно примитивный, рассказ «Отверженные». Их можно рекомендовать в какой-либо сборник зарубежной фантастики.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на сборник научно-фантастических рассказов
Г. Альтова «Опаляющий разум»
(211 стр.)
Когда этот сборник выйдет в свет (а сомневаться в том, что он выйдет в свет, не приходится), мы станем свидетелями совершенно нового, любопытнейшего явления в истории отечественной фантастики. Речь идет о замечательной метаморфозе жюль-верновской традиции в России, о качественном скачке этой традиции — от научно-популяризаторского качества с размаху, с ходу, без промежутков, в качество научно-философское. (Вообще с великими традициями в русской фантастике все идет «не как у людей». Уэллсовская традиция тоже у нас многое претерпела, а от парадоксально-развлекательной остались рожки да ножки.) Итак, от популяризации науки — к философии науки, к настоящему, добротному художественному исследованию самых общих закономерностей развития науки, к прогнозированию этого развития на самом высоком уровне, голова в голову с крупными современными учеными — и в обгон их, негодующе смеясь и глумясь над бескрылостью «литературы крылатой мечты».
Я написал было в заголовке «Рецензия», но сейчас зачеркнул и поставил: «Отзыв». Чтобы написать настоящую рецензию, т. е. разбор, критическую оценку этого сборника, надо прочитать его несколько раз со всей тщательностью и подумать над ним по крайней мере несколько дней. В отзыве же достаточно сказать: это большая новаторская работа, выполненная хорошим мастером; из всех известных мне писателей так может писать только Альтов; трудно ожидать, что у него появятся последователи, ибо для этого требуется огромная эрудиция и совершенно особенный склад ума; я могу поздравить Детгиз с этой рукописью; и я радуюсь и от души поздравляю Альтова. Все. Рецензировать же сборник мы будем уже в готовом виде, когда он выйдет в свет.
Хочется еще предостеречь редактора. Не позволяйте себе «править» эту рукопись. Альтов принадлежит к числу тех немногих литераторов, которые очень тщательно работают над словом, думают над фразой, помногу переживают способы выражения мысли.
Вышесказанное, вероятно, заставляет думать, будто рецензент ошалел от восторга и считает рукопись Альтова на уровне Чехова и Достоевского. Это не так. Как писатель Альтов стоит на довольно среднем уровне. Но как мыслитель, как работающий мозг — он превосходит весьма многих из ныне здравствующих и пишущих. И за блестящую мыслительную работу, воплощенную в рукописи, он достоин восхищения и честной благодарности. Хочется также отметить искусство, с которым Альтов избегает потенциальных ударов со стороны дураков и мерзавцев, которые временами набрасываются на фантастов на страницах газет.
Аркадий Стругацкий
Отзыв на статью [А. Громовой] «Научная фантастика»
Схема статьи в целом не вызывает возражений. М. б. следовало бы дать два-три абзаца исторического очерка, выделить в советской Н. Ф. три ее основных тематических направления (социально-философское, образ научно-технической интеллигенции на переднем крае науки, памфлет — антивоенный, антиимпериалистический, антимещанский), более четко отметить социальный оптимизм советской Н. Ф. и пессимистический уклон «высокой фантастики» кап<италистических> стран. Впрочем, в статье для энциклопедии, очевидно, не развернешься.
ЧАСТНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.
1. Желательно более конкретное определение. Хотя бы по типу: «Н. Ф. есть условное обозначение... области литературы, характерной чертой которой является то-то и то-то». (Напр<имер>, использование элемента необычайного, небывалого и т. д.) Вообще-то лучше всего было бы определить фантастику как особый способ отражения действительности (в одном ряду, скажем, с сатирой), но такое новшество, вероятно, вызвало бы нарекания у литературоведов-специалистов. Далее, насколько мне известно, эпитет «научная» считается дезориентирующим отнюдь не «мн<огими>», а всего двумя: А. и Б. Стругацкими. Лучше эту фразу выбросить. Далее, выражение «именно органич<ный> сплав... с научным анализом явлений определяет специфику Н. Ф.» — неточно. Не научный анализ, а научная методология, вероятно. Хотя даже и это не вполне точно, ибо научной методологией успешно пользовались писатели-нефантасты, напр<имер,> Л. Толстой в «Войне и мире».
2. «...без всякой попытки научного ее обоснования». Лучше, вероятно, сказать: «реалистического ее обоснования».
3. «Поэтому их... трудно решать приемами реализма». Мы не знаем, трудно или легко: никто не пробовал. М. б. лучше просто объединить с последующей фразой — «...носят глобальный, «космический» характер, и в литературе их приходится решать, оперируя понятиями пространства и времени, произвольно меняя...» и далее по тексту. Кстати, изменение соотношения и пропорции явлений характерно не только для фантастики, но и для сатиры.
4. Очень неточно. Характер героя многое определяет во всех произведениях «высокой фантастики», иначе она не была бы «высокой». Фразу лучше выбросить.
5. Утопия — это, скорее, тематическое направление, а не жанр. И следовало бы расшифровать понятие утопии, скажем: «изображение совершенного коммунистического общества» или «художественное отображение современных идей о совершенном обществе». Антиутопия не является производной от утопии, она является антиподом утопии: «художественное отображение современных идей о социальных провалах и катастрофах, могущих подстерегать человечество в будущем». Весьма очевидна произвольность раздела между антиутопией и романом-предупреждением: идейно и мировоззренчески «451º по Фаренгейту» не отличается от «Машины времени» или «Нового смелого мира».
6. Я не вижу такой зависимости. Германия, Франция, Чехословакия не дали оригинальной фантастики. Здесь дело скорее в каких-то национальных чертах характера. Темное дело.
7. Это не совсем верно. Появилась группа молодых фантастов на Кубе, интересно работает один аргентинец, не помню его имени. Далее, хорошо бы подчеркнуть для Японии, что там, как у нас А. Толстой, фантастику начал <писать> крупный писатель К. Абэ. Во всяком случае, Абэ не надо упоминать после молодежи «ЭсЭф» и в одном ряду с Исикавой и Мисимой. Как писатель вообще и как фантаст в частности, Абэ на десять голов выше их всех.
8. Н. Томан сюда никак не входит. Он — военный приключенец, первая из очень немногочисленных его фантастических повестей вышла всего несколько лет назад, уже после Ефремова, Днепрова, Полещука и др.
9. Ни в коем случае нельзя сводить значение «Туманности Андромеды» к «первой вехе». Не говоря уже об огромном, до сих пор отчетливом впечатлении, которое этот роман произвел за рубежом, он на десятилетия вперед задал тон всей советской фантастике. Необходимо настойчиво подчеркнуть, что практически вся современная советская Н. Ф. вышла из «Туманности» и других произведений Ефремова, что именно смелость, глубина, тематическое разнообразие ефремовской фантастики оплодотворили пустыню, по которой до того одиноко и чванно бродили лишь творчески стерильные Немцовы и Казанцевы.
10. Вряд ли, хотя бы с точки зрения равновесия, следует посвящать Лему отдельный абзац. Тогда нужно отдельный абзац посвятить и Брэдбери, и Ефремову. Лем — гигант, это так, но, во-первых, слава богу не единственный, а во-вторых, не следует создавать впечатление, будто его влияние на советскую фантастику очень велико. Это было бы неправдой.
11. В библиографию желательно добавить: Е. Брандис и В. Дмитревский «Через горы времени», М.–Л., 1963. Рюриков «Через сто и тысячу лет» (не помню данных). Кингсли Эмис, «Новые карты ада» (на англ., данных тоже не помню).
Тексты подготовлены: Ю. Флейшман

Приложения
Необходимые пояснения
Этот том собрания сочинений содержит следующие приложения: Комментарии и примечания, Библиография, Указатель имен, Указатель заглавий произведений и их аббревиатур.
Комментарии и примечания касаются специальных терминов, реалий прошлых лет, явных и скрытых цитат, авторских неологизмов и пр. Прослежены пересечения между дневниковыми записями и собственно художественными произведениями Стругацких. Отдельно даются примечания к используемым в томе фотографиям и рисункам.
В примечаниях использован ряд ранее опубликованных материалов из следующих источников:
Миры братьев Стругацких. Энциклопедия: В 2-х тт. / Сост. В. Борисов. — М.: ООО «Фирма “Издательство АСТ”»; СПб.: Terra Fantastica, 1999.
Курильский В. Комментарии / Стругацкий А., Стругацкий Б. Собрание сочинений: В 10 тт. — М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2006, 2007.
Составители комментариев выражают благодарность за помощь в атрибутации цитат других авторов в этом томе Анне Рябенко и Илье Юдину.
Подробная информация о библиографии, очередной фрагмент которой предлагается вниманию читателей, содержится в томе 1. Здесь же упоминается лишь самое существенное, что следует знать для поиска нужной информации.
Библиография разделена на фрагменты в соответствии с периодом времени, охватываемым тем или иным томом. Фрагмент может включать до четырех разделов: первый рассматривает художественные произведения Стругацких, второй — их статьи, интервью, выступления и т. п., третий — работу в качестве переводчиков, а четвертый — редакционно-составительскую деятельность. В первых двух разделах произведения, созданные Стругацкими вместе и по отдельности, находятся в разных подразделах. Если фрагмент библиографии охватывает несколько лет, то материал в соответствующих разделах и/или подразделах разбивается по годам и нумеруется независимо. Таким образом, каждая библиографическая позиция имеет уникальный в пределах данного года, раздела и подраздела номер, состоящий из трех частей, разделенных точками.
Указатель имен относится только к реальным персоналиям, упомянутым в художественной прозе Стругацких, их публицистике и переписке. Характеристики даются вынужденно краткие, но позволяющие заинтересованному читателю отыскать в специальной литературе и Интернете более подробную информацию. Определения «российский», «русский», «советский» опущены.
Братья Стругацкие в переписке предпочитали использовать вместо полных заглавий своих произведений аббревиатуры. Указатель таких аббревиатур и ранних (впоследствии измененных) названий поможет читателю ориентироваться в весьма обширном и сложном их массиве.
Следует также отметить, что в комментариях и указателях всех томов широко используется уже традиционное для любителей творчества Стругацких сокращение имен авторов до аббревиатур: А. и Б. Стругацкие — АБС, А. Н. Стругацкий — АНС, Б. Н. Стругацкий — БНС.
Комментарии и примечания
Художественные произведения
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Гадкие лебеди
Машинопись из папки «Чистовики».
Написано в 1966–1967 гг.
Первые публикации: книжная за рубежом — Гадкие лебеди. — Frankfurt am Main: Possev, 1972; журнальная, под заглавием «Время дождя» — Даугава (Рига). — 1987. — №№ 1–7; книжная в СССР, в составе «Хромой судьбы» — Волны гасят ветер. — Л.: Сов. писатель, 1989.
С. 3, 100. Гадкие лебеди; прекрасный утенок — контаминация заглавий сказок Г. Х. Андерсена «Гадкий утенок» и «Дикие лебеди» (перевод А. Ганзен) и инверсия первого из них. БНС, офлайн-интервью от 16.02.2000: Вопрос: Я так понимаю, что ЛЕБЕДИ — это взрослая часть населения (Банев, мокрецы и др.), а ГАДКИЕ — их характеристика, которая исходит из контраста. Ответ: Мы сами считали, что «гадкие лебеди» — это именно мокрецы, люди будущего, изуродованные нашим с вами настоящим.
С. 6, 8, 16, 33. Бол-Кунац; Зурзмансор; Росшепер; Валерьянс — БНС, офлайн-интервью от 16.12.1999: Вопрос: Откуда появляются такие странные имена героев ваших произведений (Бол-Кунац, Зурзаманзор)? Связаны ли они как-нибудь с внутренним миром героев? Ответ: Все эти имена изобретены были в свое время моим шестилетним сынишкой (он же — автор бессмертного стихотворения «Стояли звери около двери...»). У него, помнится, был написан роман (страницы на три) про некоего Росшепе́ра и его «заметчиков» (которые всё, сами понимаете, замечали). Так вот Бол-Куна́ц, Зурзмансо́р и Валерья́нс (и еще несколько человек, которых я теперь уже запамятовал) и были этими самыми заметчиками. Имена эти нам с АН очень понравились, и мы их вставили в ГЛ, где они (по-моему) оказались вполне на месте.
С. 7. Именно то, что наиболее естественно, (...) менее всего подобает человеку (...) Естественное всегда примитивно (...) А человек — существо сложное, естественность ему не идет. — БНС, офлайн-интервью от 26.01.2002: Вопрос: «То, что наиболее естественно, менее всего подобает человеку» — ГЛ. Но в таком случае, если то, что для нас свято и является целью личного и общественного развития, неестественно, то откуда оно в человеке? Как «человеческое» способно сохранять себя вопреки законам природы? И почему его следует сохранять? Ответ: Мне кажется, что «неестественное» в человеке это как раз то, что отличает его от прочего животного мира. Если бы этого неестественного не было, человек не был бы человеком. Поэтому «неестественное в человеке», если угодно, как раз ЕСТЕСТВЕННО для него. Неудовлетворенность инстинктивной жизнью. Гипертрофированное воображение. «Желание странного»... Все это (обычно называемое жизнью духа) в соединении со «стандартными» инстинктами и образует гремучую смесь под названием хомо сапиенс сапиенс. Беда в том, что «неестественное» слишком часто мешает человеку приспособить себя к окружающей действительности. Ведь «совесть», «честь», «благородство», интеллектуальный голод — это всё понятия, отнюдь не помогающие выжить в реальном обществе. Суть всех коллизий типа «человек-социум» упирается именно в эти обстоятельства. Поэтому не спрашивайте «почему его (неестественное) следует сохранять?» Ответ очевиден: чтобы остаться человеком, не превратиться в животное, сохранить уникальный вид, в конце концов.
С. 8. И над всем этим сквозь дождь сияли золотые и синие заклинания: «Президент — отец народа», «Легионер Свободы — верный сын Президента», «Армия — наша грозная слава»... — В конце 1960-х — начале 1970-х воспринималось читателями как аллюзия на лозунги советской пропаганды, такие как «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи».
С. 8. Миноги — БНС, офлайн-интервью от 28.08.2004: Вопрос: ...маринованные миноги — это так специфично! Это Ваше предпочтение или литературный ход? И, если можно, что из Ваших кулинарных вкусов нашло отражение в Ваших произведениях (...) Посоветуйте или расскажите, если это не сильно личное? Ответ: Ничего такого уж «личного» в наших кулинарных пристрастиях нет. «Маринованные миноги» возникли из того примитивного факта, что они вдруг внезапно появились в меню кафе Ленинградского Союза писателей (где-то в середине 60-х), произвели на АБС огромное впечатление и так же внезапно исчезли пару лет спустя. В следующий раз мы обнаружили их в природе уже только в самом начале перестройки, когда появились кооперативы и невиданное ранее изобилие и разнообразие еды.
С. 10. ...к концу исторической встречи. (...) Господин президент изволили взвинтить себя до последней степени... — Сцена воспринималась читателями как аллюзия на знаменитые встречи Н. Хрущёва с творческой интеллигенцией.
С. 10. ...бледнею я от злости, как Людовик Четырнадцатый... — Возможно, отсылка к роману А. Дюма-отца «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя»: «Я обесчещиваю себя! — прошептал король, бледнея от гнева» (ч. 5, гл. 42). Перевод под ред. А. Бобовича.
С. 12. Доктор гонорис кауза — honoris causa — букв. «почета ради», почетный (лат.); выражение, прибавляемое к наименованию ученой степени, если она присвоена без защиты в качестве признания значительных заслуг соискателя перед наукой или культурой.
С. 12, 100, 102. Тайный советник, коллежский советник; титулярный советник; надворный советник — гражданские чины соответственно 3-го, 6-го, 9-го и 7-го классов в дореволюционной российской Табели о рангах.
С. 12. ...будущее нельзя предвидеть, но можно изобрести. — «The future cannot be predicted, but futures can be invented» — Gabor D. Inventing the Future. — Secker & Warburg, 1963. (Ch. 11, «On Optimism and Pessimism».) См. в т. 9 запись от 4.11.65 в дневнике БНС 1965–1979 гг.
С. 13. Другой умный человек (...) сказал, что будущего вообще не бывает, есть только настоящее. — Таких взглядов, в частности, придерживался древнегреческий философ V в. до н. э. Парменид.
С. 14. Классическое образование — тип общего среднего образования, в основу которого положено изучение латинского и греческого языков и античной литературы.
С. 14–15. Молодой человек опять пришел с портфелем, портфель он поставил на свободное кресло рядом с собой. Он всегда был очень добр к своему портфелю. — Можно предположить, что в портфеле находился спрятанный магнитофон.
С. 16. ...выставил перед Виктором пузырек с нашатырным спиртом и початую пачку чая. ~ Старательно жуя чай... — БНС, офлайн-интервью: 1) от 18.07.2001: Вопрос: Несерьезный вопрос: В «Гадких лебедях» Банев перед поездкой к Диане выпивает содовую с нашатырем и заедает заваркой. Откуда этот ритуал? Как я понял, это для быстрого протрезвления. Объясните действие каждого ингредиента. Ответ: Объяснить «действие каждого ингредиента», равно как и действие этой адской смеси в целом, я не могу. Однако свидетельствую, что работает такое снадобье безукоризненно. На моих глазах смертельно пьяный старший лейтенант (перепутавший время отъезда и опаздывающий потому к поезду) был таким вот способом приведен в полную боевую готовность при полном служебном соответствии. 2) от 25.08.2003: Вопрос: Борис Натанович! А какая точная пропорция содовой и нашатыря и сколько и какого чая надо потом съесть? Ответ: Насчет нашатыря — не помню. Да, пожалуй, и не знал никогда. Что же касается чая, то годится любой, насколько я понимаю.
С. 18. Шерочка с машерочкой — устаревшее выражение для обозначения двух танцующих в паре женщин. От франц. «chérie», «ma chérie» — «милая», «моя милая».
С. 22. Облически — то есть косвенно, не прямо.
С. 22. Шаг влево, шаг вправо — считается побег... — «Руки за спину, шаг влево, шаг вправо считается за побег, конвой стреляет без предупреждения» — предупреждение охраны при конвоировании заключенных.
С. 26. Белокурая бестия — выражение из работы немецкого философа Ф. Ницше «К генеалогии морали».
С. 27. Фламин Ювента — Фламины — жрецы в Древнем Риме. Ювента — древнеримская богиня юности.
С. 27. ...бледные юноши с горящими глазами... — Строка стихотворения В. Брюсова «Юному поэту»: «Юноша бледный со взором горящим...»
С. 29. Прогресс, ребята, движется куда-то понемногу. — Строка из песни Ю. Кима «Посвящение Петру Якиру» («Четырнадцати лет пацан попал в тюрьму»).
С. 29. Вы не родственник (...)? — Даже не однофамилец... — БНС, 18.08.1996: Имеется в виду анекдот времен борьбы с троцкизмом. Так отвечал на вопросы следователя некий бедолага по фамилии, сами понимаете, Троцкий. Ведь настоящая фамилия подлинного Троцкого была Бронштейн. Сост.: Анекдот восходит к Козьме Пруткову: «...он не только не родственник мне, но даже и не однофамилец» («С того света»).
С. 29. Голиаф — в Ветхом Завете — великан-филистимлянин, убитый будущим царем Давидом. Слово сделалось нарицательным для обозначения высокого и могучего человека.
С. 29. Штурмфюрер, штурмовичок — штурмфюрер — звание в нацистских штурмовых отрядах (СА), соответствовало армейскому званию лейтенанта.
С. 30. ...забыв на столике свой транзистор. — То есть малогабаритный транзисторный радиоприемник.
С. 31. Сожалею, что не присутствовал при сем хотя мичманом. — Восходит к анекдоту о Суворове. Получив известие о взятии Ф. Ушаковым острова Корфу, А. Суворов воскликнул: «Зачем не был я при Корфу хотя мичманом?» Е. Фукс, «Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского».
С. 31. Без права переписки — во времена массовых репрессий в СССР 1930-х — 1950-х годов формулировка часто была призвана скрыть тот факт, что осужденный был казнен.
С. 32. Тихий омут. (...) И прыгнувшая лягушка. Болтун. Всегда молчит. — Реминисценция хокку Басё: «Старый пруд. / Прыгнула в воду лягушка. / Всплеск в тишине». Перевод В. Марковой.
С. 32. ...лжи, возведенной в принцип. — Ср. в ОО: «ложь, возведенная в принцип политики».
С. 32. ...парты, изрезанные закрашенными инициалами и апокрифическими надписями про жену и правую руку... — См. в т. 1 запись в записной книжке БНС 1950–1951 гг.: «Если бы у меня была жена, она была бы моей правой рукой. Но у меня нет жены, так пусть моя правая рука заменит ее (надпись на парте)», а также в т. 2 запись в записной книжке БНС 1958 г.: «Апокрифические надписи на стенах».
С. 33. Озрик — персонаж «Гамлета» У. Шекспира.
С. 34. Воздвигаясь — возможно, словоупотребление восходит к любимой АБС повести Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания»: «Фигура Алеференко! — говорил он, вызывая. — Воздвигнитесь! / Алеференко воздвигался над партой» (главка «Э-мюэ и троглодиты»).
С. 34. Какими бы вы хотели видеть нас в будущем? — БНС, офлайн-интервью от 10.06.2012: Вопрос: ...а что бы Вы ответили Бол-Кунацу на вопрос, который он задал Баневу на встрече с вундеркиндами? Ответ: Этот вопрос был НА САМОМ ДЕЛЕ задан мне, когда я выступал в середине 60-х в одной из математических школ Ленинграда. И точно так же, как Банев (а Банев — как я), я был сбит с толку и нес какую-то околесицу. С тех пор (50 лет прошло!) я так и не нахожу «правильного» ответа на этот вопрос. Все время получается какое-то неуверенное блеяние вместо ответа. Сост.: Спрашивавший ошибся, приписав вопрос Бол-Кунацу. Посещения физматшколы упоминаются в письмах БНС неоднократно; см. в тт. 10 и 11 письма от 10.09.66, 18.09.66, 22.01.67, 16.02.67 и 30.10.67. Речь идет, по всей видимости, о физико-математической школе № 239 (ныне — физико-математический лицей № 239), а вопрос «прыщавого нигилиста» был, вероятно, задан на встрече, упомянутой в письме от 18.09.66.
С. 35. Дурак — это просто инакомыслящий — то же — в «Лексиконе прописных истин» Г. Флобера: «Дурак. — Всякий инакомыслящий». Перевод Т. Ириновой. Также у А. Белинкова: «Но не следует забывать, что глупость — это не только отсутствие ума, но что это такой ум» («Юрий Тынянов», гл. 6).
С. 36. Квантум сатис — quantum satis — сколько потребуется (лат.).
С. 37. «Правда и ложь, вы не так уж несхожи, вчерашняя правда становится ложью, вчерашняя ложь превращается завтра в чистейшую правду, в привычную правду...» — БНС, 24.04.1991: Стихи про Правду и Ложь сочинил я, лично, специально для данного случая.
С. 37. ...человек по природе добр... — Центральное положение нравственной философии Ж.-Ж. Руссо.
С. 37. ...человек — это звучит гордо. — Цитата из пьесы М. Горького «На дне»: «Чело-век! (...) Это звучит... гордо!» (акт 4).
С. 38. ...ходил на «рейнметаллы» в конном строю... — Аллюзия на сведения о том, что в начале Второй мировой войны польская, а также и советская конницы атаковали немецкие танки.
С. 38. Разрушить старый мир и на его костях построить новый... — Ср. строки «Интернационала»: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим...». Музыка П. Дегейтера, слова Э. Потье, рус. текст А. Коца.
С. 38. Ирония и жалость — название песни из главы 12 романа Э. Хемингуэя «Фиеста (И восходит солнце)». Перевод В. Топер.
С. 38. ...история прекратила течение свое... — Финальная фраза «Истории одного города» М. Салтыкова-Щедрина (глава «Подтверждение покаяния. Заключение»).
С. 40. Гогочка — маменькин сынок.
С. 40. Том Сойер — персонаж романов Марка Твена.
С. 40. Плюходействие — слово из «Очерков бурсы» Н. Помяловского (очерк «Бурсацкие типы»).
С. 41. «Смерть после полудня» — заглавие эссе Э. Хемингуэя.
С. 43. Кровь христианских младенцев... — Реминисценция широко распространенной клеветы об использовании евреями крови младенцев для приготовления мацы.
С. 43. ...и мальчишка идет в ближайший штаб и сообщает, что отец назвал господина президента странным человеком, а мать назвала походы Легиона разорительным предприятием. — Советская идеологическая машина, особенно в 1930-е — 1950-е годы, пропагандировала доносы детей на родителей; апофеозом этой пропаганды послужило создание культа пионера Павлика Морозова, якобы донесшего на своего отца и убитого за это кулаками.
С. 46. Гаммельнский крысолов — средневековая немецкая легенда о крысолове-дудочнике, уведшем из города Гаммельна всех детей.
С. 48. Думали туман — БНС, офлайн-интервью от 12.05.1999: Вопрос: Что означает фраза: мы думали туман? Ответ: Она означает примерно: «Мы совершали некие полумагические, с вашей человеческой точки зрения, действия, дабы в этой округе образовался туман».
С. 48. Непереходный глагол — неспособный сочетаться с существительными и местоимениями в винительном и родительном падежах без предлога.
С. 51. ...Лука, Матфей, Иоанн и еще кто-то — всего четверо. — Второй евангелист — Марк.
С. 51. ...как писал Достоевский... — Отсылка к «Легенде о Великом инквизиторе» Ивана Карамазова из романа «Братья Карамазовы» (ч. 2, кн. 5, гл. 5).
С. 53. Павор Сумман — Павор — древнеримское божество страха, спутник бога войны Марса; Сумман — в римской мифологии древний бог ночных молний.
С. 54, 70. ...без книг они не могут... как нормальные люди без еды и прочего.; Не давали ему читать, и он умер от голода. — Ср. в т. 6 в статье АБС «Человек и общество будущего»: «Сколько уже людей есть на Земле, которые скорее откажутся от хлеба, чем от книги!» См. также в т. 6 запись в записной книжке БНС 1960–1962 гг.: «В будущем: «жри, но не познавай» равно нашему «дыши, но не жри». Человек без книги погибнет, только медленнее, чем без жратвы, так же как он погибнет без жратвы, но медленнее, чем без воздуха».
С. 54. Черносотенцы — собирательное название представителей консервативных кругов, выступавших против революции 1905 года в России. Именование восходит к нижегородским «черным (низовым) сотням» Кузьмы Минина, которые вывели Россию из состояния Смутного времени начала XVII века. Позднее стало нарицательным для обозначения крайней степени консерватизма и обскурантизма.
С. 54. Синекура — хорошо оплачиваемая должность, не требующая особо напряженной работы.
С. 54. ...в поте души своей... — От «...в поте лица твоего...». Бытие, гл. 3, ст. 19.
С. 55. За границу меня не выпустят, да и не хочу я за границу, чего мне там делать, везде одно и то же. — Ср. рассуждения Шухарта в ПНО: «...чего я у вас там, в Европе, не видел (...) везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок холодно».
С. 57. «Никогда я не был в лагерях, (...) но не говорите: слава богу...» — Псевдоцитата.
С. 60. Коллаборационист — сотрудничавший с оккупационными войсками.
С. 64. Абстинент — человек, сознательно воздерживающийся от приема алкогольных напитков и наркотиков.
С. 64. Мы не будем напиваться, — сказал Виктор, разливая всем коньяк. — Мы просто выпьем. Как это делает сейчас половина нации. Другая половина — напивается, ну и бог с ней, а мы просто выпьем. — Использовано в сценарии «Сталкер»: «Я просто выпил, как это делает половина народонаселения. Другая половина — да! — напивается. Женщины и дети включительно. А я просто выпил».
С. 64. Пируем во время чумы. — Аллюзия на известный сюжет, одно из воплощений которого — «маленькая трагедия» А. Пушкина «Пир во время чумы».
С. 65. Хлеба и зрелищ — фраза из 10-й сатиры Ювенала, использованная им для описания желаний современного ему римского народа.
С. 65. Эгалитэ, фратернитэ — Égalité, Fraternité — равенство, братство (франц.). «Свобода, равенство, братство» — девиз Великой французской революции.
С. 65. Золотые рубашки — ср.: «Серебряные рубашки» — военизированная организация фашистского толка в США. Упоминается в «Особняке» У. Фолкнера (главы 7 и 13). Также — аллюзия на «чернорубашечников» Б. Муссолини.
С. 66. Фрондер — человек, недовольный властью из чувства противоречия и критицизма, выражающий это недовольство словами, но не делами.
С. 66. Штурмбаннфюрер — звание в немецких СА и СС, соответствовавшее армейскому званию майора.
С. 67. Кровосос и растлитель под маской врача. — Аллюзия на заголовок статьи в «Правде» от 13 января 1953 г. «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Статья была частью кампании, развернутой вокруг «дела врачей» — уголовного дела против группы высокопоставленных медиков, обвиненных в заговоре и убийстве ряда советских лидеров.
С. 67. Демофоб — народоненавистник.
С. 68. Генерал от лепрозория — пародируются звания в российской армии XVIII века, такие как генерал от инфантерии, генерал от артиллерии, генерал от кавалерии.
С. 70. Прибор неизбежно влияет на картину эксперимента. Разве вы забыли физику? Ведь мы наблюдаем не мир как таковой, а мир плюс воздействие наблюдателя. — Представление о влиянии наблюдения на наблюдаемый объект появилось в XX в. в квантовой механике. См. в т. 8 в рабочих записях БНС 1964 г. выписку из статьи Л. Бриллюэна «Теория информации и ее приложение к фундаментальным проблемам физики» из сборника «Развитие современной физики» (М.: Наука, 1964).
С. 71. А все потому, что я — дерьмо, и никакой не писатель, какой из меня, к черту, писатель, если я не терплю писать, если писать для меня — это мучение, стыдное, неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления, вроде поноса, вроде выдавливания гноя из чирья, ненавижу, страшно подумать, что придется заниматься этим всю жизнь, что уже обречен, что теперь уже не отпустят, а будут требовать: давай, давай, и я буду давать, но сейчас не могу, даже думать об этом не могу, господи, пусть я не буду об этом думать, а то меня вырвет... — Позднее фрагмент был использован в сценарии «Сталкер»: «Да какой я, к черту, писатель! Я же ненавижу писать! Это же для меня мука, болезненное, постыдное занятие, что-то вроде выдавливания фурункула...»
С. 76. Некробиотическая телепатема — представление о некробиотическом излучении мозга возникло в 1930-х гг. и активно разрабатывалось паранаукой и фантастами.
С. 80. ...по своему образу и подобию. — Бытие, гл. 1, ст. 26.
С. 82. ...ненавижу всяческую элиту... — Ср. мысли Тойво Глумова в ВГВ «ибо я (...) не терплю элиты ни в каком обличье» и Воронина в ГО «Всякая элита — это гнусно».
С. 82. Это что-то вроде свободных демократических выборов: большинство всегда за сволочь... — Ср. в ХС: «Правильно сказала дочь моя Катька: надо всегда оставаться в меньшинстве». См. также БНС, офлайн-интервью от 23.07.2010: Вопрос: Скажите, пожалуйста, Вы согласны с Баневым, что: «Большинство всегда за сволочь»? И как это согласовать с принципами демократии? Ответ: Боюсь, наш Банев прав. Именно поэтому сэр Уинстон <Черчилль> и назвал демократию «отвратительнейшей из форм правления». При этом, правда, он добавил: «Но ничего лучшего человечество до сих пор не придумало». Потому что демократия, действительно, совершенно не способна помешать «сволочи» встать во главе, — но зато она, единственная, гарантирует, что никакая сволочь удержаться во главе сколь угодно долго не сможет: демократия порождает сволочь, но она же свергает эту сволочь с регулярностью, на которую никакая другая форма правления не способна. Демократия (сама по себе) не делает мир лучше, — она только мешает этому миру застояться и загнить.
С. 82. Сгораю, светя другим. — Горящая свеча и девиз «Aliis inserviendo consumor» (дословно — «Расточаю себя, служа другим») составляют одну из медицинских эмблем. Авторство девиза нередко приписывается голландскому врачу Н. Тульпу. Шире известен другой вариант перевода: «Сгораю, светя другим».
С. 85. ...лауреатом литературной премии лепрозория... — БНС, офлайн-интервью от 13.04.2004: История с «премией лепрозория» навеяна в свое время была совершенно реальным случаем: научники Новосибирского академгородка учредили премию своего клуба «Интеграл» и даже успели ее дважды вручить — АБС за «Понедельник» и, кажется, И. Грековой за рассказ «За проходной» (не уверен). Потом клуб был ликвидирован высочайшим распоряжением, но прецедент сохранился и был нами использован.
С. 86. Карт-бланш — carte blanche — белая или пустая карта (франц.). В переносном смысле — полная свобода действий.
С. 86. И какая вдова ему б молвила «нет»?.. — Строка песенки рыцаря и шута из романа В. Скотта «Айвенго», гл. 40. Перевод песни Ю. Ременниковой (перевод романа — Е. Бекетовой).
С. 86. Калиф на час — выражение происходит от арабской сказки «Халиф на час».
С. 90. Ком си, ком са — comme ci, comme ça — так себе (франц.). (В ответ на вопрос: «Как поживаешь?»)
С. 91–92. Сыт я по горло, до подбородка ~ Текст песни В. Высоцкого слегка изменен с разрешения автора. — Изменения Стругацких: «Верка» — «девки», «Верки» — «девок», «петь» — «пить».
С. 95. Вот они и зуммерят, как Господь Бог, когда его спросили насчет камня. — Подразумевается известный парадокс «Может ли всемогущий бог создать камень, который сам не сможет поднять?» См. в т. 6 запись в записной книжке БНС 1962 г.: «Бог занят ответами: да-нет, да-нет (по поводу камня)». Фактически — слова С. Лема. См. письмо БНС, опубликованное в издании: Володихин Д., Прашкевич Г. Братья Стругацкие (М.: Мол. гвардия, 2012): «Трепаться с ним [Лемом. — Сост.] было одно сплошное удовольствие, но о чем мы тогда трепались (дважды по два-три часа!), не помню совершенно. О фантастике, о литературе вообще, о науке? Наверняка... О политике? Вряд ли. Хотя не исключено... Кто-то вспомнил старый парадокс: что будет делать бог, если его, всемогущего, спросят, может ли он создать камень, который сам же не в силах будет поднять? Лем ответил мгновенно: «Бог начнет зуммерить... Зациклится: могу... не могу... могу... не могу... могу... не могу...» Быстрота реакции и остроумие пана Станислава так меня поразили, что, как видите, я запомнил этот эпизод на всю жизнь».
С. 96. Кто это сказал, что если из истории вынуть несколько десятков... ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы моментально оказались в каменном веке. — «Take three hundred men out of history and we should still be living in the Stone Age». Высказывание английского антрополога А. Кейта приведено в вышеуказанной книге Д. Габора «Inventing the Future» (ch. 10, «The Future of Uncommon Man»).
С. 96. Мальчишка из рассказа Чапека — Зепп, персонаж «Истории о взломщике и поджигателе».
С. 96. Утопии Орвелла и Бернарда Вольфа — отсылка к романам «1984» и «Limbo» соответственно (правильнее — Вулфа).
С. 97. Перипатетические размышления — то есть размышления во время прогулок.
С. 97. Жизнь — болезнь материи, мышление — болезнь жизни. — Ср. диалог из романа Э. М. Ремарка «Три товарища»: «Фердинанд, самая тяжелая болезнь мира — мышление! Она неизлечима. (...) — Братья, жизнь — это болезнь, и смерть начинается с самого рождения» (гл. 12). Перевод И. Шрайбера и Л. Яковенко. Восходит к Ф. Ницше: «Земля (...) имеет оболочку; и эта оболочка поражена болезнями. Одна из этих болезней называется, например: “человек”». «Так говорил Заратустра», ч. 2, О великих событиях. Перевод Ю. Антоновского.
С. 100. Денатурат — здесь: технический этиловый спирт.
С. 100. ...на одной двери надпись мелом: «Здесь живет немецкая овчарка». — Подразумевается, что обитательница квартиры вступала в сексуальные отношения с немцами-оккупантами.
С. 100. ...Нора — королева столичных клопов. — БНС, офлайн-интервью от 15.09.2011: Вопрос: кто такие клопы, в чьи ряды влился некий поручик, переспав с Норой? Ответ: Поручик влился не в ряды клопов, а в ряды любовников Норы, которыми она кормит своих подданных. Ведь она — королева.
С. 101. Сопротивление — движение Сопротивления на оккупированных Германией и ее союзниками территориях в годы Второй мировой войны, а также собственно в Германии и Италии.
С. 101. «Внимание! При обстреле эта сторона особенно опасна» — подобная надпись была обычной на стенах домов блокадного Ленинграда. Ср. мемориальную надпись на доме по Невскому проспекту, 14: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее ОПАСНА».
С. 101. Ханурик — здесь: алкоголик (жарг.).
С. 101. ...про необитаемый остров, где живут странные обезьяны, которые питаются не бананами, а мыслями потерпевших кораблекрушение... — См. в т. 8 рабочие записи БНС 1964 г.: «Остров, на кот<орый> почему-то забрасывает самых разных людей (фантаста — толку нет, никому не нужен; архитектора; ученого-медика и т. д.). Кое-кто избавился от обезьян. Герой — кораблестроитель и моряк. Опасность вторжения в мир, его хотят убить свои же. Потом приносит военного — генерала, на том и конец». См. также главу об УНС в «Комментариях к пройденному» БНС.
С. 102. Рамолик — от франц. ramolli — расслабленный. Здесь: впавший в слабоумие (устар.).
С. 103. Будущее создается тобой, но не для тебя. Вы, наверное, это уже поняли. Или скоро поймете. — См. в разделе «Варианты» на с. 131 цитату из офлайн-интервью БНС от 9.10.2000.
С. 104. Пандемониум — название столицы ада в поэме Дж. Мильтона «Потерянный рай».
С. 105. Шпаки — презрительное именование штатских военными.
С. 105. ...дома с окнами, заклеенными крест-накрест... — Способ уменьшения поражающего эффекта от осколков стекла при бомбардировках.
С. 106. Мы тут посоветовались с народом, и есть мнение... — Фразы «Мы посоветовались с народом» и «есть мнение» часто употребляются при передаче речи И. Сталина в художественной и документальной литературе.
С. 107. Воду в вино, а вино в воду — отсылка к Евангелию от Иоанна (гл. 2, ст. 1–11).
С. 109. Перри Мейсон говаривал: улики сами по себе не страшны, страшна неправильная интерпретация. — См. «Дело сердитой плакальщицы» Э. С. Гарднера (предисловие, главы 7 и 10).
С. 109. ...нойе орднунг, альте орднунг... — Neue Ordnung, Alte Ordnung — новый порядок, старый порядок (нем.). Neue Ordnung — лозунг фашистской Германии.
С. 111. ...наши лучшие в мире походные кухни... — См. в т. 1 запись в записной книжке БНС 1954–1957 гг.: «...Проходят лучшие в мире русские походные кухни!»
С. 113. ...не забыть бы мне вернуться. — БНС, офлайн-интервью от 01.02.2012: Вопрос: Сравнивали ли Вы себя с Баневым? Правда, что под его фразами о творчестве скрывались Ваши намеки о цензуре того времени? Не задумывались ли Вы, что этим текстом Вы описали такое явление, как дети индиго? И кстати. На месте Банева Вы бы уехали из города или остались? Ответ: Банев — «сборный» образ, он и Окуджава в какой-то степени, и Высоцкий, и от судьбы АБС, конечно, в его судьбе что-то есть. «Типичный представитель советской творческой интеллигенции 60–70 гг.». Естественно, его мысли и оценки типичны и характерны для интеллигенции того времени и понятны любому читателю (задумывающемуся по этому поводу: цензура, ограничение свобод, тоталитаризм и т. д.). О детях индиго мы тогда ничего не слыхали. Это понятие появилось лет на 20 позже, да я и сегодня мало что об этом знаю. «На месте Банева» я, скорее всего, поступил бы как Банев: нырнул бы в Будущее, «посмотрел бы одним глазком» и вернулся бы обратно.
Варианты рукописей и изданий
«Гадкие лебеди»
С. 114. ...«Улитке на склоне» Б. Н. Стругацкий посвятил специальную подробную лекцию, частично повторенную в «Комментариях к пройденному»... — См. в разделе публицистики т. 28 материал «Комментарии к фантастической повести “Улитка на склоне”».
С. 114. Процесс А. Синявского и Ю. Даниэля — писателей Синявского и Даниэля судили по статье 70 УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда», обвинив в написании и передаче для напечатания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Процесс длился с осени 1965 г. по февраль 1966 г. Ю. Даниэль был осужден на 5 лет лагерей, А. Синявский — на 7 лет.
С. 114. ...статья В. Немцова «Для кого пишут фантасты?»... — Известия (М.). — 1966. — 19 янв.
С. 115, 131. Виртута — в римском пантеоне богиня воинской доблести, спутница Марса.
С. 115, 116. Росшепер; Зурзмансор — см. примечание к с. 6, 8, 16, 33.
С. 115. Фламин Ювента — см. примечание к с. 27.
С. 117. Стиляга — термин официальной пропаганды времен борьбы с молодежной субкультурой 1950–1960 гг. Источник — журнал «Крокодил», фельетон Д. Беляева (1949, № 7).
С. 118. Коллаборационист — см. примечание к с. 60.
С. 119, 138. ...грядет жених во полунощи? — Зачин православного песнопения, восходящего к евангельской притче о десяти девах (от Матфея, гл. 25, ст. 1–13).
С. 119. Силлогизм — умозаключение, в котором на основании нескольких суждений выводится новое суждение.
С. 120. ...будущее нельзя предвидеть, но можно изобретать. — См. примечание к с. 12.
С. 120. Другой умный человек (...) говорил, что будущего вообще не бывает. Есть только настоящее. — См. примечание к с. 13.
С. 121. Офицерский насморк — т. е. венерическая болезнь.
С. 121. Классическое образование — см. примечание к с. 14.
С. 123. ...выставил перед Виктором пузырек с нашатырным спиртом и початую пачку чая. ~ запустил щепоть в пачку с чаем. — См. примечание к с. 16.
С. 125. Бол-Кунац — см. примечание к с. 6.
С. 127. Буги — «буги-вуги», танец, считавшийся одно время признаком «стиляги» (см. выше).
С. 135. По’л? — БНС, 11.06.2006: «Пол?» — разговорное, полублатное «понял?».
С. 137. Траппер, Кожаный Чулок, Соколиный Глаз — отсылка к романам Ф. Купера.
С. 140. Ком си, ком са — см. примечание к с. 90.
С. 141. Шпаки — см. примечание к с. 105.
С. 145. «Невосторженный образ мыслей» — отсылка к ТББ.
С. 145. ...этого горбатого (...) не смог бы исправить даже наш советский колумбарий. — Контаминация цитаты из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок» (ч. 1, гл. 4) и аллюзии на исторический анекдот о том, что во время войны И. Сталину часто жаловались на генерала А. Горбатова, известного своей резкостью и непримиримостью, и в ответ на эти жалобы Сталин однажды пошутил: «Горбатова только могила исправит».
С. 146. «Грани», «Посев» — журнал «Грани», издательство «Посев» — органы ведшего активную антисоветскую пропаганду Народно-трудового союза российских солидаристов.
С. 146. ...интервью «О настоящем — ради будущего» 1981 года... — См. в разделе публицистики т. 25.

Публицистика
Опубликованное
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. От авторов
Рукопись не сохранилась.
Написано в 1966 г.
Публикуется по изданию: Полдень, XXII век (Возвращение). — М.: Дет. лит., 1967.
[Аркадий Стругацкий. Аннотация]
Авторская аннотация на планируемый в «Молодой гвардии» сборник произведений АБС.
Написано в июле 1967 г. Упоминается в записи от 14.07.67 дневника АНС 1967 г.
Публикуется по изданию: Тематический план выпуска литературы издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» на 1968 год. — М.: Комитет по печати при СМ СССР, Всесоюзное объединение книжной торговли, 1967.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Почему я стал фантастом
Машинопись из папки «Черновики статей». Ответ на анкету журнала «Иностранная литература».
Датировано 2.10.66. Упоминается в записи от 2.10.66 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг.
Публикуется по изданию: Иностр. лит. (М.). — 1967. — № 1.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Разговор шел о фантастике
Машинопись из папки «Черновики статей». Комментарий к беседе АНС с Кобо Абэ, состоявшейся 28.08.66 в редакции журнала «Иностранная литература».
Написано 30.09.66. Упоминается в записи от 30.09.66 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг.
Публикуется по изданию: Иностр. лит. (М.). — 1967. — № 1. Сокращенные в публикации фрагменты рукописи приведены в подстраничных сносках.
С. 150. ...«4-й ледниковый период» (...) в «Библиотеку современной фантастики»... — Библиотека современной фантастики: В 15 т.; T. 2. — М.: Мол. гвардия, 1965.
С. 151. ...и последние мои вещи — «Чужое лицо» и «Почти человек»... — Чужое лицо / Перевод В. Гривнина. — Иностр. лит. (М.). — 1967. — № 12; Совсем как человек / Перевод С. Бережкова. — Звезда Востока (Ташкент). — 1968. — № 11.
С. 151. ...бессмысленные сражения космонавтов с чудовищами, тягучие и нудные описания устройства несуществующих механизмов, косноязычные пустые диалоги псевдоученых с псевдошпионами... — Ср. пародию на научно-фантастические произведения в описании путешествия Привалова в описываемое будущее в ПНВС.
С. 151. ...наступит время, когда будущее перестанет быть чем-то неопределенным, перестанет неясно маячить за далеким горизонтом (...) был не в состоянии представить себе это будущее иначе, чем повторением прошлого. — Ср. в ГЛ: «...давно оно прошло, то время, когда будущее было повторением настоящего и все перемены маячили где-то за далекими горизонтами».
С. 151. ...а имя этим проблемам — легион... — Вариация евангельского выражения. От Луки, гл. 8, ст. 30.
С. 152. Любопытный пример по этому поводу приводят Пауэлс и Бержье в своей книге «Утро магов». Если бы в наши дни воскрес рыцарь-монах ~ отобрать у них гроб господень. — Книга Л. Пауэлса и Ж. Бержье «Le Matin des magiciens» («Утро магов») впервые была опубликована на французском языке (Gallimard, 1960). Первый английский перевод вышел под заглавием «The Dawn of Magic» (London: Anthony Gibbs & Phillips Ltd., 1963). Пример взят из гл. 3 ч. 1 книги.
С. 153. Однако у проблемы технического прогресса все-таки есть несколько опасных аспектов, и один из них, едва ли не самый важный, это вопрос о свободном времени (...) это же обстоятельство грозит разрушить мораль человека ограниченного, невежественного, не знающего и не признающего иных способов времяпрепровождения, чем примитивные развлечения. — Эта мысль подробно развита АБС в ХВВ.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Почему нет кинофантастики
В июле 1966 г. газета «Московская правда» заказала Стругацким статью о кинофантастике (см. в разделе публицистики т. 10 материал «Статья о кинофантастике»). Газета от публикации отказалась. В сокращенном и переработанном виде статья была опубликована в журнале «Советский экран» в дискуссии под рубрикой: «“СЭ” выносит на обсуждение».
Публикуется по изданию: Сов. экран (М.). — 1967. — № 3.
С. 154. «Тайна двух океанов» — к/ф 1956 г. по мотивам одноименного романа Г. Адамова, реж. К. Пипинашвили.
С. 154. «Планета бурь» — к/ф 1961 г. по мотивам одноименной повести А. Казанцева, реж. П. Клушанцев.
С. 154. «Человек-амфибия» — к/ф 1961 г. по одноименному роману А. Беляева, реж. В. Чеботарев и Г. Казанский.
С. 154. «Гиперболоид инженера Гарина» — к/ф 1965 г. по одноименному роману А. Н. Толстого, реж. А. Гинзбург.
С. 154. Правда, они прочно включились в стандартный репертуар детских киноутренников. — В СССР существовала практика на утренних сеансах в кинотеатрах показывать детские и юношеские фильмы.
С. 154. ...майоры с усталыми глазами... — Ср. тот же штамп в ПНВС: «Два подтянутых лейтенанта с усталыми, но добрыми глазами...»
С. 156. В Киеве собираются выпускать картину по «Туманности Андромеды»... — Будущий к/ф 1967 г. по одноименному роману И. Ефремова, реж. Е. Шерстобитов.
С. 156. «Мы — марсиане» — фильм вышел в 1967 г. под названием «Таинственная стена», реж. И. Поволоцкая, М. Садкович.
С. 156. Заинтересовалась как будто фантастикой студия «Ленфильм»... — «Ленфильм» предложил АБС экранизировать ТББ. Сценарий писали как сами Авторы, так и БНС вместе с возможным режиссером фильма А. Германом. Принятый киностудией сценарий был закрыт вскоре после ввода войск Варшавского договора в Чехословакию.
Борис Стругацкий. Диалог с писателем-фантастом
Статья студентки Ленинградского университета Т. Чесняк о выступлении БНС в Научной библиотеке ЛГУ 15.02.67. Выступление упоминается в письме БНС от 16.02.67.
Публикуется по изданию: Ленинградский университет. — 1967. — 21 февр.
С. 156. Ваш взгляд на программу в «Чертах будущего» Кларка? — Clarke A. Profiles of the Future. — London: Gollancz, 1962. На русском языке: Кларк А. Черты будущего. — М.: Мир, 1966.
С. 156. Что вы можете сказать о его таблице распределения по времени научных достижений и открытий? — В таблице, помещенной в книге, приведены основные этапы развития техники с 1800 по 1960 годы и перспективы (по А. Кларку) на период до 2100 года н. э.
С. 157. Кто-то верно сказал, что Стругацкие — моралисты в фантастике. — Цитата из статьи Р. Нудельмана «Возвращение со звезд» («Техника — молодежи», 1964, № 5): «Стругацкие не ученые, не политики, не социологи. Они моралисты в фантастике».
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Научно-фантастическая литература в Японии
Рукопись не сохранилась.
Написано 2.10.66. Упоминается в письме АНС от 3.09.66 и в записи от 2.10.66 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг.
Публикуется по изданию: Народы Азии и Африки (М.). — 1967. — № 2.
С. 157. «Годзилла» — япон. к/ф 1954 г, реж. Хонда Исиро.
С. 158. Хиросима, Нагасаки — японские города, на которые американскими ВВС 6 и 9 августа 1945 г. были сброшены атомные бомбы.
С. 158. «Фукурю-мару» — «Счастливый Дракон» № 5, японская рыболовецкая шхуна, попавшая под выброс радиоактивного пепла при испытании водородной бомбы на атолле Бикини. Эпизод описан в повести Л. Петрова и АНС «Пепел Бикини».
С. 158. «Луна в тумане» Акинари Уэда — перевод с японского З. Рахима и А. Стругацкого. — М.: Гослитиздат, 1961.
С. 158. ...а блестящий рассказчик Санъютэй Энтё зачаровывал слушателей страшной и прекрасной историей о пионовом фонаре. — Санъютэй Энтё. Пионовый фонарь / Перевод А. Стругацкого. — М.: Худож. лит., 1964.
С. 158. К фантастике как к приему прибегали в своем творчестве и такие всемирно известные мастера японской прозы, как Нацумэ Сосэки и Рюноскэ Акутагава. — Нацумэ Сосэки. Ваш покорный слуга кот / Перевод Л. Коршикова и А. Стругацкого. — М.: Гослитиздат, 1960; Акутагава Рюноскэ. В стране водяных / Перевод А. Стругацкого. — М.: Гослитиздат, 1962.
С. 158. Масао Сэгава. Шестьдесят первая двойная звезда созвездия Лебедя — в архиве АНС находится выполненный им черновой перевод повести Масао Сэгава «Шестьдесят первая Лебедя».
Аркадий Стругацкий. Между школой и войной
Рукопись из папки «Рецензии АНС». Рецензия на книгу: Саксонов В. Повесть о юнгах; Дальний поход. — М.: Дет. лит., 1966.
Написано предположительно в марте 1967 г.
Публикуется по изданию: Лит. газета (М.). — 1967. — 29 марта. Сокращенные в публикации фрагменты рукописи приведены в подстраничных сносках.
С. 161. Командор — нужно: «комендор» — матрос-артиллерист.
С. 161. Мы первую любовь узнаем позже, / Чем первое ранение в бою. — Двустишие с примечанием «(Из стихов моего друга Вадика Василевского)» является эпиграфом к «Повести о юнгах». Также см. гл. 16 повести.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Дороги научного прорицания: Размышления с диалогами, с роботами, с ацтеками, с машиной времени, с путешествием в ту и другую сторону от настоящего
Аутентичность интервью, взятого Ю. Медведевым, сомнительна. Возможно, интервьюер встречался с одним АНС. Гранки не были представлены АБС на визирование. Упоминается в письмах АНС от 29.05.73 и 10.06.74.
Публикуется по изданию: Техника — молодежи (М.). — 1967. — № 7.
С. 162. ...по Бережковской набережной к дому, где обитают Стругацкие. — На Бережковской набережной проживал АНС с семьей и с родителями супруги.
С. 163. «...Вернувшись на «Наутилус» ~ только в один метр...» — Цитата из главы 16 части второй романа Ж. Верна «20 000 лье под водой». Перевод И. Петрова.
С. 163. Аппарат Рукверойля — правильно: «Рукеройля». В цитируемом переводе — «Руквейроля».
С. 163. Юрий Олеша называл его романы «мифами нового времени — мифами о машине и человеке». — Точная цитата: «...фантастические романы Уэллса стоят перед нами как некие мифы новой эпохи — мифы о машине и человеке» («Из записных книжек», 1. Заметки, замыслы, планы, «Уэллс»).
С. 163–164. «...Рука, обмотанная цепью ~ совершенно реальным и грозным...» — Цитата из гл. 15 романа Г. Уэллса «Первые люди на Луне» (в части вариантов перевода). Перевод под редакцией Е. Клименко («(...) как... как конфету (...)»).
С. 164. Разве не похоже на прозу Брэдбери? Помните, у того есть рассказ, где в лунную ночь в горах встречаются два человека, хотят поздороваться, но их руки проходят одна сквозь другую. — См. рассказ Р. Брэдбери «Ночная встреча».
С. 164. ...ко времени железных чудес. — Нужно: «жестоких чудес». Реминисценция заключительных слов «Соляриса» С. Лема: «...не прошло время ужасных чудес». Перевод Д. Брускина.
С. 165. Гадкий утенок — заглавие сказки Г. Х. Андерсена.
[Аркадий Стругацкий и др.] Два старта в кинофантастике: «Круглый стол» писателей
Запись выступления АНС на «круглом столе» в редакции журнала «Советский экран», посвященном обсуждению фильмов «Таинственная стена» и «Его звали Роберт». Полный текст «круглого стола» будет опубликован в дополнительных томах. Обсуждение писателей упоминается в письмах АНС от 29.06 и 5.07.67.
Публикуется по изданию: Сов. экран (М.). — 1967. — № 18.
С. 166. «Роберт» — к/ф 1967 г. «Его звали Роберт», реж. И. Ольшвангер.
С. 166. «Генерал от фантастики» — см. примечание к с. 68.
Аркадий Стругацкий. Первые впечатления
Ответы АНС на вопросы корреспондента газеты.
Публикуется по изданию: Бакинский рабочий (Баку). — 1967. — 15 окт.
Упоминается в письме БНС от 30.10.67.
С. 166. Баку сверху незабываем: «золотой муравейник»!.. — «И сияет в потемках ночей / Золотой муравейник огней» — строки песни «Кавказская застольная». Слова Г. Строганова, музыка Т. Кулиева.
С. 167. Например, анкета, посвященная научной фантастике, составленная и распространенная бакинцами, подхвачена МГУ, ЛГУ, «Молодой гвардией». — Комиссия по научно-фантастической литературе при Союзе писателей Азербайджана по инициативе Г. Альтова составила масштабную анкету, посвященную фантастике, и опросила большое количество читателей в разных городах СССР.
С. 167. Интересны бакинские сборники фантастики. — «Формула невозможного» (Баку: Госиздат АзССР, 1964) и «Эти удивительные звезды» (Баку: Госиздат АзССР, 1966).
С. 167. Небольшая работа Альтова об Уэллсе, помещенная во втором бакинском сборнике, привлекла общее внимание. — Речь о статье «Перечитывая Уэллса».
С. 167. ...мы работаем над повестью для юношества. Речь пойдет о становлении характера в трудных условиях. — Подразумевается будущий ОО.
Из архива
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть Александра и Сергея Абрамовых «Глаза века»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 22.01.67. Упоминается в записи от 22.01.67 дневника АНС 1963–1970 гг.
Публикуется впервые.
Повесть А. и С. Абрамовых была опубликована в альманахе «Мир приключений. Кн. 13» (М.: Дет. лит., 1967).
С. 168. А именно, в № 12 журнала «Москва» была опубликована повесть Л. Лагина «Голубой человек»... — Лагин Л. Голубой человек // Москва. — 1966. — № 12.
Аркадий Стругацкий. Отзыв на рассказ Емцева и Парнова «Сфера Шварцшильда»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 22.01.67. Упоминается в записи от 22.01.67 дневника АНС 1963–1970 гг.
Публикуется впервые.
Рассказ М. Емцева и Е. Парнова был опубликован в альманахе «Мир приключений. Кн. 13» (М.: Дет. лит., 1967).
С. 168. «Душа Мира» — роман вошел в авторский сборник «Уравнение с Бледного Нептуна» (М.: Мол. гвардия, 1964).
С. 168. «Черный ящик» — Черный ящик Цереры // Альманах научной фантастики. Выпуск 5. — М.: Знание, 1966. Под другим названием: Море Дирака. — М.: Мол. гвардия, 1967.
С. 168. «Возвратите любовь» — Фантастика, 1966. Выпуск 2. — М.: Мол. гвардия, 1966.
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть С. Жемайтиса «Дети океана»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано 22.01.67. Упоминается в записи от 22.01.67 дневника АНС 1963–1970 гг.
Публикуется впервые.
Повесть С. Жемайтиса была опубликована в альманахе «Мир приключений. Кн. 13» (М.: Дет. лит., 1967).
С. 169. Роман А. Кларка — Кларк А. Большая глубина. Рассказы. — М.: Мол. гвардия, 1966. — (Б-ка современной фантастики: В 15 т.; T. 6).
С. 169. Кроме того, я рекомендовал бы автору отказаться от главы «Рассказ для детей». — Автор послушался совета рецензента: в первом издании повести глава отсутствует. «Рассказ Хариты» был опубликован в сборнике «Фантастика, 1967» (М.: Мол. гвардия, 1968).
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. [Об интеллигенции]
Машинопись из папок «Рецензии АНС» и «Черновики статей». Статья для «Комсомольской правды».
Написано в феврале 1967 г. Упоминается в письмах АНС от 29.01, 4.02, 14.02, 19.02, 27.02.67 и письмах БНС от 9.02, 23.02.67, а также в записи от 26–31.03.67 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг.
Первая публикация: Интеллигент — понятие мировоззренческое // Мир фантастики (М.). — 2013. — № 1. Первая книжная публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград, ПринТерра-Дизайн, 2013. Сокращенный фрагмент черновика приведен в подстраничной сноске.
С. 170. Производительная сила — одно из основных понятий марксистской экономической теории.
С. 171. «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает» — строки «Песни завистника» В. Высоцкого («Мой сосед объездил весь Союз...»).
С. 171. ...изречение Маркса: не «искусство должно быть понятно народу», а «искусство должно быть понято народом». — Имеются в виду слова не К. Маркса, а перевод слов В. Ленина, цитируемых в воспоминаниях К. Цеткин. В первом издании воспоминаний 1924 г. обратный перевод с немецкого оригинала был точным: «Искусство принадлежит народу. (...) Оно должно быть понято (...) массами...» Позднее перевод был откорректирован: «Оно должно быть понятно (...) массам...» Соответственно такой трактовке выстраивалась и политика властей по отношению к искусству и литературе. См. также в т. 12 письмо БНС от 9.02.67: «Да, насчет Марксовой фразы об искусстве — как-то неясно. Перефразировка какая-то двусмысленная. Если уточнить нельзя, то лучше вовсе выбросить».
С. 172. «Духовные власовцы» — выражение из стихотворения В. Фирсова «Я пою о зорях и озерах...»: «Эка! Правдолюбцами рядятся, / На поклон идут к врагам страны. / Власовцы духовные родятся! / Мужики об этом знать должны». По имени генерала А. Власова, предателя, перешедшего на сторону фашистской Германии и создавшего Русскую освободительную армию (РОА), воевавшую против СССР.
Аркадий Стругацкий. Отзыв на второй вариант рассказа Емцева и Парнова «Сфера Шварцшильда»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 18.02.67.
Публикуется впервые.
Рассказ М. Емцева и Е. Парнова был опубликован в альманахе «Мир приключений. Кн. 13» (М.: Дет. лит., 1967).
С. 172. «Гравитационный коллапс» — катастрофически быстрое сжатие массивных тел под действием гравитационных сил. В зависимости от массы звезда, коллапсируя, может стать «сверхновой» или превратиться в «черную дыру».
Аркадий Стругацкий. Отзыв на рассказ Фирсова «Алмаз»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано предположительно 18.02.67.
Публикуется впервые.
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть А. Громовой «Мы одной крови — ты и я!»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 21.02.67. Упоминается в письме АНС от 19.02.67 и в записи от 17.02.67 дневника АНС 1963–1970 гг.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград, ПринТерра-Дизайн, 2013.
Повесть А. Громовой была опубликована в издательстве «Детская литература» в 1967 году.
С. 173. «В круге света» — Фантастика, 1965. Выпуск 2. — М.: Мол. гвардия, 1965.
С. 173. «Глеги» — Фантастика, 1962. — М.: Мол. гвардия, 1962.
С. 173. «Поединок с собой» — М.: Детгиз, 1963.
Аркадий Стругацкий. [О книгах И. Ефремова]
Машинопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 2.03.67.
Публикуется впервые.
С. 174. «Пять румбов» — М.: Мол. гвардия, 1944.
С. 174. «Встреча над Тускаророй» — М.–Л.: Военмориздат, 1944.
С. 174. «На краю Ойкумены» — М.: Мол. гвардия, 1949.
С. 174. «Звездные корабли» — М.–Л.: Детгиз, 1948.
С. 174. «Путешествие Баурджеда» — М.: Мол. гвардия, 1953.
С. 174. «Туманность Андромеды» — М.: Мол. гвардия, 1958.
С. 174. «Лезвие бритвы» — М.: Мол. гвардия, 1964.
С. 174. В настоящее время И. А. Ефремов работает над новой повестью, посвященной обличению олигархической, империалистической государственной системы. — Будущий роман «Час Быка».
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. [Предисловие к «Возвращению» и «Трудно быть богом»]
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано 17.03.67. Упоминается в записи от 17.03.67 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг., а также в письмах АНС от 12.05.68 и БНС от 9.05 и 15.05.68.
Предисловие к сборнику: Strugatski A., B. Tagasitulek; Raske on olla jumal. — Tallinn: Eesti Raamat, 1968. — Эстон. яз. — Загл. ориг.: Возвращение; Трудно быть богом.
На русском языке публикуется впервые.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. По поводу «перекоса»
Машинопись из папки «Статьи и рецензии об АБС».
Ответ на публикацию в «Известиях» от 21.03.67 статьи О. Гурского, Д. Воронкова, Э. Михеева, критикующей состав подписной «Библиотеки современной фантастики» (БСФ), издаваемой «Молодой гвардией». В «шапке» ответа отмечены следующие адресаты: ЦК КПСС, ЦК ВЛКСМ, «Известия», «Молодая гвардия».
Датировано 31.03.67. Упоминается в записи от 26–31.03.67 рабочего дневника АБС 1966–1971 гг., а также в письмах АНС от 2.05.67 и БНС от 4.05.67.
Публикуется впервые.
С. 175. ...фонд мировой культуры, без освоения которого, по мысли Ленина, невозможно стать настоящим коммунистом... — Положение В. Ленина. См. например, «Задачи союзов молодежи»: «...только овладев всем современным знанием, умея превратить коммунизм из готовых заученных формул, советов, рецептов, предписаний, программ в то живое, что объединяет вашу непосредственную работу, превратить коммунизм в руководство для вашей практической работы».
С. 175. Уже сейчас в БСФ именными томами представлены К. Абэ, А. Азимов, Р. Брэдбери, А. Кларк и Дж. Уиндем. — Том 2. Абэ Кобо; Том 9. Айзек Азимов; Том 3. Рэй Брэдбери; Том 6. Артур Кларк; Том 8. Джон Уиндэм.
С. 175. Кроме того, многие писатели Запада представлены отдельными рассказами, вошедшими в два тома-антологии. — Том 5. Антология фантастических рассказов; Том 10. Антология фантастических рассказов английских и американских писателей.
С. 176. ...как не помогают увидеть будущее прославленные «Борьба миров» и «Человек-невидимка», «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», «Война с саламандрами» и «РУР». — Повести и романы соответственно: Г. Уэллса, А. Н. Толстого, К. Чапека.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на повесть Ф. Пола и С. Корнблата «Адвокат-гладиатор»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 30.06.67.
Публикуется впервые.
Перевод романа Ф. Пола и С. Корнблата был опубликован в 1993 г. под названием «Гладиаторы по закону».
С. 177. «Gladiator-at-law» — Pohl F., Kornbluth C. Gladiator-at-Law. — NY: Ballantine Books, 1955.
С. 177. Драйзеровская трилогия — романы Т. Драйзера «Финансист», «Титан», «Стоик».
С. 177. Ш. Мид «Восковой шар», Г. Р. Диксон «Чужак с Арктура» — Mead S. The Big Ball of Wax. — NY: Simon & Schuster, 1954; Dickson G. R. Alien from Arcturus. — NY: Ace, 1956.
С. 177. «Операция “Венера”» — заглавие в русском переводе романа Ф. Пола и С. Корнблата «The Space Merchants» (М.: Мир, 1965).
С. 178. «Торговцы космоса», «Обыщи небо» — Pohl F., Kornbluth C. The Space Merchants. — NY: Ballantine Books, 1953; Pohl F., Kornbluth C. Search the Sky. — NY: Ballantine Books, 1954.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на роман Е. Войскунского и И. Лукодьянова «Плеск звездных морей»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 1.08.67.
Публикуется впервые.
Роман Е. Войскунского и И. Лукодьянова книжным изданием был опубликован в издательстве «Детская литература» в 1970 г.
С. 178. Вторая прелюдия — это небольшая повесть, действие которой происходит в некой европейской стране накануне Возрождения. — Впоследствии вышла отдельно: Войскунский Е., Лукодьянов И. «Повесть об океане и королевском кухаре» // Только один старт. — Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1971.
С. 178. Улисс — латинизированная форма греческого имени Одиссея, героя поэм Гомера «Илиада» и «Одиссея». Имя стало нарицательным для обозначения путешественников.
С. 179. «Мне бы ваши заботы, господин учитель!» — ключевая фраза анекдота.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов С. Гансовского «Три шага к опасности»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 26.09.67.
Публикуется впервые.
Сборник рассказов С. Гансовского был опубликован в издательстве «Детская литература» в 1969 г.
С. 179. Сборник составлен из тринадцати рассказов... — В окончательный вариант сборника вошло одиннадцать рассказов: «Демон истории», «Операция», «Идет человек» из сборника были исключены, добавлен рассказ «Соприкосновение».
С. 180. Ширер, «Расцвет и падение Третьего Рейха» — William L. Shirer. The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany. — NY: Simon & Schuster, 1960.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на утопический роман Питера Джорджа «Командир Первый»
Машинопись из папки «Рецензии АНС».
Написано предположительно в сентябре 1967 г.
Публикуется впервые.
Роман на русском языке не публиковался.
С. 180. Peter George «Commander — 1» — London: William Heinemann, 1965.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Брайана Олдиса «Склонись перед нулом»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 3.10.67.
Публикуется впервые.
Перевод повести Б. Олдисса был опубликован в 1993 г. под названием «Переводчик».
С. 182. Brian W. Aldiss «Bow Down to Nul» — NY: Ace, 1960.
С. 182. Потемкинские деревни — отсылка к историческому анекдоту о бутафорских деревнях, построенных по указанию Г. Потемкина вдоль маршрута поездки Екатерины II.
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Лестера дель Рэя «Многие в одном»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 3.10.67.
Публикуется впервые.
Повесть на русском языке не публиковалась.
С. 183. Lester del Rey «The Scheme of Things» — NY: Belmont, 1966 (соавтор: P. Fairman).
С. 183. Абрамовы, «Хождение за три мира» — Абрамов А., Абрамов С. Хождение за три мира // Мир приключений. Выпуск 12. — М.: Дет. лит., 1966.
Аркадий Стругацкий. [Ответы на вопросы И. Можейко]
Машинопись из папки «Черновики статей».
Написано предположительно в начале октября 1967 г.
Первая публикация: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1967–1971. — Волгоград, ПринТерра-Дизайн, 2013.
С. 183. ...на этой «нейтральной полосе цветы — необычайной красоты». — Строки песни В. Высоцкого «Нейтральная полоса».
С. 183–184. «Гулливер», «Нос», «Процесс», «Люди или животные», «Остров пингвинов» — произведения Дж. Свифта, Н. Гоголя, Ф. Кафки, Веркора и А. Франса соответственно.
С. 184. ...приступов политико-административного рвения... — Ср. в ГЛ: «...у начальства приступ служебного рвения».

Аркадий Стругацкий. Рецензия на повесть Эда Макбэйна «Убийца Мадам»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 31.10.67.
Публикуется впервые.
Перевод повести Э. Макбейна был опубликован под названием «Покушение на леди» (Американский детектив. — М.: Юридич. литература, 1989).
С. 184. Ed McBain «Lady Killer» — NY: Perma books, 1958.
С. 184. Сити — city, крупный город (англ.).
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов «Сегодня и после нас»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Датировано 7.11.67.
Публикуется впервые.
Переводы рассказов сборника были опубликованы под названиями: Ф. Дик, «Вращающееся колесо» — в 2015 г.; Э. Ф. Рассел, «Небо, небо...» — в 1969 г. (сборник издательства «Мир» «Звезды зовут»); Р. Силверберг, «Ловушка Венеры» — в 2009 г.; М. Пез, «Телестасис» — в 1999 г.; Дж. Смит, «Отщепенцы» — в 1968 г. (ж. «Искатель») и «Отверженные» в 1969 г. («Звезды зовут»).
С. 185. «Now and Beyond» — Now & Beyond: Eight Great Science Fiction Adventures. — NY: Belmont, 1965.
С. 185. Филип К. Дик, «Новый оборот» — Ph. K. Dick. The Turning Wheel // Science Fiction Stories, June 1954.
С. 185. Лестер дель Рэй, «Ненужная точность» — L. del Rey. Unreasonable Facsimile // Future Science Fiction, July 1952.
С. 185. Эрик Фрэнк Рассел, «Небо, небо» — E. F. Russell. Heav’n, Heav’n // Future Science Fiction, August 1956.
С. 185. Роберт Сильверберг, «Ловушка для Венеры» — R. Silverberg. Venus Trap // Future Science Fiction, August 1956.
С. 185. М. К. Пикс, «Телестазис» — M. C. Pease. Telestassis // Science Fiction Stories, May 1955.
С. 185. Фредерик Пол, «Демон Вэпшота» — F. Pohl. Wapshot’s Demon // Science Fiction Stories, July 1956.
С. 186. Эрик Фрэнк Рассел, «Дело о Земле» — E. F. Russell. The Case for Earth // Nebula Science Fiction, November 1955.
С. 186. Джордж Г. Смит, «Отверженные» — G. H. Smith. The Outcasts // Science Fiction Stories, September 1958.
Аркадий Стругацкий. Отзыв на сборник научно-фантастических рассказов Г. Альтова «Опаляющий разум»
Рукопись из папки «Рецензии АНС».
Написано предположительно в 1967 г.
Публикуется впервые.
Сборник рассказов Г. Альтова был опубликован в издательстве «Детская литература» в 1968 г.
С. 187. Хочется также отметить искусство, с которым Альтов избегает потенциальных ударов со стороны дураков и мерзавцев, которые временами набрасываются на фантастов на страницах газет. — См. в т. 7 письмо АНС от 27.03.63 о нападках А. Казанцева на Г. Альтова. См. также в разделе публицистики т. 10 статью «Советская фантастика: положение и перспективы»: «Альтов был обвинен в абстракционизме и чуть ли не в проповеди фашизма».
Аркадий Стругацкий. Отзыв на статью [А. Громовой] «Научная фантастика»
Машинопись из папки «Рецензии АНС». Отзыв на черновой вариант статьи А. Громовой для т. 5 «Краткой литературной энциклопедии» (М.: Сов. энцикл., 1968).
Написано предположительно в 1967 г.
Публикуется впервые.
С. 188. «Новый смелый мир» — роман О. Хаксли, в русских переводах — «О дивный новый мир!»
С. 188. Е. Брандис и В. Дмитревский «Через горы времени» — М.–Л.: Сов. писатель, 1963.
С. 188. Рюриков «Через сто и тысячу лет» — Рюриков Ю. Через 100 и 1000 лет: Человек будущего и советская художественная фантастика. — М.: Искусство, 1961.
С. 188. Кингсли Эмис, «Новые карты ада» — Amis K. New Maps of Hell: a Survey of Science Fiction. — NY: Harcourt, Brace and Company, 1960.
Примечания к фотографиям и рисункам
Вкл. С. 4. На заднем плане фотографии — телескоп, подаренный АНС зятем В. Марковой. См. в т. 12 письмо АНС от 19.02.67.
Вкл. С. 5. Э. Симон: Однажды у АНа дома раздается звонок в дверь, он открывает. Стоит там китаец и осведомляется, Аркадий Стругацкий ли он. «Да, он самый». Китаец ему передает маленький пакетик и уходит. Пакетик оказывается завернутой в бумагу пулей. АН недоумевает. Больше ничего страшного не случится. Только много позже АН понимает, в чем там, скорее всего, было дело. Рисовал он себе в шутку стенную газету в стиле хунвейбинов, а писал на ней (китайский не знает, но иероглифы-то умеет писать) текст: «Председатель Мао — тухлое яйцо». Когда-то его с братом снимали в квартире АНа, и там на снимке оказалось и то дацзыбао. А фотографию эту опубликовали в какой-то книге Стругацких (кажется, ТББ) в Чехословакии. (Цит. по изданию: Стругацкие. Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1972–1977. — Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2012.) Сост.: Эта фотография была напечатана на обложке следующего чешского издания: Hotel «U mrtvého alpinisty» / Prel. J. Piskáček. — Praha: Československý spisovatel, 1972. — Чеш. яз. — Загл. ориг.: Отель «У погибшего альпиниста». Н. Караев: Текст дацзыбао дословно чуть иной: «Мао чжуси ши ванбадань» — «Председатель Мао — черепашье яйцо». «Ванбадань» — очень страшное китайское ругательство, потому что черепаха (с китайской точки зрения) славится обилием половых связей и сказать, кто был отец того яйца, не представляется возможным.
Вкл. С. 8–10. Персонажи рисунков Росшепер Вазиянов и Валерьянс заимствованы БНС из детских рассказов Андрея. (Имена этих же персонажей рассказов, а также Зурзмансора, Бол Кунаца, Роц Тусова использованы АБС в повести «Гадкие лебеди».) Цифры «4» и «5» на рисунке стр. 10 — «отметки», выставленные Андреем в подражание бабушке-учительнице.
В. Курильский, Р. Муринский, Л. Рудман
Библиография. 1967 г.
1. Художественные произведения
1.1. А. и Б. Стругацких
1.1.1. Полдень, XXII век (Возвращение): Изд-е дополненное и переработанное / Предисл. авторов; Худож. Ю. Макаров. — М.: Дет. лит., 1967. — 320 с.: ил. — (Б-ка приключений и науч. фантастики). — [2-й вариант].
1.1.2. Пришельцы: Рассказ участника археологической группы «Апиды» К. Н. Сергеева // Фантастика и приключения. — М.: Прогресс, 1967. — С. 70—88. — [2-я глава повести «Извне»].
1.1.3. Шесть спичек // Фантастика и приключения. — М.: Прогресс, 1967. — С. 89—109.
1.1.4. Второе нашествие марсиан: Записки здравомыслящего: Фантаст. повесть / Предисл. ред-ии; Худож. Г. Болдогоев // Байкал (Улан-Удэ). — 1967. — № 1. — С. 54—109.
1.1.5. Второе нашествие марсиан: Отрывок из повести / Худож. [С. Шнегас] // Комсомолец Татарии (Казань). — 1967. — 21 июня. — С. 4.
2. Статьи, интервью, выступления
2.1. А. и Б. Стругацких
2.1.1. От авторов // Стругацкий А., Стругацкий Б. Полдень, XXII век (Возвращение). — М.: Дет. лит., 1967. — С. 5—6.
2.1.2. Почему я стал фантастом... // Иностр. лит. (М.). — 1967. — № 1. — С. 257. — [Фрагмент из подборки ответов писателей разных стран на вопрос журнала]. — [См. также 2.1.7 и 2.1.8].
2.1.3. Разговор шел о фантастике // Иностр. лит. (М.). — 1967. — № 1. — С. 264—266. — [Комментарий к беседе А. Стругацкого с Кобо Абэ].
2.1.4. Почему нет кинофантастики // Сов. экран (М.). — 1967. — № 3. — С. 8.
2.1.5. Научно-фантастическая литература в Японии // Народы Азии и Африки (М.). — 1967. — № 2. — С. 133—136.
2.1.6. Дороги научного прорицания: Размышления с диалогами, с роботами, с ацтеками, с машиной времени, с путешествием в ту и другую сторону от настоящего / [Беседу записал] Ю. Медведев // Техника — молодежи (М.). — 1967. — № 7. — С. 30—31.
2.1.7. Глубокие проблемы // Моск. комсомолец. — 1967. — 16 февр. — С. 3. — [Полностью см. 2.1.2].
2.1.8. [О фантастике] // Комсомолец Татарии (Казань). — 1967. — 21 июня. — С. 4. — [Полностью см. 2.1.2].
2.2. А. Стругацкого
2.2.1. [Аннотация к авт. сб. «Гадкие лебеди»] // Тематический план выпуска литературы издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» на 1968 год. — М.: Комитет по печати при СМ СССР: Союзкнига, 1967. — С. 121. — [Не подписано].
2.2.2. Между школой и войной // Лит. газета (М.). — 1967. — 29 марта. — С. 6. — [Рец. на книгу В. Саксонова «Повесть о юнгах; Дальний поход»].
2.2.3. Два старта в кинофантастике: «Круглый стол» писателей. Отклики зрителей // Сов. экран (М.). — 1967. — № 18. — С. 2—3. — [Обсуждение кинофильмов «Таинственная стена» и «Его звали Роберт»].
2.2.4. Первые впечатления // Бакинский рабочий (Баку). — 1967. — 15 окт. — С. 4.
2.3. Б. Стругацкого
2.3.1. Диалог с писателем-фантастом / [Записала] Т. Чесняк // Ленингр. университет. — 1967. — 21 февр. — С. 4.
3. Работа над переводами
3.1. Моррисон У. Мешок: Рассказ / Пер. с англ. С. Бережкова // Антология фантастических рассказов. — М.: Мол. гвардия, 1967. — С. 239—261. — (Б-ка современной фантастики: В 15 т.; Т. 10).
3.2. Эмис К. Хемингуэй в космосе: Рассказ / Пер. с англ. С. Бережкова // Антология фантастических рассказов. — М.: Мол. гвардия, 1967. — С. 545—550. — (Б-ка современной фантастики: В 15 т.; Т. 10).
В. Казаков, Ю. Флейшман
Указатель имен
Aldiss Brian W. — см. Олдис Брайан Уилсон.
del Rey Lester — см. дель Рэй, Рей Лестер.
George Peter — см. Джордж Питер Брайан.
McBain Ed — см. Макбейн Эд.
Абрамовы Александр Иванович и Сергей Александрович — писатели, отец и сын.
Абэ Кобо (Кимифуса) — японский писатель.
Азимов Айзек — американский писатель, популяризатор науки.
Акутагава Рюноскэ — японский писатель.
Альтов (Альтшуллер) Генрих Саулович — писатель, теоретик изобретательства.
Аристотель — древнегреческий философ, ученый.
Аристофан — древнегреческий драматург.
Бальзак Оноре де — французский писатель.
Бахтамов (Шапиро) Рафаил Борисович — писатель, популяризатор науки.
Беляев Александр Романович — писатель.
Бержье Жак (Бергер Яков Михайлович) — французский историк науки, журналист, писатель.
Бодлер Шарль Пьер — французский поэт.
Брандис Евгений Павлович — критик, библиограф, литературовед.
Брэдбери Рэй (Брэдбери Рэймонд Дуглас) — американский писатель.
Булгаков Михаил Афанасьевич — писатель, драматург.
Варшавский Илья Иосифович — писатель.
Верн Жюль Габриэль — французский писатель.
Войскунский Евгений Львович — писатель, друг АНС.
Вольтер (Аруэ Франсуа-Мари) — французский философ, писатель.
Вольф — см. Вулф.
Воронков Д. — инженер-экономист Министерства тяжелого энергетического и транспортного машиностроения, соавтор статьи в газете «Известия».
Вулф (в тексте — Вольф) Бернард — американский писатель.
Высоцкий Владимир Семёнович — поэт, бард, актер.
Габор (в тексте — Гейбор) Деннис (Гринсберг Денеш) — английский физик, футуролог.
Гансовский Север Феликсович — писатель.
Гарднер Эрл Стенли — американский писатель.
Гегель Георг Вильгельм Фридрих — немецкий философ.
Гейбор — см. Габор.
Гёте Иоганн Вольфганг фон — немецкий писатель, поэт, философ.
Гитлер Адольф — немецкий политический и государственный деятель.
Гоголь Николай Васильевич — писатель, драматург.
Горький Максим (Пешков Алексей Максимович) — писатель, драматург, публицист.
Гофман Эрнст Теодор Амадей — немецкий писатель.
Гранин (Герман) Даниил Александрович — писатель.
Громова Ариадна Григорьевна — писательница, критик.
Гурский О. (Олег Николаевич?) — инструктор Октябрьского райкома КПСС (г. Москвы), соавтор статьи в газете «Известия».
Даниэль Юлий (Юда) Маркович — писатель, переводчик, диссидент.
Данте Алигьери — итальянский поэт.
дель Рэй, Рей Лестер (Альварес-дель-Рей Рамон Фелипе) — американский писатель, редактор.
Джордж Питер Брайан — английский писатель.
Дик Филип Киндред — американский писатель.
Диксон Гордон Руперт — американский писатель.
Дмитревский Владимир Иванович — писатель, литературовед, критик.
Днепров (Мицкевич) Анатолий Петрович — писатель.
Достоевский Фёдор Михайлович — писатель.
Драйзер Теодор — американский писатель.
Емцев Михаил Тихонович — писатель.
Ефремов Иван Антонович (Антипович) — писатель, палеонтолог.
Жемайтис Сергей Георгиевич — заведующий редакцией издательства «Молодая гвардия», писатель.
Журавлёва Валентина Николаевна — писательница.
Золя Эмиль — французский писатель.
Ибрагимбеков Максуд Мамед Ибрагим оглы — писатель, сценарист.
Ильин Виктор Николаевич — секретарь по организационным вопросам МО СП СССР.
Исикава Тацудзо — японский писатель.
Казанцев Александр Петрович — писатель.
Кампанелла Томмазо — итальянский философ, поэт, политический деятель.
Кларк Артур Чарльз — английский писатель, футуролог.
Комацу Сакё (Комацу Минору) — японский писатель.
Корнблат Сирил Майкл — американский писатель.
Корчак Януш (Гольдшмит Эрш Хенрик) — польский педагог, писатель, врач, общественный деятель.
Кристи Агата Мэри Кларисса Миллер — английская писательница.
Лагин (Гинзбург) Лазарь Иосифович — писатель.
Лем Станислав — польский писатель, философ.
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич — политический и государственный деятель.
Лондон Джек (Гриффит Чейни Джон) — американский писатель.
Лоуренс Томас Эдвард — английский офицер, археолог, писатель.
Лукиан Самосатский — древнегреческий писатель.
Лукодьянов Исай Борисович — писатель.
Макаренко Антон Семёнович — педагог, писатель.
Макбейн Эд — псевдоним Эвана Хантера (имя при рождении — Ломбино Сальваторе Альберт), американского писателя и сценариста.
Мао Цзэдун — китайский политический и государственный деятель.
Маркс Карл Генрих — немецкий экономист, философ, политик, создатель марксизма.
Мид Шеферд (Мид Эдвард) — американский писатель.
Мисима Юкио (Хираока Кимитакэ) — японский писатель, драматург.
Михеев Э. — инженер, соавтор статьи в газете «Известия».
Можейко Игорь Всеволодович (псевдоним — Кир Булычёв) — писатель, историк, редактор.
Мор Томас — английский государственный деятель, философ.
Наполеон I Бонапарт — французский военный и государственный деятель.
Нацумэ Сосэки (Нацумэ Кинноскэ) — японский писатель.
Немцов Владимир Иванович — писатель.
Ницше Фридрих Вильгельм — немецкий философ.
Ньютон Исаак — английский физик, математик, астроном.
Обухова Лидия Алексеевна — писательница.
Окуджава Булат Шалвович — поэт, писатель, бард.
Олдис, Олдисс Брайан Уилсон — английский писатель.
Олеша Юрий Карлович — писатель.
Орвелл — см. Оруэлл.
Оруэлл (в тексте — Орвелл) Джордж (Блэр Эрик Артур) — английский писатель.
Парнов Еремей Иудович — писатель.
Пауэлс, Пауэлл Луи — французский писатель, журналист.
Пез (ошиб. Пикс) Маршалл С. — американский писатель.
Пикс — ошиб., см. Пез.
Платон — древнегреческий философ.
Пол Фредерик Джордж — американский писатель.
Полещук Александр Лазаревич — писатель.
Рабле Франсуа — французский писатель.
Рассел Эрик Фрэнк — английский писатель.
Рукеройль, Рукверойль, Рукейроль Бенуа — французский инженер, изобретатель аппарата для дыхания под водой.
Рю Мицусэ — японский писатель.
Рюриков Юрий Борисович — критик, редактор издательства «Советский писатель».
Саксонов (Зыслин) Владимир Исаакович — писатель, редактор журнала «Искатель».
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович — писатель.
Санъютэй Энтё — японский писатель.
Свифт Джонатан — ирландский писатель.
Сервантес Сааведра Мигель де — испанский писатель.
Сильверберг, Силверберг Роберт — американский писатель.
Синявский Андрей Донатович — писатель, литературовед, критик, публицист.
Смит Джордж Генри — американский писатель.
Соколова Наталия Викторовна — писательница, журналист.
Сэгава Масао — японский астроном, писатель.
Сэлинджер Джером Дэвид — американский писатель.
Тендряков Владимир Фёдорович — писатель.
Толстой Алексей Николаевич — писатель.
Толстой Лев Николаевич — писатель, философ, публицист.
Томан Николай Владимирович — писатель, критик.
Уиндем, Уиндэм Джон (Харрис Джон Уиндем Паркес Лукас Бейнон) — английский писатель.
Ушинский Константин Дмитриевич — педагог.
Уэда Акинари — японский писатель.
Уэллс Герберт Джордж — английский писатель.
Филеас Халкедонский — возможно, святой коптской православной церкви.
Фирсов Владимир Николаевич — писатель, сотрудник издательства «Мир».
Фолкнер Уильям Катберт — американский писатель.
Франс Анатоль (Тибо Франсуа Анатоль) — французский писатель.
Фрейд Зигмунд (Сигизмунд Шломо) — австрийский психиатр.
Фромм Эрих Зелигманн — немецкий социолог, философ.
Хемингуэй Эрнест Миллер — американский писатель.
Хоси Синъити — японский писатель.
Цуцуи Ясутака — японский писатель, драматург.
Чапек Карел — чешский писатель.
Чернышевский Николай Гаврилович — философ, писатель.
Чехов Антон Павлович — писатель, драматург.
Шекспир Уильям — английский драматург, поэт.
Ширер Уильям Лоуренс — американский журналист, историк.
Шопенгауэр Артур — немецкий философ.
Шпенглер Освальд Арнольд Готтфрид — немецкий философ, историк.
Эйнштейн Альберт — немецкий, американский физик, общественный деятель.
Эмис Кингсли Уильям — английский писатель, поэт, литературовед.
Эренбург Илья Григорьевич (Гиршевич) — писатель, поэт, публицист.
В. Курильский
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур
4-й ледниковый период — Четвертый ледниковый период.
В стране водяных — перевод АНС повести Акутагава Рюноскэ.
Ваш покорный слуга кот — перевод Л. Коршикова и АНС повести Нацумэ Сосэки.
ВГВ — Волны гасят ветер.
ВНМ — Второе нашествие марсиан.
Возвращение.
Волны гасят ветер.
Время дождей — см. Гадкие лебеди.
Время дождя — см. Гадкие лебеди.
Второе нашествие марсиан.
Гадкие лебеди. Варианты заглавия: Время дождей, Время дождя, Прекрасный утенок, Сезон дождей.
ГЛ — Гадкие лебеди.
ГО — Град обреченный.
Град обреченный.
Далекая Радуга.
За миллиард лет до конца света.
Луна в тумане — перевод З. Рахима и АНС повести Акинари Уэда.
Новые приключения Александра Привалова — см. Сказка о Тройке.
Обитаемый остров.
ОО — Обитаемый остров.
Пепел Бикини — повесть Л. Петрова и АНС.
Пикник на обочине.
Пионовый фонарь — перевод АНС повести Санъютэя Энтё.
ПНВС — Понедельник начинается в субботу.
ПНО — Пикник на обочине.
Полдень, XXII век.
Понедельник начинается в субботу.
Попытка к бегству.
Прекрасный утенок — см. Гадкие лебеди.
Сезон дождей — см. Гадкие лебеди.
Сказка о Тройке. Вариант заглавия: Новые приключения Александра Привалова.
Совсем как человек — перевод АНС повести Абэ Кобо.
СОТ — Сказка о Тройке.
Стажеры.
ТББ — Трудно быть богом.
Трудно быть богом.
Улитка на склоне.
УНС — Улитка на склоне.
ХВВ — Хищные вещи века.
Хищные вещи века.
Хромая судьба.
ХС — Хромая судьба.
Четвертый ледниковый период — перевод АНС повести Абэ Кобо.
Шестьдесят первая Лебедя — перевод АНС повести Масао Сэгава.
В. Курильский

СОДЕРЖАНИЕ
Раздел I. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Гадкие лебеди  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  3
ВАРИАНТЫ РУКОПИСЕЙ И ИЗДАНИЙ
«Гадкие лебеди»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  114

Раздел II. ПУБЛИЦИСТИКА
ОПУБЛИКОВАННОЕ
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. От авторов  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  148
[Аркадий Стругацкий. Аннотация]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 149 
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Почему я стал фантастом  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  149
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Разговор шел о фантастике  .  .  .  .  .  .  .  .  .  150
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Почему нет кинофантастики  .  .  .  .  .  .  .  .  154
Борис Стругацкий. Диалог с писателем-фантастом  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  156
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Научно-фантастическая литература 
в Японии  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  157
Аркадий Стругацкий. Между школой и войной  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  160
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Дороги научного прорицания  .  .  .  .  .  .  .  .  162
Два старта в кинофантастике: «Круглый стол» писателей  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  165
Аркадий Стругацкий. Первые впечатления  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  166
ИЗ АРХИВА
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть Александра и Сергея Абрамовых
«Глаза века»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  168
Аркадий Стругацкий. Отзыв на рассказ Емцева и Парнова «Сфера Шварцшильда»  .  .  168
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть С. Жемайтиса «Дети океана»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  169
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. [Об интеллигенции]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  169
Аркадий Стругацкий. Отзыв на второй вариант рассказа Емцева и Парнова
«Сфера Шварцшильда»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  172
Аркадий Стругацкий. Отзыв на рассказ Фирсова «Алмаз»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 172 
Аркадий Стругацкий. Отзыв на повесть А. Громовой «Мы одной крови — ты и я!»  .  173
Аркадий Стругацкий. [О книгах И. Ефремова]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  174
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. [Предисловие к «Возвращению» и
«Трудно быть богом»]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  174
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. По поводу «перекоса»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  175
Аркадий Стругацкий. Рецензия на повесть Ф. Пола и С. Корнблата «Адвокат-
гладиатор»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  177
Аркадий Стругацкий. Рецензия на роман Е. Войскунского и И. Лукодьянова
«Плеск звездных морей»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  178
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов
С. Гансовского «Три шага к опасности»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  179
Аркадий Стругацкий. Рецензия на утопический роман Питера Джорджа
«Командир Первый»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  180
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Брайана Олдиса
«Склонись перед нулом»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  182
Аркадий Стругацкий. Рецензия на фантастическую повесть Лестера дель Рэя
«Многие в одном»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  183
Аркадий Стругацкий. [Ответы на вопросы И. Можейко]  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  183
Аркадий Стругацкий. Рецензия на повесть Эда Макбэйна «Убийца Мадам»  .  .  .  .  .  184
Аркадий Стругацкий. Рецензия на сборник научно-фантастических рассказов
«Сегодня и после нас»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  185
Аркадий Стругацкий. Отзыв на сборник научно-фантастических рассказов
Г. Альтова «Опаляющий разум»  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  186
Аркадий Стругацкий. Отзыв на статью [А. Громовой] «Научная фантастика»  .  .  .  .  .  187  

Раздел IV. ПРИЛОЖЕНИЯ
Необходимые пояснения  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  189
Комментарии и примечания  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  190
Библиография. 1967 г.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  210
Указатель имен  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  211
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  214