Аркадий СТРУГАЦКИЙ, Борис СТРУГАЦКИЙ

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
в тридцати трех томах

ТОМ ПЕРВЫЙ
1941 — 1957

«Группа ЛЮДЕНЫ», 2015

Концепция издания — Светлана Бондаренко и Александр Воронин

Составители: Светлана Бондаренко, Виктор Курильский, Юрий Флейшман

Редакционная коллегия: С. Бондаренко, В. Борисов, А. Горбов, В. Дьяконов, А. Зарщиков, В. Казаков, А. Кузнецова, И. Кузнецова, В. Курильский, Р. Муринский, П. Поляков, Л. Рудман, Ю. Флейшман, И. Юдин

Подготовка иллюстративных материалов — А. Горбов, П. Северцов

В книге использованы фотографии из архива Бориса Стругацкого, Марии Стругацкой, Лидии Берниковой, в том числе фотографии Германа Берникова, Бориса Стругацкого

Все права защищены. Ни одна из частей настоящего издания и все издание в целом не могут быть воспроизведены, сохранены на печатных формах или любым другим способом обращены в иную форму хранения информации: электронным, механическим, фотокопировальным и другими, без предварительного согласования с правообладателями.

© Стругацкий А., Стругацкий Б., текст, 1957, 2015
© Бондаренко С., Воронин А., концепция, 2015
© Бондаренко С., Курильский В., Флейшман Ю., составление, 2015
© Бондаренко С., Казаков В., варианты произведений, 2015
© Курильский В., Муринский Р., Рудман Л., комментарии, примечания, 2015
© Казаков В., Флейшман Ю., библиография, 2015
© Курильский В., указатели, 2015

От составителей
Настоящее собрание сочинений Аркадия и Бориса Стругацких (далее будет использоваться также аббревиатура АБС) составляют все доступные ко времени издания художественные и публицистические произведения (в том числе варианты и иные рукописи из архива), а также эпистолярное творчество. «Полным» его можно будет назвать после выхода дополнительных томов, включающих в себя тексты, в основных томах по различным причинам не представленные.
Составителями выбрана несколько необычная форма подачи материалов: не тематически-хронологическая, а хронологически-тематическая. Для компоновки томов приоритетны не конкретные направления творчества Стругацких (беллетристика, публицистика, дневники и переписка), выстроенные затем по годам, а, напротив, последовательность годов, в каждом из которых представлены все эти направления. Мы стремились дать возможность читателю как бы шаг за шагом пройти жизнь авторов вместе с ними, глубже понять, чем жили братья Стругацкие в период работы над тем или иным произведением, о чем думали, что их занимало и беспокоило.
Каждый том собрания сочинений составляют четыре раздела (за исключением тех случаев, когда год «разбивается» на несколько томов).
I раздел. Художественные произведения.
Здесь представлена беллетристика Стругацких — как основные (окончательные, они же канонические) тексты, так и их варианты: черновые либо опубликованные (такие материалы представлены в ПСС полностью или частями описанием их расхождения с окончательными вариантами — в зависимости от количества разночтений вариантного и канонического текстов). Здесь же, в подразделе «Из архива», публикуются нереализованные замыслы — черновики, наброски, отрывки.
Из-за объемности вариантов некоторых произведений в нескольких томах собрания каноническое произведение отсутствует и вся художественная часть представлена вариантами.
II раздел. Публицистические произведения.
Раздел составляют статьи и интервью Стругацких, выступления, предисловия и послесловия, рецензии и отзывы о рукописях или иностранных изданиях. Раздел состоит из двух частей: «Публикации», в которой представлена изданная в то время публицистика, и «Из архива», где собраны материалы, написанные в тот же период, но не опубликованные своевременно либо вообще публикующиеся впервые.
III раздел. Письма, дневники, записные книжки.
Этот раздел занимают дневники Аркадия Стругацкого и Бориса Стругацкого, их записные книжки, общие рабочие дневники, а также переписка братьев. Данный материал представлен во всей возможной полноте, исключая личные подробности, а также сугубо справочные записи. Кроме того, составители сочли возможным поместить в этот раздел письма АБС к родственникам и некоторые иные тексты.
IV раздел. Справочный аппарат.
Этот раздел составляют примечания и комментарии к предыдущим разделам тома. В них разъяснены некоторые реалии времени создания произведений, указаны авторские неологизмы, раскрыты цитаты и аллюзии. Здесь же представлены библиография АБС за соответствующий то́му год и указатели упомянутых в томе персоналий и заглавий произведений.
Иллюстративное наполнение томов представлено фотографиями АБС в разные периоды жизни, а также их рисунками в письмах, дневниках и на полях рукописей.
Составители планируют подготовить несколько дополнительных томов. В них будут опубликованы переводы, выполненные Стругацкими, произведения, написанные ими в соавторстве с другими авторами, переписка с издательствами и киностудиями. Кроме того, планируется опубликовать обширные в из офлайн-интервью Б. Стругацкого, несколько томов с критикой, посвященной произведениям Стругацких, а также том с фотографиями, сделанными Б. Стругацким и прокомментированными им много лет спустя. Предполагается выпустить и объединенный справочный том, своего рода энциклопедию, в которой будут сведены вместе и снабжены поисковым аппаратом все реалии, персоналии, заглавия, представленные в тридцатитомнике, и в которой будет поисковый аппарат по томам и страницам. Очень хотелось бы, чтобы собрание сочинений дополнили носители информации с фильмами по произведениям Стругацких, записями их выступлений на телевидении, передачами о Стругацких и т. д.
Этот проект не смог бы реализоваться, не будь у составителей целой группы помощников и доброжелателей. Составители выражают глубокую благодарность:
Борису Натановичу Стругацкому — за предоставление архивных документов и неоценимую помощь в решении самых разных проблем и вопросов;
Александру Воронину — за многолетнюю поддержку проекта;
Николаю Ютанову — за помощь в реализации проекта;
родственникам, друзьям и коллегам Стругацких — за предоставленные материалы (в том числе Аделаиде Андреевне Стругацкой, Марии Аркадьевне Стругацкой, Андрею Борисовичу Стругацкому, Ивану Владимировичу Стругацкому, Михаилу Абрамовичу Лемхину, Юрию Ивановичу Манину, Антону Викторовичу Молчанову, Наталии Александровне Свенцицкой);
а также членам группы «Людены» (некоммерческого объединения исследователей творчества АБС, в число которых входят и составители) — за помощь, поддержку и предоставление эксклюзивных материалов (в том числе Роману Арбитману, Владимиру Борисову, Владимиру Дьяконову, Андрею Зарщикову, Валентину Игнатовичу, Юлии Казаковой, Алексею Керзину, Алле и Ирине Кузнецовым, Павлу Полякову, Михаилу Шавшину, Илье Юдину).
Борис Стругацкий. Вместо предисловия
Когда мне предложили написать предисловие к этому замечательному изданию, я испытал приступ совершенной беспомощности и ощущение полной невозможности исполнить эту просьбу — такую естественную и в то же время до такой степени неисполнимую. Слишком много времени прошло, слишком много всего за это время было придумано, продумано, объявлено, написано, опубликовано. С некоторым даже отчаянием я осознал, что все мало-мальски важное, существенное, сколько-нибудь нетривиальное сказано уже, и даже, пожалуй, не раз. Да и не требует предисловие интеллектуальных изысков, предисловие — самая простая штука: задумано то-то и то-то, сделано так-то, план реализован на столько-то процентов... что из этого получилось, пусть судит читатель... автор приносит благодарность тем энтузиастам и знатокам, которые...
Как и всякий писатель, опубликовавший дюжину книг, АБС еще с середины 70-х позволяли себе мечтать. Сначала — об «Избранном» (аккуратный, черный с золотом, томик, содержащий три-четыре самых любимых в то время текста). Потом — робко — о двухтомнике. Потом — страшно сказать — о трехтомнике... Последний (сохранившийся в архивах) вариант: четырехтомник на сто двадцать авторских листов, — он тоже, как и все предыдущие, реализован быть не мог и не реализован бы не был никогда, но тут грянули новые времена, и «ТЕКСТ», ничтоже сумняшеся, разразился «белым» десятитомником, по ходу событий превратившимся в двенадцатитомник. Мечты вдруг сбылись самым решительным образом. Более того, мечты даже превзошли самое себя. Десяти-, двенадцати- и даже четырнадцатитомники пошли публиковаться один за другим, все очень разные по содержанию своему, полноте, подготовленности и чрезвычайно пестрые по оформлению. Самым удачным представляется мне до сих пор «черно-голубое» творение издательства «Сталкер» (2000–2003), первое наше настоящее Собрание сочинений: исправленные, «канонические» тексты, тщательно отобранная публицистика, серьезный справочный аппарат. О чем еще мог бы мечтать после этого любой уважающий себя автор? Я и не мечтал. Итоги подведены. Дело жизни вознаграждено и даже увенчано. Памятник, так сказать, воздвигнут. (Вопрос о незарастающей народной тропе остался при этом открыт, но этот вопрос открыт ведь всегда, и ни от кого из смертных ответ на него не зависит.)
Замысел Тридцатитомника изначально показался мне недопустимо дерзким и каким-то... неуместным, что ли. Никакой писатель не может считать себя достойным такого замысла. Тридцатитомники — достояние Великих, проверенных и утвержденных в этом качестве Его Величеством Временем. АБС, безусловно, недурные писатели, в известном смысле даже, пожалуй, заслуженные — свои десяти- и двенадцатитомники они заработали честно, и никаких (серьезных) возражений против этих публикаций, наверное, быть не может ни у кого. Во всяком случае, тиражи большею частью благополучно разошлись, и когда давеча понадобилось мне раздобыть несколько томов «черного» СС, я оказался перед задачей сложной, справиться с которой мне удалось лишь благодаря помощи люденов. Все это так. Но ТРИДЦАТИтомник! Это ведь означает не только канонические тексты, но и архивные материалы к ним, наметки, наброски, черновики — «брульоны» (как это называл Юрий Тынянов). Не только серьезные, профессиональные, тексты, но и «сочинения юношеских лет» (включая, страшно сказать, даже стихи). Не только публицистика самих авторов, но и публицистика по поводу авторов — за пятьдесят с лишним лет, между прочим (пусть даже и в дополнительных только томах). Не только переписка авторов между собою, но и письма их коллегам, издателям, начальству («послания в правительствующий сенат», как они это между собою называли)...
Оставим даже в стороне проблему неловкости, порожденной ощущением определенной нескромности. Бог с ним. Но! Кому, собственно, нужно такое издание? Кто станет даже не читать — просто листать его? И зачем? Откуда возьмутся те несколько тысяч воистину фанатов творчества АБС, ради которых стоит городить этот... не огород даже — целый город, фантастическое сооружение из хорошо всем уже известных текстов и текстов мало известных, это правда, но зато и не слишком-то увлекательных для читателя, далекого от литературоведения и истории советской литературы?..
У меня изначально не было ответов на эти тревожные вопросы. Нет их и сейчас. И если бы не энергия, если бы не убежденность, почти фанатическая, нескольких замечательных энтузиастов, это издание никогда не смогло бы реализоваться.
Светлана Бондаренко. Прирожденный текстолог. Умница. Непревзойденный знаток АБС. Чудо трудолюбия и упорства. Главный инициатор, мотор и незаменимый стержень всего проекта.
Виктор Курильский. Великий охотник за скрытыми цитатами и «псевдоквазиями». Исследователь от бога. Безусловно, знает творчество АБС вдоль и поперек в совершенстве и давно уже обогнал самих авторов в этом знании.
Юрий Флейшман. Координатор группы «Людены». Знаток и творец библиографии АБС. О своем предмете знает ВСЁ. Такой коллекции текстов АБС, как у него, нет, по-моему, ни у кого в мире...
Владимир Борисов, Владимир Дьяконов, Леонид Рудман... Вадим Казаков, Алексей Керзин, Алла Кузнецова, Роман Муринский... Я не берусь даже просто перечислить всех «знатоков и ценителей», которые приложили руку свою, душу свою вложили — все умение свое мастеров редакторов и текстологов, — работая с материалами Тридцатитомника, перелопачивая, исследуя, шлифуя этот огромный массив дьявольски специфической и разнородной информации. Стыдно признаться, я даже не со всеми из них знаком, но кланяюсь им всем — всем без единого исключения!
И, конечно же, — Организаторы. Менеджеры. Неутомимые проталкиватели, пробиватели, движители проекта. В наше замечательное время без вас не происходит ничего, любые «начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия».
Николай Юрьевич Ютанов, Вы замечательный издатель, писатель, публицист, культуртрегер — менеджер высокого класса, боец, — не знаю, что бы мы без Вас делали в джунглях и лабиринтах издательского бизнеса!
Александр Анатольевич Воронин, особый и самый низкий от меня поклон Вам — видному издателю и бизнесмену, главному (без всякого сомнения главному!) инициатору, неутомимому организатору и движителю проекта. Именно Вы, во главе издательства «Сталкер», задумали и реализовали в свое время наше «черное» Собрание сочинений (и по сей день остающееся образцом изданий такого рода). Именно Вы предложили (по сути — фантастическую) идею Тридцатитомника и пробили эту идею с энергией подлинного энтузиаста и мецената в самом благородном смысле этого слова!
Любой писатель может (и обязан!) гордиться собой, если удалось ему своими текстами подвигнуть к действию таких замечательных людей, сделать их энтузиастами, готовыми безжалостно тратить время свое и молодую свою энергию на затею, столь далекую от так называемой «реальной» жизни, сделать этот невероятный проект целью своей, делом своим, частью своего мира. И я, разумеется, горжусь, — оставаясь при своих сомнениях, со своими «проклятыми» (неразрешенными) вопросами оставаясь, — все-таки горжусь и уверен: был бы жив АН — тоже гордился бы, ворчал бы сквозь усы: эт’ хорошо, эт’ здорово, это тебе не хрен собачий — Тридцатитомник — это, брат, серьезно...
И в такие вот минуты чудится мне: не может этот многолетний замечательный труд пропасть даром — найдутся и покупатели, и читатели, в конце концов просто библиофилы найдутся, которым держать в руках, листать, искать (и находить!) новое, неожиданное, да и по хорошо знакомым строчкам скользить взглядом (вспоминая молодость) — будет в радость им и в удовольствие.
Тем себя и утешаю.
6.11.2010
Роман Арбитман. Понедельник навсегда
Уже не надо ничего и никому доказывать: писатель «братья Стругацкие» (далее для краткости будем пользоваться общепризнанным сокращением АБС) стал частью истории советской литературы второй половины ХХ столетия, и представляемое публике новое — наиболее полное из всех, выходивших до того, — собрание сочинений этого писателя лишь фиксирует очевидный факт.
Каждое произведение АБС, законченное или нет, опубликованное или оставшееся в писательском архиве, четко привязано к своему времени, но одновременно как бы парит над ним, проходит по лезвию Оккама и устремлено в завтра. А поскольку мир АБС был рожден воображением писателей в годы расцвета советской цивилизации и достиг зрелости в час небывало яркого ее заката, он — еще и призма, магический кристалл, с помощью которого иные поколения могут наблюдать «ушедшую натуру». Читая АБС, мы заглядываем в день завтрашний из дня вчерашнего и смотрим в прошлое из будущего, уже зная, насколько оно отлично от чаемого. Мы, если воспользоваться формулой Джека Финнея, оказываемся «меж двух миров», и во многом нашем знании об обоих — много печали.
Кто-то из американских фантастоведов однажды употребил по отношению к АБС расхожую формулу, назвав их «внутренними эмигрантами» и имея в виду многолетнее духовное противостояние административно-командной системе. Однако, по большому счету, это мы, читатели, в течение многих лет имели возможность эмигрировать в миры, созданные воображением знаменитого тандема. До АБС наше книжное Светлое Будущее походило, в основном, на продовольственные павильоны ВДНХ, на фоне которых бесплотные граждане в серебристых одеждах вели глубокомысленные беседы на квазинаучном птичьем языке. АБС нарушили сложившиеся правила игры, поселили в своем вымышленном мире живых людей — друзей, знакомых, сослуживцев...
В советское время те литературные критики, кто относился к АБС доброжелательно, всеми правдами и неправдами старались выгородить их, представить вполне лояльными к режиму, эдакими певцами светлого будущего, сражающимися с отдельными недостатками самого прогрессивного в мире общественного устройства, — в то время как злобные критики охранительного толка бились, аки львы, лишь бы погромче сигнализировать об антисоветских мотивах в книгах писателей (порой сигналы доходили, куда надо, и тогда АБС переставали печатать, вычеркивали из темпланов, подвергали бессмысленной и беспощадной редактуре). В первые перестроечные годы вектор поменял направление: поклонники АБС стали записывать своих любимых авторов в этакие матерые антисоветчики, бескомпромиссные борцы с тоталитаризмом, а недоброжелатели поспешили вывалить на фантастов обвинения в потворстве проклятому коммунистическому строю (увы, в общем хоре отметились и «Знамя» с «Новым миром»).
На самом деле писатели вовсе не являлись ни ярыми диссидентами — несмотря на «Гадких лебедей», выпущенных эмигрантским «Посевом», — ни уж тем более оплотом правящего режима — несмотря на неизменное присутствие слов «коммунист» и «коммунар» в их романах о светлом завтра. Писатели просто-напросто старались честно, не роняя себя, существовать в заданных условиях и выжимали максимум из тех немногих степеней свободы, которые им в данный момент предоставляло Гомеостатическое Мироздание. Читая произведения АБС в хронологическом порядке, мы можем без помех следить за уникальным процессом творческой и человеческой эволюции: от искренних адептов светлого коммунистического будущего (время «Страны багровых туч» и «Стажеров») до мудрых печальных реалистов (время «Улитки на склоне», «Гадких лебедей» и «Града обреченного»). Космические приключения уступали место земным проблемам, прекрасный «полдень XXII века» становился литературным антуражем, а каждое новое произведение все труднее преодолевало редакторское и цензорское сито.
Еще в первую половину 60-х, то есть в годы «оттепельного» романтического оптимизма, все казалось просто: люди мезозоя — все эти шефы с заскорузлыми мозгами и референты с повадками убийц, все эти дубинноголовые стукачи и каменные задницы — уйдут в прошлое сами собой. Растворятся в нетях. Аннигилируют со вспышкой и серным запахом. Сгинут, как морок. Вымрут, оставив мир добрым и талантливым магам, для которых «думать — не развлечение, а обязанность» и «понедельник начинается в субботу». Однако в действительности все произошло по-другому.
«Я пытался переделать мир, а переделали-то меня», — жаловался потом Писатель из «Сталкера». Многочисленные Выбегаллы, Камноедовы, Шершни, Барбриджи, генералы Пферды, доны Рэбы, философы Опиры и прочие несимпатичные персонажи книг АБС за эти годы доказали свою редкостную витальность. Их не удалось вытравить ни гласностью, ни дустом. Молчальники вышли в начальники. Старым корешкам достались вершки. «Люди сметки и люди хватки» (Б. Слуцкий) взяли не умением, а числом. Обманули, обобрали, подогрели обещаниями, опять обманули и в результате сели на магов верхом. Впрочем, АБС лишились главных иллюзий уже к концу 60-х. Они осознали, что мир Полдня — без Домарощинеров, Тузиков и прочего опасного паноптикума — есть недостижимая утопия; сколько бы вы ни проектировали солнечные города, в конце концов будут возведены угрюмые замки с эскарпами и контрэскарпами; сколько бы вы ни строили хрустальные распивочные и алмазные закусочные, там будут лишь тупо выпивать и закусывать, а отнюдь не предаваться философическим беседам. Прекрасно отдохнувший в выходные дни Массовый Сытый Невоспитанный Человек с шерстью на ушах в итоге возьмет числом и оттеснит усталого мага-труженика, у которого понедельник начинается сами знаете когда.
Считается, будто цинизм — перегоревший романтизм, но в случае с АБС вышло по-иному. Расставшись с иллюзиями, писатели не стали циниками. Их героям окружающий мир по-прежнему небезразличен, вот только хэппи-эндов в их историях уже нет, и даже у победы добра над злом вдруг окажется терпкий привкус поражения...
Можно долго перечислять открытия АБС, ставшие поворотными в развитии жанра отечественной НФ литературы: тут и уже упомянутый перенос смыслового акцента с машинерии на героев, с проблем чисто технологических — на проблемы этические, тут и ломка стереотипов господствовавшей прежде «фантастики ближнего прицела», тут и дерзкий подкоп под железобетонную ограду пресловутой «научности», и не менее дерзкое (хотя порой и вынужденное) сочетание традиционнейшей science fiction с сатирой, памфлетом, детективом, сказкой, тут и конструирование целой Вселенной с уже знакомыми персонажами, «мерцающими» в каждой вещи (перенесение в мир НФ бальзаковского принципа «Человеческой комедии»), тут и грамотный сплав ненатужного интеллектуализма с action, и провокативность тревожных открытых финалов вместо привычных хэппи-эндов.
Кстати, разомкнутые финалы во многих поздних вещах АБС — вовсе не от пренебрежения к читателям, и ничего общего это не имеет с популярными в нынешней коммерческой фантастике расчетливыми заделами для сиквелов. Авторы просто не желают громоздить точки-булыжники над каменными i. Прокламируемая незаконченность, «неотверделость» мира АБС есть залог его развития — подчас и без непосредственного участия создателя. Как известно, всякий демиург, подаривший читателям свою Вселенную, сразу же после акта творения утрачивает право на истину в последней инстанции.
Как зубную пасту невозможно вернуть обратно в тюбик, так и выпущенные однажды на волю тексты (в самых разных их печатных изводах — не всегда устраивающих самих авторов в полном объеме) уже нельзя отсечь от читателя. Мир, обустроенный благодаря фантазии АБС и заселенный «стругацкими» персонажами, получает ныне свое продолжение в кино и на ТВ, во Всемирной сети и в сотнях фанфиков, порождает новые смыслы. АБС сделали главное: дали толчок фантазии, распахнули дверь — и будущее, которому АБС, может, и сами бы удивились, — уже ждало за этой дверью...
Какую роль сыграют произведения АБС для поколения XXI века, можно лишь гадать. А вот о роли АБС для нашего поколения сказать уже можно. Дон Румата Эсторский, Саша Привалов, Иван Жилин, Максим Каммерер, Перец с Кандидом — эти и им подобные персонажи АБС появились своевременно и, надо полагать, уйдут в тень еще нескоро. Все эти очкарики, умеющие драться, стоять на своем, не тушеваться перед начальственными хамами, брать ответственность за принятые решения, самим фактом своего существования способствовали процессу реабилитации в обществе «умников», «интелей», «книгочеев», «желающих странного» — представителей проклятой прослойки, старательно уничтожаемой, унижаемой, пригибаемой к земле тоталитарным обществом. Своими книгами АБС приучали нас к очевидной, даже банальной истине: быть умным не стыдно — и тем более не стыдно пытаться им стать.
Аксиома эта не потеряла своего значения и сегодня. Мир, где по-прежнему «умные не надобны, надобны верные» («Трудно быть богом»), где «дурака лелеют, дурака заботливо взращивают, дурака удобряют», где «дурак стал нормой, еще немного — и дурак станет идеалом» («Хищные вещи века»), — этот мир, как и раньше, остро нуждается в людях, знающих, что «думать — не развлечение, а обязанность человека» («Улитка на склоне»). От каждого из нас не требуется быть богом. Хватит и того, чтобы мы не были дураками.

I. «Творения юношеских лет» и прочие брульоны
Аркадий Стругацкий
* * *
Подлодка плыла по реке голубой, озаряема полной луной,
И старалась она улизнуть поскорей в свою базу из этих морей.

А на мостике лодки стоит командир, и жует он бисквиты и сыр,
И слушает он, как под тяжкой броней напевает старик-рулевой.

И поет рулевой: «Там на дне у меня не играет сияние дня,
Там акул и косаток играют стада, мертвечиной воняет вода.

И там на подушке из жестких камней спят хозяева этих морей,
Они стали добычей торпеды моей — кавалькады чужих кораблей.

Но с чужого двора удирать нам пора, пока в лодке не сделали дыр,
Мы успеем еще улизнуть до утра...» — «Замолчать!» — закричал командир.

И старик-рулевой замолчал под броней, ему очень хотелось домой,
И задумался, глядя вперед, командир, бросив в воду бисквиты и сыр.
Как погиб Канг
1
Канг ждал, зарывшись всем своим огромным телом в мягкий ил и выставив наружу только глаза — круглые черные шишки, похожие на безобидные обломки базальта, в изобилии разбросанные по всему дну подводной пропасти. Кругом царил непроглядный мрак, вечный мрак пятикилометровой глубины, озаряемый только слабым мерцанием ила да редкими цветными искорками светящихся рыб. Но глазам Канга не нужно было много света — он отлично видел все, что ему требовалось видеть. Теперь объектом его внимания была темная расщелина под скалой напротив, узкая горизонтальная щель под нависшей каменной глыбой. Канг ждал, он был терпелив. Глупые креветки, копошившиеся тут же в толще ила, отыскивая и пожирая крошечных рачков, вскарабкивались на его глаза, шевелили усиками и, высмотрев добычу, стремглав бросались за ней. Канг терпел, вернее, не замечал прыгунов: он ждал.
И вот во мраке под скалой он заметил какое-то волнообразное движение. Что-то шевелилось там, тонкое, длинное. Выползло, извиваясь, сокращаясь и вытягиваясь, за ним другое такое же, третье, четвертое — длинные белесые щупальцы, усеянные бородавчатыми наростами. Щупальцы проворно шарили в светящейся пыли, вот одно из них коснулось неосторожной креветки и словно прилипло к ней. Креветка рванулась, стала отчаянно биться, выгибая коленчатое брюшко, но щупальце быстро убралось обратно в пещеру и снова выскользнуло, жадно ищущее, как и раньше. Все это хорошо видели неподвижные зоркие глаза Канга. Он ждал. Его враг не торопился. Четыре креветки и большой краб на тонких длинных ногах были схвачены цепкими щупальцами прежде, чем, заполняя всю расщелину, из глубины пещеры появился безобразно раздутый грязно-серый пузырь, весь в пятнах и наростах, и в середине его открылись внимательные выпуклые глаза. Спрут выбрался из своего логова и медленно двинулся вокруг скалы, приподняв над дном мешкообразное тело.
Ждать больше было нечего. Мускулы Канга напряглись, он слегка подался назад и прыгнул. В тот же миг спрут метнулся в сторону, но было уже поздно. Страшные челюсти сомкнулись позади его глаз, впились в вязкую ткань пухлого мешка, мгновенно принявшего светло-розовый оттенок. Головоногое судорожно задергало щупальцами, стараясь ухватиться за скалу и вырваться. Черная мускусная слизь смешалась со светящейся мутью взбаламученного ила и тяжелым облаком повисла над схватившимися гигантами. Отчаянным усилием спруту удалось освободиться, оставив в зубах Канга порядочный кусок своего мяса. Он сейчас же охватил щупальцами голову противника. Канг не мог разжать челюстей — упругие скользкие кольца с невероятной силой сжимали его, клюв спрута царапал костяные покрышки на его затылке. Но Канг отлично знал, что рыхлое чудовище бессильно причинить какой-либо вред его закованному в роговой панцирь телу. Он медленно опустился на дно и снова попытался разжать челюсти и сейчас же почувствовал, что кольца вокруг них сжимаются еще плотнее. Медленно оседал ил, расплылось мускусное облако. Сцепившиеся гиганты оставались неподвижны, ничто внешне не выдавало огромного напряжения их сил. Что сильнее — смертельная хватка спрута или могучие челюстные мускулы Канга? Канг оказался сильнее: дюйм за дюймом, растягивая всосавшиеся в чешую щупальцы, открывалась пасть, усеянная длинными острыми зубами. И вдруг напряжение сразу ослабло — два кольца, сжимавшие голову Канга у самых глаз, не выдержали и лопнули. Упругая ткань их расползлась, присоски соскользнули, и Канг одним движением челюстей — справа налево — перекусил остальные кольца. Искалеченное головоногое, выпустив остатки черной слизи, пыталось спрятаться где-нибудь на дне, зарыться в ил между камнями. Но во мраке подводной бездны это последнее средство было почти бесполезно — Канг снова схватил спрута. Схватка между разъяренным победителем и полуживым побежденным была коротка. Два раза раскрылись и щелкнули челюсти Канга, и мягкое тело моллюска распалось на три трепещущих куска. Снова осела светящаяся пыль, зашевелились забившиеся от ужаса под камни креветки и рачки и стали потихоньку собираться вокруг Канга, чуя легкую поживу. Гигант торопливо рвал и глотал еще извивающиеся обрывки щупалец и рыхлое белое мясо. Скоро от побежденного остались только лохмотья и волокна, и сытый Канг выплыл из ила, уступая окружившей его мелюзге остатки пиршества.
2
В жизни Канга — а день его рождения был так далек, что, умей он думать, он считал бы себя вечным, — несколько раз наступали периоды, когда им овладевало смутное беспокойство, заставлявшее его бросать насиженное место и пускаться в далекие бесцельные путешествия. Он мчался тогда с огромной скоростью, извиваясь всем телом, огибая встречающиеся на пути скалистые пики, переплывая горные хребты, спускаясь в пропасти, встречаясь с разного рода препятствиями и опасностями. В его темном мозгу время от времени возникали неясные воспоминания: обширная каменистая равнина, усеянная грудами огромных костей; странное бесформенное животное, поражающее издали, — столкновение с ним едва не стоило Кангу жизни; узкое извилистое ущелье, вода в котором была почти горячей и имела неприятный запах, — дышать в ущелье было очень трудно, но, миновав его, гигант почувствовал себя необыкновенно бодрым и сильным; скопища крабов, гнездившихся в пещерах; необозримые косяки осьминогов, переселявшихся из одной подводной долины в другую... Много видел, во многих местах побывал Канг, иногда останавливался надолго и снова пускался в путь и покрывал огромные расстояния, гонимый непонятным стремлением. И теперь, переваривая спрута, он почувствовал в себе такое стремление, но на этот раз оно толкало его не в горизонтальном, а в вертикальном направлении. И Канг, слегка изогнувшись, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее стал подниматься вверх. Слабое свечение дна погасло. Кругом воцарилась полная темнота. Впрочем, нет, не совсем полная. Вот неторопливо проплыло сияющее нежным фиолетовым светом круглое существо — широкое брюхо, зубастая пасть и наверху — маленький дрожащий хвостик. Промчалась стайка красных огоньков, где-то вспыхнуло облачко белого света и медленно растворилось во мраке. Канг поднимался быстро, мерно и сильно работая ластами и хвостом. Вода становилась прохладнее, цветные огоньки все чаще попадались на пути. Раз Канг заметил в глубине несколько больших неопределенных теней, поднимавшихся вслед за ним, — тогда гигант перевернулся вниз головой и устремился на них, они шарахнулись в разные стороны и исчезли.
Канг чувствовал себя не очень хорошо — началась отрыжка, словно что-то выдавливало из внутренностей содержимое, стучало в голове, перед глазами плыли кровавые пятна. Потом появилась ноющая боль во всем теле, усилилась, стала почти нестерпимой (Канг бешено забил хвостом) и вдруг прекратилась, осталось только тупое раздражающее ощущение, будто мускулы и кости растягивают изнутри шкуру и вот-вот вывалятся наружу. Но по-прежнему легко и быстро поднимался Канг, и цветные огоньки крутились в мощных водоворотах за его телом.
Вокруг не было уже прежней чернильной темноты, слабые невидимые лучи пронизывали ее, придавая ей тончайший синеватый оттенок. Становилось все светлее. Стая белобрюхих косаток налетела на Канга, принимая его, вероятно, за кита необычайного размера и формы. Канг даже не замедлил движения, только на мгновение повернул голову, и самая смелая из хищниц, разорванная пополам, закувыркалась в водовороте. Остальные отстали и набросились на погибшую товарку.
Вода быстро теплела и принимала прозрачно-зеленую окраску. И вот Канг со всего разгона в столбе брызг и пены вылетел на поверхность и со страшным плеском бухнулся обратно, закачался на волнах, оглушенный, ослепленный, недоумевающий.
3
Командир эсминца «Свифт» получил с гидроплана донесение: «Субмарина в двух милях к юго-востоку». Пробили боевую тревогу. Длинный серо-голубой красавец развернулся и полным ходом пошел на юго-восток. В стереотрубу было отчетливо видно, как уходит в волны тонкий столбик перископа — на подводной лодке, по-видимому, поняли, что их заметили, и она спешила принять более выгодное для боя положение.
В эту минуту пришло новое донесение: «Еще одна субмарина в одной миле по курсу».
— Черт побери! — вырвалось у капитана.
— Странно, — медленно произнес помощник, наблюдавший в стереотрубу.
— Ничего странного, в этих местах их может быть очень много.
— Я не о том, сэр, — ответил помощник. — Это не субмарина. Не угодно ли взглянуть?
Он уступил место капитану, и тот нагнулся к окулярам. В поле зрения, немного ближе того места, где скрылась первая подлодка, виден был длинный неровный бугор черного цвета, словно скалистая вершина подводной горы внезапно выдвинулась на поверхность океана.
— Да, это не субмарина, — сказал капитан.
— Вероятно, это кит, сэр, — заметил помощник.
Капитан помолчал, подсчитывая, сколько делений занимает странный объект на шкале в поле зрения.
— Мне никогда не приходилось слышать о китах в сорок с лишним метров длиной... и с такими зубьями на спине.
— Сорок с лишним метров, сэр? Вот это чудовище!
— Оно движется!
Длинный зубчатый бугор действительно стал поворачиваться, двинулся в сторону «Свифта» и вдруг исчез под волнами, выбросив в воздух столб белой пены.
— Приготовить глубинные бомбы, — скомандовал капитан.
Позже он признался, что охота на невиданное морское чудище интересовала его в тот момент больше, чем потопление вражеской субмарины. В то же время с гидроплана, видевшего все, что происходит в глубине, поступали все новые и новые донесения. Первая подлодка погрузилась метров на двадцать пять и, вероятно, готовилась к торпедной атаке — голубоватый силуэт, едва различимый на сине-зеленом фоне воды. Вдруг вторая подлодка — нет, не подлодка, а черт знает что — огромное, черное, тоже нырнуло и, извиваясь, бросилось в глубину, оставляя за собой пузырчатый след. Ах, какая досада, облако заслонило солнце, ничего нельзя различить.
Капитан сорвал наушники.
— На гидрофоне, что слышно? — крикнул он.
— Шум винтов, сэр... Только странно, они не двигаются... и еще звук такой, будто пилят железо.
— «Он» мешает им, — пробормотал капитан и скомандовал: — Глубинные бомбы!
Три водяных столба вздулись за кормой. Прошло несколько минут.
— Ага, — крикнул гидрофонист. — Они всплывают!
— Взгляните сюда, сэр, — вполголоса заметил помощник, указывая на что-то за правым бортом. Там, в прозрачных бутылочно-зеленых волнах расплывались жирные темно-красные пятна.
— Мы ранили «его», — сказал капитан.
Помощник молча кивнул головой.
Между тем метрах в двухстах от левого борта забурлила вода, забили фонтаны пены — это поднималась субмарина. У всех, находившихся на палубе эсминца, вырвался крик изумления. Рубка субмарины была помята, как консервная банка, на которую наступили сапогом, труба перископа скручена узлом, поручни на рубке сорваны и выгнуты невероятной силой, носовая пушка едва держалась — висела на каких-то обрывках.
— Неужели мы так точно попали в нее? — пробормотал помощник, поднимая бинокль. — Не может быть!
Да, что-то загадочное произошло там, под ласковыми голубыми волнами.
— Сейчас мы все узнаем, — отозвался капитан.
Из люка искалеченной рубки выбиралась команда подлодки: осматривали разрушения, что-то кричали, отчаянно жестикулируя. Капитан приказал послать туда шлюпки.
И тут произошло нечто ужасное. Едва отошла первая шлюпка с десятью вооруженными матросами, вода между эсминцем и субмариной раздалась, и чудовищная голова величиной с легковой автомобиль появилась над поверхностью. Все оцепенели от ужаса. Она была отвратительна, эта голова, плоская, продолговатая, как у крокодила, покрытая роговыми чешуйками, с торчащими по сторонам телескопическими глазами, яростными, ненавидящими, налитыми кровью. Раскрылась страшная пасть с частоколом огромных конических зубов... Матросы в шлюпке, вероятно, так и не успели сообразить, в чем дело. Пасть захлопнулась и снова раскрылась, выплевывая расщепленные доски и клочья мяса.
Тогда капитан бросился к скорострелке, оттолкнул застывшего канонира и раз за разом вбил в чудовищную глотку пять снарядов.

Канг медленно проваливался в глубину, изуродованный, с оторванной челюстью, с широкой рваной раной в животе, но еще живой. Мутные кровавые струи клубились над ним. Теперь он желал одного — добраться до родного мягкого ила, зарыться в него и умереть.
Черный остров
Черный остров Сюмусю,
Остров ветра Сюмусю.
В скалы-стены Сюмусю
Бьет волнами океан.
Тот, кто был на Сюмусю,
Был в ту ночь на Сюмусю,
Помнит, как на Сюмусю
Шел в атаку океан,
Как на пирсы Сюмусю,
И на доты Сюмусю,
И на крыши Сюмусю
С ревом рухнул океан.
Полчаса на Сюмусю —
Сто веков на Сюмусю
В снежных сопках Сюмусю
Бесновался океан.
А наутро, Сюмусю,
К скалам-стенам Сюмусю
Много трупов, Сюмусю,
Вынес Тихий океан.
Черный остров Сюмусю,
Остров страха Сюмусю.
Кто живет на Сюмусю —
Тот глядит на океан.
Румата и Юмэ
[Первый вариант]
— Антэм-Сарда! Оэ, Антэм-Сарда, будь проклят отец, зачавший тебя, и мать, носившая тебя в чреве своем!
Мальчик уже давно привык и к резким гортанным звукам чужого языка, и к кличке Антэм-Сарда, «Рыжеволосый с Севера», но он не забывал своего настоящего имени — Румата, как не забыл и своего отца, и мать. Отец его был могучим вождем и великим охотником среди своего племени, и враги устрашались, когда он, вымазав лицо и грудь кровью убитых, посылал им вслед свой воинственный клич. А мать — мать была лучшей из женщин, в боях она шла бок о бок с отцом, а после боев отец отдыхал у нее на коленях, пока Румата и его маленькая сестра, крича и визжа, барахтались у его ног.
— Антэм-Сарда! Оэ, Антэм-Сарда, выйди, чтобы я могла разодрать лицо твое и наступить на глаза твои, проклятый ублюдок!
Мальчик не пошевелился, с ненавистью прислушиваясь к опротивевшим звукам чужого языка, резким и гортанным, смысл которых помимо воли, казалось, проникал в его сознание. Избитое тело болело, саднили подсыхающие ссадины на голых плечах, ломило опухшую руку. Дерюжный передник — единственный клочок материи, прикрывавший его тело, — был сорван в драке, и теперь он лежал голый, обессиленный и беспомощный на сорной траве между оградой и стеной сарая, куда он заполз, чтобы укрыться от ярости старой Варанды, матери этого гнусного Устура, которому он, кажется, выбил глаз. В этом месте было прохладно, люди редко заглядывали сюда, и, если никто не видел, как он карабкался через ограду, никому не придет в голову искать его здесь. А бился он хорошо, и отец был бы доволен, если бы видел его. А ведь, кроме того, он, кажется, еще сломал руку Тощему Гарпу и вывихнул челюсть Ларасу Длинноногому. О разбитых носах и выбитых зубах нечего и говорить. Дрался он хорошо, и тень его отца должна быть довольна, глядя на него с высоты Синей Страны, где она пирует среди других героев его племени. Дрался он хорошо... и, если его найдут, он будет распят вверх ногами — как казнят рабов, нанесших повреждения господам. Раб — так этот подлый смуглокожий народ называет чужеземцев, которых они захватывают силой или хитростью, привозят в свою проклятую страну и заставляют работать на себя за огрызки сухой лепешки.
[Второй вариант]
— Оэ, Антэм Сарда! Где ты, Антэм Сарда? Оэ, будь проклят отец, зачавший тебя, и мать, носившая тебя в чреве своем!
Он уже привык к позорной кличке Антэм Сарда — Рыжий с Севера, но не забывал своего настоящего имени — Румата, как не забыл и своего отца, и мать. Его отец был могучим вождем и великим воином своего племени. Его воинственный клич приводил в ужас врагов, когда он шел на них, подняв для удара тяжелое копье. А мать! Говорили, что отец привел ее откуда-то издалека после набега на народы, жившие в вечерних краях. Она действительно не была похожа на других женщин племени — небольшого роста, стройная и гибкая, но очень сильная и умная. Не только женщины, но и мужчины опускали перед ней глаза и слушали, когда она говорила. Отец спрашивал ее советов больше, чем советов стариков. И в бою она всегда шла рядом с ним и отражала удары, направленные ему в спину. А как весело и заботливо возилась она с Руматой и его маленькой сестрой, как она их любила и ласкала! Даже суровый отец смеялся, глядя на их забавы.
Потом пришли эти, смуглокожие. Их было очень много, и тела их покрывала невиданная желтая чешуя, непроницаемая для каменных наконечников копий. Они, охватывая племя широким полукругом, стали уверенно оттеснять его к глубокой реке, хладнокровно избивая воинов и хватая женщин и детей. В одной из последних отчаянных попыток прорваться сквозь эту облаву погиб отец Руматы — он схватил двух смуглокожих за шеи, ударил их друг о друга и упал вместе с ними, и сейчас же сверкающая чешуей волна врагов захлестнула его. Тогда мать бросила копье, подхватила маленькую дочь и кинулась с ней в воду. Румата же решил умереть в бою, как подобает воинам. Он поднял копье и пошел на врагов, но тут его сбили с ног и придавили к земле, а когда он попытался освободиться, так ударили по голове, что он потерял сознание. Очнулся он уже рабом. Рабом... И теперь его распнут вверх ногами за то, что он в честной драке выбил глаз Устуру, сыну управляющего. Гарп и Ларас и все прочее не в счет — они такие же рабы, как и он сам, эти подлые блюдолизы Устура.
Как болит рука! Он едва может пошевелить ею и не сможет даже подняться, чтобы умереть в бою, как подобает мужчине. Но трудную и позорную смерть он встретит не рабом, а свободным человеком. Он не будет молить о пощаде, и они знают, что он единственный из их рабов, способный умереть свободным, знают это и ненавидят, и боятся его. Он плюнет перед смертью в жирную лоснящуюся морду управляющего, вот что он сделает!
Румата улыбнулся, представив, как растерянно-злобно вытаращит на него свои маленькие глазки управляющий, как замрет в ужасе толпа рабов, согнанных к месту казни для обучения покорности, как забегают, хлопая бичами, надсмотрщики...
— Оэ-э... проклятый Антэм! Я найду тебя... сдеру с тебя твою белую кожу... с мясом вырву твои рыжие волосы... выдавлю твои зеленые глаза... Оэ-э! — хриплые вопли старой Варанды доносились из другого конца огромного двора.
Он с самого начала был одинок и презираем среди этих смуглокожих, черноволосых и черноглазых мужчин, женщин и детей, господ и рабов. Они ненавидели его не только за его неукротимую гордость, но и за его бело-розовую, как первый снег на заре, кожу, за золотистые, как солнце на родине, волосы, за синие, как вечернее ясное небо, глаза, такие необычные в этой проклятой стране, не знающей снега, стране яростного пылающего солнца и белесого раскаленного неба. С самого начала его считали выродком, которым может помыкать последний из рабов. Но они скоро, очень скоро узнали, что Румата — сын, достойный памяти своего отца. Они узнали, что его нельзя оскорбить безнаказанно, ибо на оскорбления он отвечал зубами, кулаками, камнем, всем, чем приходилось. Первыми его оставили в покое рабы-сверстники, а затем и взрослые, которым Румата не спускал ни одного подзатыльника. Много раз его избили до потери сознания, много ночей провел привязанный к столбу посреди двора. Но ни свирепые избиения, ни позор наказания не сломили его гордость, а за последний год он так возмужал, что только Устур, сын управляющего, со своими прихлебателями отваживались нападать на него. И он дрался, хорошо дрался один против пятерых-шестерых, ни разу не смогли они заставить его обратиться в бегство, хотя был не крупнее самого крупного из них, откормленного заносчивого Устура, правда, несколько шире его в плечах. Все, кого он знал, — и управляющий, и его жена, и его сын, и надсмотрщики, и рабы ненавидели и боялись его, а он ненавидел и презирал равно и тех, кто наказывал, и тех, кого наказывали, кто вопил и извивался под ударами бича, умоляя о пощаде. Сам он всегда молчал, как ни нестерпима была боль. Он был сыном своего отца, могучего вождя и великого воина. Таким он и умрет, таким он предстанет перед тенью отца там, в Синей Стране... где тени храбрых воинов пируют с Вождем Вождей... отец улыбается ему... а вот и мать протягивает к нему руки, смеется маленькая сестренка... какие ласковые и нежные руки у матери...
— Я тебя убью своими руками... Оэ, Антэм... я сама растерзаю тебя...
Этого Румата уже не слышал. Он спал и улыбался во сне.
Он снова был на родине и возился с сестренкой в песке на берегу реки. Он прыгал на четвереньках, подражая медведю, и грозно рычал и мотал головой, а сестренка заливалась радостным веселым смехом и в восторге хлопала себя ладошками по груди. Потом что-то случилось, тень какой-то огромной опасности легла на солнечный берег. Румата широко раскрыл глаза и очнулся. Высоко в мутном черно-голубом мареве висела яркая круглая луна, около нее тускло мерцало несколько звезд.
Было тихо, и Румата отчетливо слышал стук своего сердца, но ощущение близкой опасности не проходило. Мальчик всей своей кожей чувствовал на себе чей-то напряженный взгляд. Он стал медленно, очень медленно приподниматься на локтях, затем резко повернул голову и замер. В двух шагах от него, прислонившись спиной к стене сарая, сидела девушка, закутанная в темное покрывало. Румата отчетливо видел ее огромные блестящие глаза, белую полоску зубов между губами полуоткрытого маленького рта.
Голубая планета
[План]
Введение
Часть 1. Урановая Голконда
1. Природа
2. Машины
3. Люди
Часть 2. Авангард
1. План операции
2. Первый натиск
3. Через тела павших
Часть 3. «Хиус versus Линда»
1. Диктатура Краюхина
2. Линда
3. Последний и решительный
Введение [Первый вариант]
Бурное развитие энергодобывающей промышленности, начавшееся несколько десятков лет назад, было связано с грандиозным социальным переустройством, явившимся, как известно, результатом крушения американского империализма и установления коммунистических и народно-демократических режимов в большинстве стран.
Строго говоря, только с этого момента стало возможно серьезно говорить о начале установления господства человека над природой, хотя первые смелые и удачные попытки установить хотя бы частичный контроль над стихиями следует отнести ко второй половине прошлого столетия, когда Советский Союз в обстановке постоянной угрозы со стороны капиталистического окружения сумел проделать гигантские по тому времени работы в области борьбы с засухой и пустынями.
Освобожденное от эксплуатации и от гнетущей угрозы войны человечество дружно взялось за работу, стремясь как можно скорее залечить раны, которые нанес ему в агонии издыхающий старый мир.
Генеральное наступление человека на природу потребовало огромных энергетических резервов, в частности исключительно возросла потребность в атомной энергии как наиболее эффективной и удобной для использования. Скоро, однако, выяснилось, что для удовлетворения этой потребности наличных ресурсов — старых и вновь открытых залежей урановой руды, запасов брускового урана и плутония — недостаточно, несмотря на то что типы реакций, применявшихся не только в промышленности, но и в некоторых видах транспорта, давали в качестве «отходов» новые радиофабрикаты и полуфабрикаты, которые тут же пускались в дело. Термоядерные реакции использовались тогда только для взрывных работ, да и для них необходим был уран, а техника создания гравитационных полей большой мощности находилась еще в стадии эксперимента. Вынужденная ограниченность применения энергии ядерного распада ощущалась очень остро, и этому вопросу посвятили несколько совместных заседаний Верховного Совета и Совета Министров Союза Коммунистических Республик. На одном из них ряд крупнейших ученых — Савельев, Коркин, Лю Шаоци и другие предложили для временного удовлетворения уранового голода отправить несколько экспедиций на Венеру и Меркурий. О существовании на этих планетах богатейших месторождений урана и других радиоактивных элементов было известно еще из результатов «внутреннего рейса» звездолета «Сталин-16», но мысль об их разработке казалась настолько фантастической и оторванной от реальных возможностей человека, что тогда от нее пришлось отказаться. Теперь же иного выхода не было, и 20 января 1996 года Правительство объявило о создании Управления Межпланетных Перевозок, во главе которого встал Савельев, один из крупнейших мировых ученых, астроном и физик, конструктор первого ядерного двигателя для звездолетов и участник нескольких межпланетных экспедиций. В распоряжение УМП были выделены шесть научно-исследовательских институтов, 6-й завод нестандартного производства и неограниченное количество материалов и оборудования, а также предоставлены полномочия для подбора личного состава.
[Далее текст отсутствует.]
Введение [Второй вариант]
Начало титанической борьбы за преобразование природы, за полное ее подчинение потребностям человека началось, строго говоря, в период грандиозного социального переустройства мира после крушения американского империализма и установления коммунистических и народно-демократических режимов в большинстве стран.
Теперь же речь шла об изменении лица всей планеты в целом.
Всей своей предысторией человечество выстрадало право на земной рай, который оно решило создавать на пропитанной кровью, потом и слезами, покрытой исковерканным металлом земле. Осушались моря и создавались новые. Покрывались зеленью пустыни. Исчезали болота, таяли вековые льды, перемещались горные хребты.
Но масштабы этих работ были сравнительно невелики и не выходили за пределы степных пространств Поволжья–Казахстана и, позже, Западно-Сибирской низменности.
Работы по изменению климата, по созданию новых видов транспорта, по освоению необитаемых пространств, сооружение трансконтинентальных тоннелей, наконец, создание изобилия — все это потребовало огромных затрат энергии. К этому времени и относится бурное развитие энергодобывающей промышленности.
Борьба эта сразу же потребовала новых источников энергии, новых энергетических ресурсов и более тонкого и умелого использования старых.
Основой мировой энергетики продолжала оставаться атомная энергия, то есть энергия распада атомных ядер, а источником атомной энергии по-прежнему были изотопы урана и плутоний. Термоядерные реакции использовались тогда только для крупных взрывных работ, техника создания и применения гравитационных полей переживала еще стадию эксперимента. Таким образом, потребность в уране и плутонии была исключительно велика, и ее не могли удовлетворить ни старые, ни вновь открытые месторождения урановых руд, несмотря на то что типы реакций, применявшиеся не только в промышленности, но и в некоторых видах транспорта, давали в качестве «отходов» новые радиофабрикаты, которые тут же пускались в дело.
В этот период с особой остротой встал вопрос о пополнении энергетических — главным образом радиоактивных — ресурсов. Энергогенераторы, использующие тепло, ветер, падающую воду, солнце, внутреннее сгорание, приливы и отливы, электрические запасы ионосферы, а также другие, еще более громоздкие и трудоемкие, установки всё еще занимали значительное место в мировой энергетике, но ясно было, что они доживают последние дни.
[Отрывок о Венере]
Ветер, ветер...
Горячие вихри несутся над равниной, гоня перед собой плотные массы песка, пыли и пепла, мелкие камешки, куски пемзы и сухие стволы уродливых растений. Клочковатые тучи мечутся над этим хаосом, ныряют в него и снова стремительно поднимаются, волоча в мутное багровое небо извивающиеся хвосты бесчисленных смерчей. Впрочем, с поверхности равнины небо видно редко. Еще реже можно увидеть солнце — огромный тусклый диск на несколько мгновений появляется в массиве туч и пыли и тут же исчезает. Обычно на равнине царят темно-красные сумерки, озаряемые дрожащим фиолетовым светом атмосферного электричества. Треск и раскаты непрерывных разрядов заглушают вой ветра. Ослепительные голубовато-белые шары возникают в сухой раскаленной мгле, прыгают и кружатся, увлекая за собой облака песка и пыли, и лопаются с оглушительным грохотом.
[Отрывок о Краюхине]
Его называют живой историей межпланетного дела. Это лестно, но не совсем верно. Он пришел к межпланетникам, когда уже были совершены первые рейсы вокруг Солнца и первые телеуправляемые танкетки уже оставили следы своих гусениц на покрытой вечной пылью лунной поверхности.
В то время он был молодым сотрудником одного из институтов, разрабатывавших сверхстойкие стали для корпусов звездолетов. Дело было новое, и дирекция отчаянно трусила. В новом, только что созданном министерстве энергетики взяли за правило относить все катастрофы и несчастные случаи, происходившие с ракетами в пространстве, за счет недостатков их бронирования. Один за другим были сняты и переведены с понижением и с дурными характеристиками несколько директоров. К тому же, как назло, погиб, столкнувшись с метеорами, новый звездолет с экипажем из шести человек. Это была одна из случайностей, неизбежных в огромном и новом деле. Но работы приостановились. Все спуталось. Министр, очень громогласный и не очень умный человек, объявил во всеуслышание, что не потерпит больше ни одной жертвы и будет беспощадно судить за каждый несчастный случай. Тогда Краюхин пошел к межпланетникам. В дымном зале клуба «К звездам» он обратился к ним с призывом сотрудничать через голову начальства и предложил отправить делегацию в ЦК. Межпланетники заволновались. Кто-то крикнул ему, что он демагог и баламут. Версия о том, что смельчаки гибнут по вине инженеров и конструкторов, пустила среди них глубокие корни.
Межпланетников-профессионалов тогда еще не было. В полеты шли самые сильные и самые отважные люди всевозможных профессий. Высадился на Луне и пропал без вести астрофизик Ковпак. Благополучно вернулась из знаменитого «параболического» рейса группа математика Вольфа. Полтора года странствовали по Солнечной системе и разбились при посадке в предгорьях Карпат специалисты по атомным реакторам супруги Кобаяси. Наконец, с газетных страниц и с экранов телевизоров поднялась колоссальная фигура Строгова-старшего, хирурга, искателя приключений, сибиряка, севшего на Марсе, побывавшего на Фобосе и Деймосе и привезшего первые горсти земли неземного происхождения. С ним и познакомился в один прекрасный вечер молодой металлург Краюхин, работавший в Институте Сверхпрочных Сплавов. И межпланетная карьера Краюхина началась, собственно, в номере гостиницы «Москва» на шестнадцатом этаже, когда Великий Моряк Вселенной благодарил автора стали невероятной прочности, выдержавшей лобовой удар метеорита. Следующий свой рейс Строгов проделал уже в сопровождении Краюхина. Краюхин переучивался с бешеной энергией. Астронавигация и теория реакторов, практическая астрономия и небесная механика, кибернетика и астрофизика... Он глотал знания и тут же закреплял их опытом. Через несколько лет он выдвинулся в ряды лучших. Тогда он стал давать предложения и указывать на ошибки. Сперва робко, затем осторожно и, наконец, смело, во весь голос.
[Судьба экипажа ЗЛВ–58]
— Вы слыхали что-нибудь о Равнине Горячих Джунглей? Нет? Это огромное круглое болото на Венере, возникшее, вероятно, в незапамятные времена на месте грязевого вулкана. Оно имеет в диаметре больше трехсот километров и примыкает к северному краю знаменитой Урановой Голконды — богатейшего и первого из открытых на Венере месторождений уранинита, урановой смолы. Доступ к Голконде открыт только со стороны Горячих Джунглей, а с юга, запада и востока она окружена рядом непроходимых горных цепей, этаких зубчатых гранитных стен высотой в несколько километров. Поэтому, когда семь лет назад на Голконде стали строить комбинат для обработки сырья, дело уперлось в отсутствие дороги через болото. Звездолеты, которые должны были доставлять материалы, не посадишь на скалы, сажать их прямо на смоляные поля и подвергать экипажи и обслуживающий персонал опасности схватить недопустимую дозу радиоактивного облучения тоже нельзя, а к северу от Горячих Джунглей, как раз напротив того места, где они наиболее близко подходят к краю Голконды, оказалось совершенно идеальное место для посадки — ровное, как стол, каменистое плато. Сейчас там межпланетная станция «Советская». Короче говоря, без хорошей дороги через Равнину Горячих Джунглей обойтись было никак нельзя. Было отдано соответствующее указание, и начальником строительства дороги назначили меня.
Говоривший помолчал, рассеянно разглядывая свой стакан, до половины наполненный густым черным вином.
— Люблю это вино... Хванчкара. Самое лучшее из кавказских. Наше земное солнце. Так вот. Нас снабдили самыми совершенными по тому времени машинами, и мы взялись за дело. Дорога должна была пройти почти по диаметру Равнины, длинная, прямая полоса стали и пластмассы, шириной в тридцать метров и толщиной в двадцать пять — тридцать сантиметров. Собственно, мы строили, скорее, необычайно длинный понтонный мост, ибо не могло быть и речи о прокладке настоящей дороги через бездонную трясину, покрытую местами хрупкой коркой слегка усохшего ила. У нас было все: великолепные механизмы, кислородные костюмы с охладителями, отменно налаженный санитарный, в том числе и дозиметрический, контроль, чудо из чудес — прекрасное снабжение, и все же нам приходилось очень трудно. Начать с того, что на поверхности Венеры в любое время суток царит полная темнота — ведь не назовешь светом фосфорическое мерцание гигантских грибов, плесени и прочей пакости, что покрывает там болота до подножья гор.
Горячие испарения трясины обладают очень странными оптическими свойствами. В ярком белом свете прожекторов предметы, казалось, то сплющивались, то растягивались, то оказывались ближе, то много дальше, чем были на самом деле. Я помню несколько мгновений слепого ужаса, пережитого мною в один из первых дней работы: взглянув случайно себе под ноги, я обнаружил, что тело мое невероятно вытянулось и ступни мои оказались далеко внизу, словно я смотрел на них с крыши двадцатиэтажного дома. Потом мы привыкли понемногу, но все же это было очень неудобно и чуть не послужило даже причиной нескольких несчастных случаев.
Надо заметить, что Равнина Горячих Джунглей недаром получила такое название. На поверхности Венеры и вообще довольно высокая температура, но климат нашего проклятого болота даже там составлял, вероятно, исключение. 70–80 тепла! И это при такой влажности, что будь там атмосфера из чистого кислорода — самые большие любители парных не выдержали бы и десяти минут. И мы благословляли конструкторов, оборудовавших наши костюмы охладителями. Иногда, правда, на несколько часов становилось вдруг очень холодно. Тогда все вдруг окутывалось густым серым туманом и работать приходилось в инфракрасных очках. А что касается джунглей... Наши машины двигались вперед, подминая под себя исполинские массы спутанной самым диким образом растительности — какие-то студенистые деревья, растопырившие во все стороны тощие пупырчатые отростки, бледные круглые грибы на ножках-тумбах, бугры, состоящие из мириадов нитевидных стеблей, и еще много всякого, чему на Земле не подберешь сравнения. Видели мы и странных быстрых зверей, мгновенно скрывавшихся, как только на них падал луч света. Да, ничего не скажешь, это были настоящие Горячие Джунгли.
И вот однажды... Вы, разумеется, слыхали в свое время о звездолете ЗЛВ–58. Да? Экипаж состоял из пяти человек, и эти пять человек первыми высадились на Венере. Замечательные люди, коммунисты из поколения пионеров межпланетных перелетов, цвет нашего народа... Совершенно верно, это было около четверти века тому назад. Они получили чрезвычайно трудное и почетное задание: выбраться на берега Урановой Голконды и установить там ориентир — автоматический коротковолновый радиомаяк большой мощности. Наступление на энергетические богатства Венеры могло и должно было начаться только с момента сооружения этого ориентира. Дело в том, что наши специалисты из Министерства Энергетики уже тогда подозревали о существовании этого колоссального бассейна урановой руды. Предварительные данные были получены при помощи беспилотных разведчиков, снабженных очень тонкой и точной по тому времени радиометрической аппаратурой. Первый разведчик пропал без вести. Как потом оказалось, он разбился на скалах у южного полюса Венеры. Зато второй вернулся благополучно.
Я не специалист в астронавигации и дальней радиометрической разведке и не могу рассказать вам со всеми подробностями, что и как было сделано, да это и не так важно. Главное, сравнивая показания определенных приборов с данными о маршруте разведчика (он описал несколько кругов на высоте ста километров над поверхностью Венеры), оказалось возможным, во-первых, твердо установить существование там по крайней мере одной громадной концентрации радиоактивных материалов, а во-вторых, определить приблизительно местонахождение этой концентрации. Название «Урановая Голконда» появилось именно тогда. ЗЛВ–58 был послан именно для того, чтобы разыскать Голконду и дать Управлению Межпланетных Сообщений то, что когда-то военные называли ясно видимым ориентиром.
Задачу эту они блестяще выполнили и... исчезли, пропали без вести. Было предпринято несколько безуспешных попыток разыскать их. Потом, как вы помните, нам пришлось взяться за наведение должного порядка здесь, на своей старушке-Земле, и экспедиция ЗЛВ–58 была не то что забыта, а оказалась в числе третьестепенных дел на фоне тогдашних гигантских событий. И только через несколько лет мы получили наконец возможность вновь вплотную заняться ею. И представьте себе, когда наши опять взялись за Венеру, маяк все еще действовал! Это было не совсем совершенное и довольно неуклюжее сооружение с нынешней точки зрения, но оно сослужило огромную службу. По пеленгам, которые давал маяк, звездолеты легко ориентировались на подлете к Венере и всегда приземлялись именно там, где нужно. Но никто не знал, что случилось с экспедицией ЗЛВ–58. Никто... пока мы не разыскали ее. То есть, конечно, не ее, а звездолет... и одного из членов экипажа, механика. Мертвого, разумеется. И судьба экипажа ЗЛВ–58 перестала быть тайной.
Дело было так. Еще до начала работ ко мне была прикомандирована группа научных сотрудников... кажется, от Института Вулканологии. Их страшно интересовало наше болото, потому что, как они говорили, в мире нет ничего похожего на эту пропасть, наполненную горячим студнем. Я выделил им вездеход, и они разъезжали вперед по трассе и вправо и влево от нее, брали пробы, промеряли глубины, плотности и так далее. Однажды — к тому времени мы выложили уже около восьмидесяти километров дороги — ко мне явился их руководитель и потребовал от меня помощи во имя науки. Они, видите ли, обнаружили эхолотом какое-то массивное, сплошь металлическое тело на глубине пятнадцати с половиной метров, и тело это необходимо немедленно извлечь из трясины и обследовать, ибо если Равнина Горячих Джунглей является чудом в масштабах по крайней мере Солнечной системы, то эта их находка наверняка есть чудо Равнины Горячих Джунглей. Не больше, не меньше. Славные были эти ребята, все сплошь молодежь, только что окончили свой вуз, ужасно впечатлительные и деловитые, и их энтузиазм не уменьшился, когда я сообщил им, что они нашли. Мы связались с Землей, получили разрешение, и через несколько дней ЗЛВ–58 был поднят на поверхность. У меня дыхание остановилось, когда вспучилась почва и в свете прожекторов тускло блеснул стальной панцирь звездолета. Все стояли молча, руки по швам, словно солдаты, отдающие последний долг погибшему товарищу. Да так оно, по сути, и было. Затем звездолетом занялась специальная комиссия из Управления Межпланетных Сообщений, а мы вернулись к своей работе. Наша работа была почти закончена, когда комиссия объявила результаты расследования. В звездолете нашли останки механика и его дневник, который бедняга вел до последнего своего часа.
Оказывается, при посадке звездолет действительно потерпел аварию — произошел взрыв не то баллонов с жидким водородом, не то одного из реакторов. Механик сломал руку, остальные тоже получили повреждения. Они оказались в самом центре Равнины Горячих Джунглей, и командир принял решение добираться до Голконды пешком.
* * *
— Это, конечно, трудно — пройти пешком сто-двести километров по болоту да еще нести продовольствие и снаряжение, но иного выхода у нас нет. — Командир обвел взглядом лица товарищей.
Он прекрасно понимал, что думает и чувствует сейчас каждый из них. По ту сторону надежной хромоникелевой стали корпуса звездолета расстилался мир, отрицающий человека, более враждебный человеку, чем каменные пустыни Луны, раскаленные пески Сахары, ледяные поля Арктики. Вечный мрак, парниковая жара и омерзительная трясина. Одна мысль обо всем этом сжимала сердца тоскливым предчувствием неминуемой гибели.
Положение их было действительно отчаянное. Связь с Землей наладить не удалось — тогдашняя радиоаппаратура не смогла одолеть мощные слои ионизированных газов, окружающие Венеру. Кислорода оставалось мало, продовольствия — тоже. Они были обречены — предоставлены самим себе, без малейшей надежды на помощь. Но для них главное было не в этом. Они слишком хорошо понимали значение своего маяка. Ведь если бы они его не установили, следующие за ними звездолеты рисковали либо так же бессмысленно увязнуть в Горячих Джунглях, либо разбиться о скалы, окружающие Голконду.
И все же их лица оставались спокойны и ни одно слово протеста не вырвалось у них. Это были железные люди, из самых лучших и самых верных детей своей великой Родины и Партии, и никому из них и в голову не пришло бы выставить свои страхи и переживания в противовес долгу.
— Я думаю, что вопрос ясен, — сказал Командир. — Теперь о транспортировке грузов. Нам нужно сделать что-нибудь вроде саней или волокуш.
— Причем следует... — подхватил кто-то, и разговор вошел в привычное спокойно-деловое русло.
Командир перехватил умоляющий взгляд Механика.
— Нет, — сказал он резко, — вам придется остаться. У вас сломана рука, и вы не выдержите перехода. К тому же... — Он запнулся и добавил торопливо и неискренне: — Вы нужны здесь. Ведь звездолет нам еще понадобится как база.
Он остался один. Первое время больная рука не давала ему задумываться над своим положением. Потом рука немного зажила и он стал тосковать. Через каждые два-три часа он садился за радио и слушал, слушал, но ничего не было слышно, кроме злорадной трескотни разрядов. Тогда чувство тоски и одиночества становилось особенно сильным, он ложился и старался заснуть. Иногда он подходил к иллюминатору и подолгу вглядывался во мрак, в котором шевелились, росли и уменьшались невнятные силуэты фосфоресцирующих растений.
Чтобы развлечься, он стал было совершать вылазки наружу. В кислородной маске, голый, он выбирался из люка и сразу же погружался по колени в горячую скользкую грязь. Он стоял и слушал. Тьма была полна звуков, таких же странных и чуждых ему, как и весь этот странный и чуждый мир. Что-то булькало и клокотало, как кипящая смола, в зарослях раздавались треск и шипение. Раздавались пронзительные, почти человеческие, крики. Однажды над головой его захлопали тяжелые крылья. Он поспешно вернулся в звездолет и решил больше не выходить. Тем более что на его теле после каждой прогулки появлялись ярко-рыжие пятна в пятак величиной. Правда, после обтирания спиртом они пропадали.
С давних пор он вел дневник и теперь часто перечитывал его, особенно первые страницы этой толстой потрепанной тетради, пухлой от множества вклеек. Ему нравилось вспоминать себя студентом, веселые вечеринки, знакомых девушек. От воспоминаний на душе становилось тепло, будто кто-то близкий и родной ободряюще кивал с той стороны десятков миллионов километров пустоты: не унывай!
Он решил еще раз попробовать связаться с Землей. Полутемную каюту наполнил ровный гул генератора, и он долго и напряженно отстукивал ключом свои позывные. Ответа не было. Вдруг светлое пятно мелькнуло за иллюминатором. Он вскочил, приник лицом к толстому стеклу и содрогнулся от отвращения. Звездолет облепили огромные светящиеся слизняки. Они копошились внизу, лезли по обшивке, срывались и снова лезли, а из зарослей волна за волной ползли новые. Должно быть, их привлекали, как мух огонь, коротковолновые импульсы передатчика, и вскоре все вокруг покрылось пеленой живого светящегося теста. Мерзкое нашествие прекратилось только после того, как он догадался выключить генератор.
Наконец на тридцать восьмые сутки своего одиночества он поймал по радио прерывистые короткие гудки. Несколько минут он прислушивался, не веря ушам. «Ту-ут, ту-ут, ту-ут» неслось сквозь треск и шипение в наушниках. И тогда он заплакал от радости. Это были пеленги радиомаяка. Экипаж звездолета ЗЛВ–58 свою задачу выполнил. Все сразу стало легко и просто. Теперь можно было смотреть смерти в глаза и смеяться над безносой, ибо с самого начала речь шла не о том, как спастись, а о том, как выполнить задачу прежде, чем смерть наступит на горло. Да, товарищи перешли болото и обманули смерть. Это подвиг, и в этом подвиге есть частица и от него, механика со сломанной рукой, даром что он не полз с другими через Горячие Джунгли к берегам неведомой Голконды. И он ясно представил себе — не во мраке, а в ярком солнечном свете, хотя и знал, что этого не может быть, — гордое и легкое стальное кружево маяка и алое знамя над ним.
* * *
— Он умер у приемника, припав головой к репродуктору, из которого доносилось это самое «ту-ут, ту-ут». Да, это были люди.
— А разве теперь хуже? — спросил один из слушателей.
— Теперь? Нет, и теперь не хуже. Взять хотя бы... И все же мы никогда не должны забывать тех, первых. Между прочим, у экипажа ЗЛВ–58 был один шанс на спасение. Они могли установить маяк рядом со звездолетом и навести на себя спасательную экспедицию. Но этим они подвергали ее большому риску. И самое главное — тогда их задача осталась бы не выполнена. Они, конечно, предпочли сделать дело и умереть. Это для них какой-то великий поэт сочинил надпись на надгробный памятник:

Here dead we lie, because we didn’t choose
To live and shame the land, from which we sprung.
Life, to be sure, is nothing much to lose,
But young men think it is, and we were young.

Хозяин «Хиуса»
В 17.33 26 февраля по земному календарю на «Хиусе» — крупнейшем из предприятий Министерства Энергетики на Венере — взорвался только что введенный в эксплуатацию урановый котел. При взрыве погибли пять человек, в том числе парторг предприятия Джапаридзе, и двое были тяжело ранены. Расследованием было установлено, что причиной катастрофы послужила преступная халатность и трусость старшего инженера, доктора технических наук Хватова.
Хватов лично руководил монтажом котла и от имени коллектива своего сектора обещал начальнику предприятия пустить установку в действие досрочно. Однако, видя, что в полном объеме работы закончить не удастся даже в установленный срок, он пошел на путь прямого обмана, решившись ряд работ выполнить лишь вчерне, с расчетом устранить все недоделки позже, в ходе эксплуатации. Не был, в частности, закончен монтаж опорной плиты устройства, регулирующего глубину погружения урановых стержней в графит. Подчиненные предупреждали Хватова о возможности несчастья, но Хватов грубо приказал им не вмешиваться не в свое дело, а начальнику предприятия объявил, что установка готова к пуску. Пуск состоялся в присутствии представителей штаба и нескольких работников сектора энергоснабжения. Сначала все шло хорошо. Было слышно, как с тяжелым ровным гулом газотурбины сделали первые обороты. Внезапно опорная плита регулятора, не выдержав тяжести многотонных урановых стержней, оторвалась от фундамента. Стержни вошли в гнезда полностью. Дальше дело решалось секундами. Стоило Хватову включить аварийное устройство, стержни автоматически отцепились бы от рычагов регулятора и провалились сквозь графитовый куб, не причинив никакого вреда. Но Хватов не сделал этого. Ничего не подозревавшие представители штаба и работники с изумлением увидели, как он с искаженным от ужаса лицом отшатнулся от пульта управления, промчался мимо них и выскочил в коридор, захлопнув за собой тяжелую свинцовую дверь. Изумление было последним чувством, которое испытали пятеро из них: в следующий момент кожух, покрывавший установку, расплавился и лопнул, и огненная волна раскаленной углекислоты хлынула в помещение.
1 марта состоялся суд трибунала. За преступную халатность и трусливое поведение в момент опасности, послужившие причиной гибели пятерых людей и разрушения установки, Хватов был приговорен к расстрелу. Приговор утвердил начальник предприятия, он же полномочный представитель Советского Правительства, фактически административный диктатор советских районов Венеры, генерал службы энергетики Краюхин. Медленно, нарочито ленивыми движениями длинных узловатых пальцев он достал из футлярчика пенсне, водрузил его на нос, еще раз просмотрел текст приговора и коротким росчерком расписался. Через час Хватов был расстрелян.
Приговор
— ...Таким образом, опорная плита подъемного механизма уранового котла № 5 осталась незакрепленной?
— Недостаточно закрепленной.
— Вы сообщили об этом инженеру Хватову?
— Сообщил, но он ответил мне, что это не мое дело.
— И вы?..
— А что я мог сделать? Ведь я его подчиненный.
— Но вы знали, что при незакрепленном основании подъемника может произойти катастрофа?
— Знал. И напомнил об этом Хватову.
— И тем не менее Хватов приказал ввести котел в эксплуатацию. Что вы предприняли, когда получили это приказание? Поставили ли вы об этом в известность главного инженера?
Синичкин опустил забинтованную голову.
— Мое дело сторона, было бы ответственное начальство, — негромко сказал кто-то.
— Хорошо. Можете идти, свидетель Синичкин. Свидетель Шкорняк!
Синичкин понуро направился к своему месту. В узком проходе между рядами стульев он посторонился, давая дорогу маленькому толстому Шкорняку. Шкорняк, растерянно улыбаясь своим добрым лоснящимся лицом, поспешно вышел к столу и остановился, неловко одергивая тужурку.
— Шкорняк Лука Ильич, младший техник сектора энергоснабжения?
— Так точно.
— Кто работал по закреплению опорной плиты подъемника при монтаже котла № 5?
— Мы... то есть я и младший техник Лю Шицюань.
— Почему вы не закончили работу?
— Меня... то есть нас перевели наверх... на монтаж «челюстей».
— Поясняю. «Челюсти» — приспособление, посредством которого урановые патроны крепятся к рычагам подъемника. Кто вас перевел?
— Мм... инженер Хватов.
— Вы не поинтересовались, почему он решил оставить опорную плиту закрепленной только наполовину?
— Мм... то есть я... нет, не поинтересовался.
— Но вы знали, что при незакрепленном основании может произойти несчастье?
— Я... видите ли, я просто думал так: предприятию требуется, чтобы котел был введен в действие как можно скорее. Об этом было указание товарища Краюхина. А доведение работ на фундаменте до полного объема заняло бы еще часов пятьдесят. Обычно же креплению опорной плиты не требуется и половины того запаса прочности, на который оно рассчитано. По-моему, инженер Хватов рассчитывал закончить работу уже после пуска котла, в ходе эксплуатации.
— Как видите, этот расчет обошелся нам дорого. Можете идти, свидетель Шкорняк.
Шкорняк с минуту беспомощно потоптался на месте, вздохнул, жалобно оглядел зал и ушел на свое место. Члены тройки, сдвинув головы, шепотом совещались о чем-то. Затем Соркин поднялся и объявил:
— Допрос свидетелей окончен. Суд удаляется на совещание.
К Сергею подошла доктор Власова.
— Сергей Михайлович, объясните, пожалуйста, что произошло? Ничего понять не могу. Опорные плиты, «челюсти» какие-то... В чем, собственно, катастрофа?
— Я сам точно сказать не могу, — отозвался Сергей. — Этим ведь, Ольга Васильевна, наша аристократия, атомщики занимаются. В общем, оторвалась опорная плита подъемника и все урановые патроны разом вошли в графитовый куб. Получился большой перегрев, взрыв. Как там у вас Лю?
— Ожоги страшные, кости обуглились. — Власова зябко передернула плечами, помолчала. — Не выживет, видно.
— А Грешнов?
— У него легче. Правда, придется отправить на Землю. А плита эта... В этом Хватов виноват? — Она смотрела куда-то поверх его головы.
— Да не только в этом. Он ведь еще и трусом оказался. Если бы не струсил — отделались бы легким испугом. А так вон сколько людей из-за него потеряли.
Миловидное круглое лицо Власовой слегка порозовело.
— Спасибо, Сергей Михайлович, — сказала она и поспешно отошла.
Сергей оглянулся. Слева от судейского стола сидел на табуретке Хватов, бледный, осунувшийся, с рыжеватой щетиной на запавших щеках и подбородке. Он весь подался вперед, следя глазами за Власовой, пока она не скрылась в толпе. Тогда он снова положил руки на колени и уставился в пол. Сергей отвернулся и встретился взглядом с Синичкиным. Немного поколебавшись, тот подошел.
— Слушай, Лесков, как ты полагаешь, виноват я или нет?
Сергей пожал плечами:
— А ты как думаешь?
— Так ведь не мог я вступать в пререкания с начальством!
— Но сообщить-то главинжу ты мог?
Синичкин помялся.
— У нас Хватов, знаешь, какой? Начнет орать: «Кляузы за моей спиной начальству! Склоки разводите!»
— Ну вот. Побоялся хватовских криков и погубил пять человек, а самого Хватова на скамью подсудимых упек.
— Так уж и упек!
— Ну не упек, так содействовал этому. Volens-nolens.
Хиус версус Линда
1
Телефон звонил требовательно, настойчиво. Пронзительный металлический дребезг достиг наконец сознания Харпера и раскаленной иглой вонзился в ноющий от похмелья мозг. Харпер с трудом разлепил веки и, хрипло выругавшись, потянулся к трубке.
— Хэлло...
— Хэлло, Микки! — голос шефа был необычайно возбужден. — Валяетесь еще, конечно? Вот что, в двенадцать ноль-ноль явитесь ко мне...
— В офис?
— Разумеется, не на квартиру.
— Слушаю, сэр.
— Смотрите, не запаздывайте. Ожидаем самого.
— Вот как?
— Да. Он-то и потребовал, чтобы вы присутствовали. — Тут шеф понизил голос. — Голубок вернулся.
Харпер вздрогнул, покосился на растрепанную женскую голову, зарывшуюся в подушки рядом с ним, откинул одеяло и спустил ноги с кровати.
— Вернулся? Интересно...
— Тем более интересно, что это, по-видимому, будет касаться вас самым непосредственным образом. Вас и ваших парней.
— Что ж... мы готовы.
— Попробовали бы вы не быть готовыми. Ну, хватит болтать. Не забудьте: в двенадцать ноль-ноль.
— Слушаю, сэр.
Харпер медленно положил трубку и крепко потер ладонями лицо. Кажется, начинается наконец. Нельзя сказать, чтобы он ожидал чего-нибудь доброго от предстоящего «дела», о котором, кстати, он имел очень смутное представление, но нужно признать, что привольная жизнь на дармовых хлебах избаловала его ребят, а всякому известно, что сытый и довольный человек не подходит для мало-мальски рискованных операций. В том, что «дело» будет рискованным и наверняка очень рискованным, Харпер и не сомневался. Слишком хорошо знал он и шефа, и его патрона, чтобы иметь глупость предположить, что те дают полусотне отъявленных головорезов возможность наслаждаться всеми благами жизни исключительно из симпатии к людям, без памяти ненавидящим красных. Нет, всю эту израсходованную на них кучу долларов придется оплатить в один прекрасный день потом и кровью, а может быть, и жизнью, и Харпер при каждом удобном случае напоминал об этом своим питомцам. И вот, кажется, этот день настал.
— Кто звонил, Мик? — сонно спросила Энни.
— Так... один человек.
Энни села, подняла голые руки и стала оправлять прическу.
— Ты никогда ничего не говоришь мне.
— А зачем тебе знать то, что тебя не касается? — Харпер равнодушным взглядом скользнул по хорошенькому, припухшему от сна личику любовницы, потрепал ее по спине и, старательно зевнув, отправился в ванную.
* * *
В огромном кабинете шефа царила, как всегда, прохладная полутьма, и Харпер не сразу заметил огромную тушу Барклинга, заполнившую собой просторное кресло в нише между двумя плотно занавешенными окнами.
Шеф стоял у окна и вполголоса разговаривал с невысоким вертлявым человеком, в котором Харпер узнал одного из младших партнеров босса. Еще пять или шесть незнакомых людей молча сидели на стульях у стены. На одном из них был военный мундир. Харпер потоптался у порога, неопределенно кивнул в их сторону и уселся в противоположном углу. Большие стенные часы над головой шефа медленно и гулко пробили двенадцать. Гора мяса и жира в нише дрогнула, зашевелилась, и из недр ее в напряженную тишину кабинета пробилось несколько отрывистых утробных звуков.
— Давайте начнем, — с трудом уловил Харпер.
Вертлявый человек поспешно отошел от стола и уселся справа от Барклинга. Шеф откашлялся, перебирая на столе какие-то бумаги.
— Мистер Барклинг собрал вас, джентльмены, — негромко начал он, — чтобы обсудить с вами новые, чрезвычайно важные, я бы сказал — неожиданные, данные, касающиеся известного вам предприятия русских. Мистер Барклинг надеется, что вы поможете ему разработать ряд мер, которые нам необходимо принять в соответствии с этими данными. Мистер Барклинг ставит вас в известность, джентльмены, что наш... м-м... наш аппарат «Линда-5» возвратился... благополучно возвратился из своего далекого путешествия и... м-м...
Барклинг что-то пробурчал. Шеф кивнул и продолжал:
— Одним словом, джентльмены, мистер Барклинг любезно предоставляет вам возможность узнать все новости из уст живого свидетеля, первоисточника, так сказать... м-м... инженера Джозефа Такахью, одного из трех человек, оставшихся в живых из экипажа «Линды-5». Мы заслушаем короткий доклад мистера Такахью, а затем джентльмены могут задавать ему вопросы и... м-м... Вот, собственно, и всё.
Он вопросительно оглянулся на Барклинга. Тот снова буркнул.
— Да... считаю своим долгом предупредить вас, джентльмены, что мистер Такахью... м-м... в результате перенесенных потрясений слегка... м-м...
— Помешался, — ухнул Барклинг.
— Да, именно, слегка тронулся, так сказать. Поэтому в том, что он нам сообщит, необходимо будет сделать поправку на расстроенное воображение.
Шеф нажал кнопку сбоку стола и сел. Воцарилось молчание, нарушаемое только невнятным шепотом вертлявого человека и односложным хрюканьем Барклинга.
— Мистер Такахью, — прошелестела секретарша.
Лица всех присутствующих обратились к дверям. В следующее мгновение Харпер вздрогнул: так неожиданно было появление кресла на колесиках, которое бесшумно вкатил в кабинет высокий угрюмый негр в белом халате. Кресло остановилось перед столом, шеф кивнул головой, и негр вышел. Тогда от неуклюжего свертка, полулежащего в кресле, отделилась тонкая дрожащая рука.
— Добрый день, мистер Барклинг! Добрый день, джентльмены... — слабым голосом произнес Такахью.
Тут только Харпер разглядел маленькое сморщенное личико с острым бледным носом, выглядывающее из бесформенной кучи бинтов и повязок.
— Здравствуйте, здравствуйте, старина! — весело отозвался шеф. — Надеюсь, вам лучше? Вы уж простите, что мы вас снова побеспокоили. Честное слово, это в последний раз.
— Да... — Такахью медленно качнул головой. — Да... я попросил бы впредь не тревожить меня. Врачи обещают поставить меня на ноги, если... да... если мне обеспечат полный покой.
Барклинг нетерпеливо заколыхался в своей нише. Шеф торопливо сказал:
— Несомненно, несомненно. Вы будете лечиться на лучших курортах и у лучших медиков мира... и несомненно снова будете на ногах. Так вот, Джоз, мистер Барклинг просит вас повторить этим джентльменам все, что вы рассказали ему.
— Этим джентльменам? А кто они такие?
— Они заинтересованы в нашем деле.
Такахью снова важно кивнул головой:
— В таком случае я, разумеется... да... разумеется, с удовольствием исполню просьбу мистера Барклинга... да... просьбу.
Харпер покосился в сторону босса. Тот был неподвижен.
— Ну-с, с чего начать? Полагаю, джентльменам известны цели нашей экспедиции... да... цели, которые преследовал мистер Барклинг, посылая «Линду» в столь дальнее и... да... и рискованное путешествие. Глубокая разведка, джентльмены, глубокая разведка! Гениальный план... да... Мы прибыли на Венеру, как и рассчитывали, через сто тридцать суток. Посадка прошла благополучно, если не считать того, что от толчка вышло из строя управление одного из реакторов. Видите ли, электронное оборудование...
— Простите, Джоз, — поспешно перебил его шеф. — Подробности, касающиеся технического состояния аппарата, вы можете опустить.
Несколько секунд Такахью непонимающе смотрел на него. Затем обвел глазами стены кабинета и продолжал:
— Да... мы приземлились в огромном песчаном каньоне, окруженном со всех сторон непроходимыми горами. Нагромождение циклопических глыб... да... отвесные утесы. Но мы прошли через них. Там я потерял двух человек... сорвались в пропасть. На одной из вершин я воспользовался тем, что тучи на несколько минут разошлись и открыли небо... красное небо. Впрочем, звезды были видны, и мне удалось довольно точно определить наши координаты. К тому же вскоре мы запеленговали мощную русскую радиостанцию... да... К счастью, оказалось, что мы на верном пути. На обратных скатах горной цепи — они были гораздо более пологими — мы встретились с русскими. Русские приняли нас сдержанно, чтобы не сказать больше, — рассказывал Такахью. — Их было человек пятнадцать, и они занимались установкой каких-то механизмов в глубокой пещере... м-м... в этакой просторной треугольной щели, вырубленной в сплошной скале. Да... Их старший очень сухо осведомился, кто мы такие и что нам нужно. Обращаю ваше внимание, джентльмены... м-м... они держались настороженно, эти русские. Пока я разговаривал со старшим, они окружили нас тесным... м-м... да... окружили полукольцом, причем некоторые из них оказались с оружием. Как было условлено, я заявил, что мы являемся научно-исследовательской экспедицией Колумбийского университета, что наш звездолет потерпел аварию — и это была правда, что мы устали, голодны и изнываем от жажды и что у нас кончается кислород — это тоже было правдой, джентльмены, и мы почти двое суток не снимали кислородных масок и питались исключительно какао... да. Русский явно не знал, как поступить с нами, но потом решился, и нас повели... м-м... вдоль склона по узкой, но вполне проходимой тропинке. Короче говоря, через полчаса мы очутились в помещении, где располагается управление и обслуживающий персонал одной из самых мощных русских радиостанций на Венере. Это, собственно, радиомаяк... м-м... ориентир для русских звездолетов: он послужил ориентиром и для нас. Там нас накормили... м-м... да, мы хорошо отдохнули там. По-видимому, о нас сообщили куда надо, ибо через несколько часов на радиостанцию прибыл представитель управления предприятия, некий Марченко. Он очень любезно... да, очень любезно сообщил мне, что нам будет оказана всяческая помощь, вплоть до технической, в частности помощь в проведении научной работы, но что нам предлагается не переходить за пределы установленной для нас зоны. Он пояснил... м-м... что отсюда начинается территория, пребывание на которой сопряжено с опасностью для жизни... м-м... и что, поскольку мы отныне будем состоять под покровительством советской администрации и она, советская администрация, считает себя отныне ответственной за нашу безопасность... м-м... и так далее. Одним словом, мне оставалось только рассыпаться в благодарностях за заботу, прославить пресловутое русское гостеприимство и ждать удобного момента. Разумеется, я ни на минуту не усомнился, что заявления этого большевика относительно опасностей, якобы подстерегающих нас в запретной зоне, являются сплошным блефом. Не поверил и... м-м... как вы увидите, жестоко раскаялся в этом. Но кто мог знать, джентльмены? Впрочем, буду рассказывать по порядку. Нас действительно устроили неплохо, так что вначале нам даже пришлось заняться кое-какой исследовательской работой — мы изучали состав атмосферы... м-м... измеряли атмосферное давление... интенсивность радиоактивного излучения почвы... собирали коллекции минералов, образцы животного мира... джентльмены, меня до сих пор тошнит, когда я вспоминаю безобразных пауков и тысяченожек, которых с проклятиями ловили мои люди... да... и потихоньку приглядывались. Постепенно к нам привыкли. Служащих на радиостанции всего трое, но недалеко от нее велись буровые работы — мне так и не удалось узнать, что искали там русские и нашли ли они что-нибудь. Но многие из участников работ часто заходили на станцию... м-м... и никто не знал, что мои люди знают русский язык. Благодаря этому... да... благодаря этому мы вскоре оказались в состоянии составить себе определенное представление о масштабах, целях и средствах этого загадочного предприятия большевиков. Джентльмены! — Такахью поднял длинный прозрачный палец и сделал паузу. — Джентльмены, я утверждаю, никто из вас... м-м... да, никто из вас не имеет ни малейшего понятия о том, что это такое. Мы недооценили возможностей русских. Да, мы недооценили! Мы ожидали увидеть жалкую экспериментальную лабораторию или что-нибудь в этом роде — оказалось, что там полным ходом работает грандиознейший трест по добыче и переработке радиоактивного сырья. Уран, торий, актиний, радий — изотопы радия, неизвестные нам, джентльмены! А масштабы... нам удалось перехватить одну фразу, из которой явствовало, что только за несколько дней на Землю было переправлено свыше двухсот тонн металлического урана. Но и это еще не всё. Русские обнаружили где-то подпочвенные озера тяжелой воды и переправляют в Россию цистерны сжиженного дейтерия и трития. А это — ключ к овладению термоядерными процессами.
Такахью перевел дух и вытер ладонью взмокшее личико.
— Нет, джентльмены, нужно принимать самые решительные меры. «Хиус» — так называется весь комплекс предприятий, составляющих этот энергодобывающий трест... да, «Хиус» — это конец для всех нас. Советы и их союзники ежемесячно получают по крайней мере втрое больше радиоактивных материалов, чем имеется в нашем распоряжении. Их инженеры уже разработали компактные конструкции двигателей и энергогенераторных установок самых разнообразных назначений. Я своими глазами видел стального летающего бронтозавра, двигатель которого был чуть больше ящика для сигар. Чего они достигли в области атомного и термоядерного вооружения, мне неизвестно, но надо думать, что многого. Они здорово... да... здорово обогнали нас, мы должны признать это и... м-м... и действовать соответственно. А их звездолеты! — Такахью слабо махнул рукой и закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла.
2
Харпер поймал себя на чувстве, близком к тому, которое испытывал в детстве при чтении приключенческой макулатуры, — интерес, нетерпение и подсознательное ощущение, что все это не более чем остроумная выдумка. Тощий мешок костей, с головы до ног обмотанный бинтами, рассказывал о небывалых, совершенно фантастических вещах, и требовалось постоянное усилие воли, чтобы помнить, что перед тобой живой свидетель, очевидец и участник описываемых им событий, а не праздный болтун, вздумавший забавлять или мистифицировать доверчивых слушателей. По-видимому, не один Харпер испытывал это, ибо незнакомые господа, сидевшие у стены, переглядывались и пожимали плечами, то и дело вопросительно посматривая в сторону Барклинга и шефа, явно преувеличивая предупреждение последнего о ненормальности Такахью. Впрочем, позы их свидетельствовали о напряженном внимании, а военный даже приложил к уху ладонь, чтобы не пропустить ни одного слова. Только шеф, который, вероятно, уже слышал этот рассказ, рассеянно копался в бумагах, да Барклинг возобновил вполголоса свою прерванную было беседу с вертлявым человеком.
Несколько минут продолжалось тягостное молчание. Потом кто-то негромко спросил:
— Но как русские умудрились создать там такое дело... и так быстро? Ведь первую свою экспедицию они послали на Венеру всего пять-шесть лет тому назад.
— И как они сохранили всё это в тайне? — подхватил военный.
— Не представляю, каким образом можно было бы перебросить на звездолетах материалы и оборудование в количестве, обеспечивающем работу предприятия таких масштабов...
Такахью поднял голову.
— Постараюсь ответить на все ваши вопросы, джентльмены, — сказал он. — Материалы и оборудование... Да будет вам известно, джентльмены, что Венера — золотое дно... да... чтобы добыть сталь, цветные и драгоценные металлы, там нужно только нагнуться. А оборудование... Для начала достаточно было перебросить портативную электролизную систему и десяток-другой металлообрабатывающих станков разных типов. И через полгода, много — год, они уже располагали — учитывая, что энергетические ресурсы их практически неисчерпаемы, — первоклассными автоматическими заводами для производства любого, самого сложного оборудования. А что касается тайны... вам ли, полковник, не знать, что такое русская контрразведка! К тому же большевики работают как черти. Ни один нормальный цивилизованный человек не смог бы проработать в таких условиях более недели, а они командируются на Венеру на полгода. Подумайте, по нескольку дней сряду не снимать маски! Правда, у них маски гораздо более совершенны, чем наши. Но все равно, это очень тяжело... А знаете, кто является... м-м... руководителем «Хиуса»? Знакома ли вам, полковник, такая фамилия: Краюхин?
— Краюхин? — Военный задумался. — А, бывший член Военного Совета Дальневосточного округа, генерал-лейтенант в отставке. Знаю.
— Вот он и занимает пост генерального директора «Хиуса», а фактически это что-то вроде административного диктатора советских районов на Венере.
— Районов? — пискнул вертлявый человек. — Разве у русских их несколько?
— Насколько я знаю, джентльмены, у русских на Венере не менее трех промышленных районов и целый ряд научно-исследовательских пунктов и радиостанций. И они готовятся к закладке новых. Но сердцем всего этого является «Хиус».
— Ужасно, — пробормотал один из сидящих у стены.
— Да, ужасно, — подхватил Такахью. — И тем более ужасно, что во главе всего этого стоит такой человек, как Краюхин.
Джентльмен в военном неопределенно хмыкнул.
— А как они переправляют свою продукцию на Землю? — спросил он. — И где у них на Земле базы, ракетодромы или как там их, вы не узнали?
— Здесь... м-м... в этом отношении нам удалось узнать очень мало, — ответил Такахью. — Во всяком случае, мы очень мало поняли. Был разговор о каких-то эфирных паромах, промежуточных станциях... возможно, им удалось... э-э... построить что-нибудь вроде искусственного спутника Земли или Венеры...
— Этого еще не хватало, — вздохнул кто-то.
— А пункты высадки... и взлета, вероятно, у них расположены в Восточной Сибири и... м-м... в Гоби... если мы не ошиблись.
— Гоби... это Китай. — Военный джентльмен беспокойно заворочался.
— Кстати, вы не заметили, были ли среди большевиков китайцы? — спросил вдруг шеф.
— Китайцы... м-м... кажется, были. Китайцы, или корейцы, или монголы... в общем, желтые.
Тут Барклинг нетерпеливо проквакал что-то резкое. Шеф поспешно поднялся.
— Продолжайте, Джоз, — сказал он. — И... вы утомились, пора закругляться.
Такахью кивнул:
— Да-да, я немного утомился. Но это ничего. Да... Итак, мы сидели на этой проклятой радиостанции и... м-м... приглядывались. А затем я совершил ошибку. Втайне от русских мы отправились в запретную зону. Решили узнать, что там делается. Если бы только мы не сделали этого! Как потом оказалось, там были районы необычайно интенсивной радиоактивности. И мы... и я... вот видите...
Такахью горестно поник забинтованной головой.
— Мы ничего не подозревали. Подошли почти вплотную к местам разработок... да... видели в действии всех их железных чудовищ, роющих, перетаскивающих, поднимающих, опускающих — джентльмены, там не было ни одного человека! Все эти машины работали автоматически, самостоятельно, я бы сказал... да... даже в транспортерах, на которых перевозилась руда, мы не заметили шоферов... м-м... впрочем, возможно, ими управляли издали. Это заставило нас насторожиться, и мы поспешили уйти... Увы! Слишком поздно. Через несколько десятков часов в живых остались лишь трое из нас... да и то, лучше бы нам было умереть.
Голос Такахью прервался.
— Как отнеслись большевики к тому, что вы нарушили запрет? — спросил военный джентльмен.
— Они ничего не сказали мне... они ухаживали за нами... они похоронили погибших. Потом, когда я немного оправился, тот же Марченко предложил перебросить меня на Землю в... в советском звездолете. Но я предпочел воспользоваться своей «Линдой»... своей доброй старой «Линдой». Вот и все, что я могу вам сообщить, джентльмены.
Все молчали. Шеф пошептался с Барклингом и вышел.
— Какие будут вопросы, джентльмены? — пропищал вертлявый человек.
Барклинг заурчал.
— Да-да, несомненно. — Вертлявый человек изогнулся в почтительно-фамильярном поклоне. — Несомненно, все ясно, джентльмены, не так ли? Подробности, касающиеся природы Венеры, ее фауны и флоры, так сказать, джентльмены могут узнать из отчета экспедиции. А теперь не будем больше утомлять нашего уважаемого и заслуженного мистера Такахью и пожелаем ему наискорейшего выздоровления.
3
Угрюмый негр вывез из кабинета кресло с человеческой развалиной. Шеф плотно прикрыл за ними дверь, вернулся к столу и выжидательно посмотрел на Барклинга. Тот кивнул.
— Джентльмены, — сказал шеф. — Мистер Барклинг надеется, что вы все отчетливо представляете, какая страшная угроза нависла над нами. Мистер Барклинг ждет ваших предложений, джентльмены.
— Уничтожить! — вырвалось у господина в военном.
— Справедливо, полковник, — шеф одобрительно кивнул. — Весьма справедливо. Но мистера Барклинга интересуют частности. Как уничтожить? С какой стороны взяться за дело? Мистер Барклинг считает своим долгом довести до вашего сведения, что на это дело будут отпущены очень крупные кредиты
Господа, сидевшие у стены, качнулись, словно трава под порывом ветра, а полковник нервно потер руки. Харпер проглотил слюну.
* * *
— ...Таким образом, оказывается, что попытки диверсий большого масштаба, направленных против ракетодромов русских здесь, на Земле, имеют очень мало шансов на успех. Но если бы даже пятьдесят процентов из них — на большее мы никак не можем рассчитывать — удались, что это дает нам? И кто нам поручится, что нам будут известны все — понимаете? — все места, откуда отправляются большевистские ракеты и где они приземляются? Что, если наша разведка окажется недостаточно осведомленной? Тогда все наши затраты пропадут даром. Конечно, всякий вред, причиненный большевикам, идет нам на пользу. Но рентабельность? А главное — такими комариными укусами задачу не решить. Нет, джентльмены, очевидно, задачу нашу следует решать не здесь, а там, на Венере. Решить одним-двумя мощными молниеносными ударами. Необходима грандиозная межпланетная диверсия.
Полковник вытер со лба пот и сел.
[Отрывок]
Ветер, ветер...
Раскаленные вихри мчались над поверхностью равнины, гоня перед собой плотные массы рыжего песка, черного пепла, серые куски пемзы и уродливые сухие стволы растений. Клочковатые тучи ныряли к дымящимся гребням барханов, выплевывали короткие молнии и снова взмывали, волоча в багровое небо тощие извивающиеся хвосты смерчей. В неистовом хороводе неслись друг за другом ослепительно белые шары — сгустки атмосферного электричества, лопались, рассыпая лиловые искры, и вновь возникали и включались в беснование урагана.
Впрочем, Семен не слыхал ни треска электрических разрядов, ни хаоса звуков, порождаемых ураганом.
Дрожащий лиловато-фиолетовый свет заполнял равнину, смешиваясь с мутными гнойно-красными сумерками. Федя Смирнов, еще недавно аспирант МЭИ, а ныне младший техник... [Далее текст отсутствует.]
Первые
[Окончательный вариант]
Here dead we lie,
Because we didn’t choose
To live and shame the land
From which we sprung...
1
Четверо сидели за столом, угрюмые, суровые, сосредоточенные, а пятый лежал в гамаке, уставившись остекленевшим взглядом в сводчатый потолок каюты. Лампа под черным абажуром ярко освещала бумаги и книги на столе, неестественно белую руку, нервно играющую карандашом, пару логарифмических линеек, раскрытый портсигар.
Остальное — лица сидевших, неподвижное тело в гамаке, обитые кожей стены, приборы, тускло поблескивающие стеклом и никелем, — было в тени. Говорили негромко, тщательно взвешивая каждое слово, не торопясь и не перебивая друг друга, как говорят очень сильные люди, решая вопрос своей жизни и смерти.
— Резюме, — говорил один. — Авария лишила нас возможности не только выполнить задание, но и вернуться... самостоятельно, по крайней мере. Перед нами стоит проблема: каким образом... м-м... выйти из положения.
— У нас очень мало шансов на спасение, — сказал другой. — Разве что нам удастся связаться со следующей экспедицией, а это... — Он с сомнением покачал головой.
Третий вдруг встал, и глаза его неярко блеснули в полумраке.
— Каждый шанс, каждая возможность должны быть испробованы. В наших руках огромные запасы энергии, значит, есть кислород и вода. Продовольствия у нас тоже много. Следовательно, фактор времени не имеет для нас решающего значения. В такой крепости, как наш звездолет, мы сможем в ожидании помощи выдержать сколь угодно долгую осаду.
— Сколько веревочке ни виться... — Второй снова покачал головой.
— Разумеется, мы не будем просто сидеть и ждать. Мы установим пеленгатор и будем непрерывно подавать сигналы. Не может быть, чтобы в конце концов нас не услышали.
— Пеленги при такой высокой степени ионизации... — проговорил первый и оживился. — А почему бы и нет? Дайте мне только достаточную мощность, и никакая ионизация не будет нам страшна. А энергию мы можем черпать прямо из атмосферы. Мы сделаем так... — Он вынул вечное перо.
Тогда заговорил четвертый, до сих пор молча куривший папиросу за папиросой.
— А как быть с заданием? Ведь оно должно быть выполнено независимо от того, удастся нам спастись или нет. Мы не можем не выполнить его, не имеем права.
Он помолчал, силясь разглядеть в темноте лица товарищей.
— Конечно, спасение наших жизней — вопрос существенный и обходить его совсем нельзя. Но ведь если мы не сделаем того, что нам поручено, кто знает, сколько еще экспедиций окажутся в том же положении, в каком находимся сейчас мы с вами... или он. — Все невольно оглянулись на пятого. — Я думаю, вопрос нужно ставить именно в такой плоскости.
Несколько минут длилось молчание. Первый внимательно разглядывал свое вечное перо. Второй достал из кармана платок и шумно высморкался. Третий задумчиво вертел в руках карандаш. Четвертый напряженно ждал. Только пятый продолжал спокойно глядеть в потолок.
— Я думаю, — снова заговорил четвертый, — что нам следует сделать так. Один останется здесь и установит пеленгатор, наладит энергоснабжение и бесперебойное производство кислорода и воды. Трое пойдут к месту назначения.
— Пешком? — вырвалось у третьего.
— Разумеется, пешком. Иного транспорта у нас нет. — Четвертый потянулся к портсигару. — Задача трудная, но не невыполнимая. По моим расчетам — а я не мог ошибиться более чем процентов на двадцать пять — мы упали примерно в двухстах километрах от северного берега «Урановой Голконды»... считая по прямой. Делая по десяти-двенадцати километров за переход, мы через двадцать земных суток будем там. Положим трое суток на работу. В общем, максимум через полтора месяца мы будем снова в этой каюте. Совсем не страшно.
Но и сам он, и остальные отлично понимали, что это — страшно. Даже то немногое, что они уже видели здесь, давало богатую пищу воображению, и мучительные испытания, ожидающие их в походе, мгновенно и отчетливо представились им. И тем не менее лица их остались неподвижны, голоса спокойны, движения неторопливы, ибо все они были сильными людьми, а сильный человек их среды и воспитания считал, что проявлять внешне свои чувства прилично лишь в тех случаях, когда этого требует вежливость.
— Пожа-алуй, — медленно произнес первый. — Действительно, такой выход представляется наиболее приемлемым. Если только...
Никто не прервал паузы, и он, словно спохватившись, продолжал:
— Я хотел сказать, что больше всего возни будет с грузом. Материалы, инструменты... не говоря уже о продовольствии, воде, кислороде.
— В среднем выйдет около ста пятидесяти кило на человека, — пробормотал второй.
— Придется потрудиться, — спокойно сказал третий, положив карандаш. — Можно сделать сани или волокуши.
— Кроме того, на каждой стоянке мы будем оставлять часть воды и продуктов, чтобы воспользоваться ими на обратном пути, — подхватил первый. — Так что трудно будет только в первые дни.
В глубине души каждый с самого начала этого разговора знал, что иного выхода, помимо того, который предложил четвертый, нет. Но так не хотелось идти почти на верную смерть, такими уютными вдруг показались покрытые стеганой кожей стены каюты, так захотелось во что бы то ни стало вновь увидеть матерей, жен, невест, детей своих, что только одному из четверых удалось заставить себя высказать мысль о вылазке в страшный, чуждый самому званию человеческому мир, обступивший изувеченный звездолет. Зато теперь каждый спешил загладить этот свой маленький позор.
— Волокуши из листового железа нужно сделать в виде лодок...
— Облегченные баллоны...
— Совершенно необходимо взять с собой оружие...
— Есть кое-какие соображения по масс-селектору...
Потом кто-то спросил:
— А как быть с ним?
Все снова оглянулись на пятого. Четвертый с трудом проговорил:
— Похороним. В реакторном баке. Только нужно хорошенько запаять. — И, помолчав, сказал: — Давайте бросим жребий, кому оставаться здесь.
2
Еще на Земле, слушая рассказы и читая отчеты участников прежних экспедиций, Анс и его товарищи знали, что идут на чрезвычайно тяжелое и рискованное дело. Известно было, что всюду на этой планете густая облачность и туманы ни на мгновение не открывают небо и не дают возможности ориентироваться по небесным светилам. Поэтому, между прочим, даже продолжительность суток планеты — что-то около двухсот часов — не была точно установлена. Магнитные поля невиданного напряжения создают непроницаемую для обычных радиоволн завесу, что сильно затрудняет связь с Землей и другими экспедициями, а также работу пеленгаторных и локационных систем обычного типа. Местами (эти места получили название «зон абсолютного поглощения») аппаратура, действующая на принципе передачи и приема электромагнитных колебаний, вообще отказывает из-за каких-то еще не изученных процессов в атмосфере, порожденных, вероятно, близостью богатых залежей радиоактивных руд. В результате звездолеты вынуждены приземляться где попало — в море, в горах, в болотах, — и каждая экспедиция оказывается предоставленной самой себе, на помощь в случае аварии рассчитывать не приходится. Известно было также, что одна из экспедиций погибла, а о двух других, которым давно уже пора вернуться, нет никаких известий.
Все это было известно, но никого не пугало: одни прошли хорошую школу войн и путешествий и привыкли смотреть опасности в глаза; других влекла волнующая с детства романтика межпланетных путешествий; а самым главным было то, что все сознавали необходимость предложенного им дела, его важность и как сильные люди, дети своего века, своего социального строя считали большим долгом и большой честью всегда быть на линии огня в грандиозной битве за подчинение природы человеку.
И все же оказалось, что никто из них не ожидал и не предвидел и десятой доли испытаний, обрушившихся здесь на них. Никакая война, никакое самое опасное путешествие на Земле не могло служить достаточной закалкой для трудностей и опасностей этого предприятия; самые восторженные взлеты романтической фантазии были с самого начала раздавлены беспросветными буднями ежечасных, ежеминутных усилий, требовавшихся здесь от человека.
Атмосфера, состоящая из смеси углекислоты, угарного газа и зловонных испарений болот, ядовитая тяжелая вода, содержащая большой процент дейтериевой и тритиевой воды; опасность заблудиться в утонувших в густом тумане зарослях уродливых растений; опасность провалиться в бездонные грязевые кратеры; наконец, постоянная изнуряющая жара, словно в парной, доходящая до шестидесяти градусов. Омерзительная ярко-рыжая плесень, в первые же часы пожравшая все запасы неконсервированных продуктов, покрывающая обивку кают, футляры и обшивку приборов, влажную от пота кожу людей. Язвы, гнойники, лишаи неизвестного происхождения на теле. Фауна и флора, один вид которой исключал всякую мысль об употреблении их в пищу. Весь мир этот был чужд человеку, отрицал человека, не оставлял для него места.
Но надо было работать. Авария звездолета и гибель одного из товарищей явились тяжким ударом по экспедиции. С другой стороны, эта экспедиция была снаряжена лучше, чем предыдущие. У нее была более мощная и более совершенная радиоаппаратура, позволявшая надеяться на связь если не с Землей, то с другими экспедициями. Новые масс-селекторы освобождали от необходимости экономить питьевую воду, специальные приборы давали кислород путем разложения углекислого газа. Продовольствия — в больших освинцованных банках — было много. Все это давало возможность запереться в звездолете как в крепости и отсидеться до прихода помощи. Но перед экспедицией стояла очень ответственная задача — установить первый ориентир, первый опорный пункт, с которого должно будет начаться завоевание гигантских энергетических ресурсов планеты. Выполнить эту задачу нужно было любой ценой, даже ценой жизни. Поэтому вопрос в конечном счете ставился не так: можно ли выполнить? А так: как выполнить, перед тем как умереть? И трое молча пожали Ансу руку и один за другим скрылись в тумане, сгибаясь под тяжестью волокуш с продовольствием и приборами.
Сначала Анс не замечал одиночества. Дел оказалось много: нужно было отрегулировать пеленгатор, возобновить запасы воды и кислорода, истраченные за перелет, собрать образцы почвы и растительности. Постепенно жизнь вошла в привычную нудную колею. Через каждые пять-шесть часов он отправлялся проверить работу пеленгатора — надевал кислородную маску, раздевался до трусов и выходил наружу; всматривался, прислушивался. Кругом был туман. Горячий, осязаемо плотный, он мягкими бесшумными волнами поднимался над бурлящей поверхностью грязевых кратеров, тяжкой неподвижной пеленой висел над головой, густыми вязкими клубами обволакивал белесые остовы гигантских растений — тускло окрашенных грибов, хвощей, зыбко трепещущих росянок и еще каких-то бесцветных, причудливо изломанных и искривленных. В этом теплом сумраке их стебли то появлялись, то исчезали, словно привидения, и казалось, что они плывут и плывут и никак не могут уплыть и исчезнуть. Иногда накрапывал теплый дождь, мгла сгущалась, и тихое бульканье горячих источников покрывалось однообразным шелестом падающих капель.
Медленно, увязая по щиколотку и обливаясь потом, Анс направлялся к ажурной башне пеленгатора, едва видимой в тумане. Пеленгатор — последняя надежда экспедиции — через равные промежутки времени посылал во все стороны коротковолновые радиолучи. Впрочем, не было известно, как далеко эти лучи проникают через магнитные поля и насыщенную электричеством атмосферу. Убедившись, что пеленгатор исправен и действует, Анс возвращался, мылся, обтирался спиртом и усаживался за книгу, либо ложился спать. Спал он мало, мешала постоянная тревога за товарищей, тоска по Земле. Чтобы развлечься, он решился даже нарушить категорический приказ начальника экспедиции: «Не уходить от звездолета дальше башни пеленгатора». Вылазка в грибо-хвощевые заросли едва не закончилась печально — он сразу же заблудился, провалился по горло в теплую зыбкую трясину, утопил в ней свой карабин и, кое-как выбравшись, с трудом, после долгих блужданий нашел обратную дорогу. Больше он не рисковал, удовлетворяясь тем, что можно было видеть и слышать с порога звездолета. И сказать по правде, в новых впечатлениях недостатка не было. Однажды грузное, с тускло блестевшей кожей, тяжело отдуваясь и хрипя, выползло из тумана, уставилось на замершего Анса гнусными белыми бельмами. Опомнившись, Анс бросился за оружием, но странный гость быстро скрылся. Огромные лиловые слизняки ползали по броне звездолета, отваливались и зарывались в ил. Часто невысоко над головой бесшумно парили какие-то широкие тени. Но еще неприятнее было в долгие сточасовые ночи. В сыром мраке тусклым мертвенным блеском светились растения, блуждали маленькие круглые огоньки, в глубине болота раздавались протяжные, надрывные стоны. В одну из таких ночей разразилась гроза. Туман наполнился дрожащим зеленоватым заревом, громовые удары следовали один за другим, потянуло прохладой, и неожиданно налетел ледяной ураган. Анс был застигнут врасплох у пеленгатора. Дрожащий, покрытый инеем, он добрался до каюты и долго не решался выходить. Ураган длился несколько часов. Около звездолета намело груду обледенелых гниющих растений, а дюралевая башня пеленгатора слегка покосилась.
После этой ночи пеленгатор подвергся гомерическому нашествию омерзительных червеобразных тварей. По-видимому, они, как мухи на огонь, лезли на коротковолновые импульсы, ползли со всех сторон густыми массами, вытягиваясь и сокращаясь, и вскоре образовали вокруг башни целую пирамиду шевелящегося живого теста. Дрожа от отвращения и ужаса, Анс выпустил по ним несколько разрывных пуль, но это, вероятно, не произвело на них никакого впечатления. Вскоре пошел дождь, и пирамида вдруг распалась, животные все до одного расползлись. Анс сейчас же отправился к пеленгатору. К счастью, все оказалось в порядке.
Было еще многое — кто-то кричал в ночи страшным, почти человеческим криком; плотоядное растение разрывало на части отчаянно бьющееся животное, похожее на исполинскую мокрицу; шаровая молния взорвалась над звездолетом... Обо всем этом хорошо было бы рассказывать уютным вечером затаившим дыхание родным и друзьям. Так прошло около месяца; трижды над планетой опускалась ночь, и трижды занимался серый угрюмый день.
Катастрофа произошла на исходе третьего дня. Анс возвращался после очередного осмотра пеленгатора. Уже можно было различить в белесой мгле громоздкие очертания звездолета, когда откуда-то снизу донесся тонкий свистящий звук, и он почувствовал, что почва под его ногами дрогнула. Землетрясение? Он ускорил шаги, потом побежал, насколько это позволила вязкая чавкающая грязь. Он увидел: приземистая громада звездолета качнулась и сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее стала погружаться в грунт. Все было как во сне. Тонкий свист перешел в густое басовое гудение, и волна жидкого теплого ила окатила Анса с головы до ног. Он остановился, ошеломленный, задыхающийся, протирая очки маски. В нескольких шагах от него, где всего минуту назад стоял звездолет, зияла широкая яма, до краев наполненная черной водой. Подземный гул внезапно прекратился, раздался сухой треск, брызнули голубые искры — это лопнул кабель, соединявший звездолет с пеленгатором, — и все стихло.
Долго стоял Анс над круглым черным озером, над могилой звездолета, над могилой всех надежд. Ему было ясно, как это произошло: с того момента, как звездолет неуклюже зарылся реакторным кольцом в вязкую илистую почву, каждую секунду, каждый час сжимались и прогибались под его стопятидесятитонной стальной массой упругие пласты пропитанного водой ила, ил уступал микрон за микроном, сантиметр за сантиметром и, наконец, не выдержал. Мысль с привычным холодным спокойствием анализировала то, что было перед глазами, и Анс видел, как зловонная жижа хлынула в дюзы, в раскрытые люки энергогенераторов, как проваливается звездолет в бездонную трясину, таща за собой обрывок кабеля. Осада была окончена, крепость пала. Надеяться больше было не на что. Он был сильный человек и мог позволить себе понимать это.
3
Двое стояли у покосившейся ажурной башни, изможденные, едва прикрытые грязными лохмотьями. У их ног лежала полузанесенная илом кислородная маска, набитая гниющей ржавой плесенью. Первый держал в худых, покрытых гноящимися язвами пальцах кусок жести, с трудом разбирая торопливые кривые царапины:
«...Друзья, если вы вернетесь... простите... надеюсь, вам удалось... хочется еще немного пожить, но...»
— Бедный Анс, — голос первого сквозь маску звучал глухо. — Он, вероятно, думал, что мы погибли по его вине. Ничего, главное сделано.
Второй поднял на него запавшие слезящиеся глаза.
— Не нравится мне смерть от удушья... — Он надрывно закашлялся, сгибаясь от напряжения. Откашлявшись, он повторил: — Не нравится мне смерть от удушья.
Первый молча вытянул из-под лохмотьев пистолет. Они протянули друг другу руки.
— Крепость пала, но гарнизон победил.

[Первый черновой вариант]
Here dead we lie,
Because we didn’t choose
To live and shame the land,
From which we sprung.
1
Яркий белый свет падал из-под зеленого абажура и, отраженный лакированной поверхностью стола, тусклыми бликами ложился на кожаную обивку каюты, на металл и стекло приборов, на бледные лица сидевших. Их было четверо — командир, инженер, врач и радист. Пятый, механик, лежал в подвесной койке, уставившись в темный сводчатый потолок стеклянными глазами. Лицо его было искажено болезненной гримасой, как будто он напряженно прислушивается к негромкому разговору за столом и морщится оттого, что не может расслышать. Впрочем, разговаривавшие старались не смотреть на то, что всего несколько часов назад было их товарищем, и зеленоватый сумрак над абажуром помогал им в этом.
— Возможно, авария произошла, когда мы влетали в атмосферу, — говорил командир. — Тогда ясно, почему астроплан не попал на берег «Голконды». Может быть, это случилось в момент посадки — это объясняло бы размеры разрушений, которые причинил взрыв. Можно высказать еще несколько предположений. Но главное сейчас в другом. Главное в том, что из пяти реакторов уцелели только три и лишь один из уцелевших можно задействовать без серьезного ремонта. Инженер прав: мы не имеем ни малейшей возможности самостоятельно покинуть Венеру.
— Кроме всего прочего, у нас серьезно повреждены системы управления, — добавил инженер, и стекла его очков холодно блеснули.
Врач задумчиво вычерчивал мизинцем на столе волнистые линии. Радист вздохнул, достал из портсигара шоколадку и положил в рот.
— Мне хотелось бы знать, — продолжал командир, — что думает каждый из вас по поводу создавшегося положения. Мы уже видели кое-что там, — он кивнул головой куда-то в сторону, — за стенами каюты. Что вы думаете об этом? Что думает об этом инженер? Доктор? Что может предложить — это особенно важно — радист?
— Разрешите? — Инженер снял очки и медленно заговорил, протирая их кусочком замши. — Все, к сожалению, немногое, что мы знаем об этой планете на основании опыта прежних двух экспедиций... я имею в виду возвратившиеся экспедиции... все это говорит о том, что... вряд ли можно надеяться на скорый приход помощи. Для этого экипажам спасательных астропланов придется прочесать огромные пространства. Правда... — Он замялся и, низко наклонив голову, принялся надевать очки. — Если установить Большой маяк тут, рядом, это значительно облегчит спасателям поиски... Собственно, маяк попросту навел бы их на нас.
— Здесь устанавливать маяк нельзя, — хмуро сказал радист. — Мы не имеем права.
— Пожалуй, — легко согласился инженер. — К тому же его энергетический баланс рассчитан на подножное, если так можно выразиться, использование богатств «Голконды». А здесь он в триста-четыреста часов сожрал бы все наличные запасы ядерного горючего.
— Что же вы предлагаете? — спросил врач.
— Ждать. Практически можно сколь угодно долго оставаться в нашей стальной скорлупе.
— Не нужно забывать, что кислорода и воды у нас не так уж и много, на весь наш век не хватит... — пробормотал радист. — Я не говорю уже о съестном.
Капитан чуть не рассмеялся, увидев, какой легкомысленно-мальчишеский жест сделал всегда серьезный и немного самодовольный инженер.
— Пустяки. Два-три дня, и я буду добывать вам и воду, и воздух из местной атмосферы в любых количествах.
[Второй черновой вариант]
1
— Не понимаю, что случилось с амортизаторами. — Командир ожесточенно уже в который раз поправил бинт, съехавший на глаза. — При взлете они сработали замечательно, а тут... Словно их и не было.
Инженер не ответил. Он полулежал в глубоком кресле, бережно прижимая к груди упакованную в узкий деревянный ящик руку. Его почерневшее от боли лицо судорожно подергивалось, и он едва слышно рычал сквозь стиснутые зубы. Командир искоса взглянул на него.
— Закурите? — спросил он.
Инженер кивнул. Командир достал папиросу, вставил ее в запекшиеся губы Инженера и чиркнул спичкой.
— Спасибо, — хрипло выдохнул тот. — Нет, не надо. Тошнит.
Папироса упала на пол. Звякнул люк, и в каюту вполз Доктор. Оба повернулись к нему. Доктор зажмурился, потер ладонью испачканное засохшей кровью лицо и сплюнул.
— Плохо, — сказал он шепотом. — Очень плохо. И часу не протянет. — Он снова сплюнул. — По-видимому, его бросило головой на распределительный щит. Знаете, тот, в моторном отделении. У него в двух местах пробит череп и сломаны шейные позвонки.
Командир опустил голову.
— Ну, а как вы? — Доктор подошел к Инженеру. — Больно? Сейчас впрыснем вам кое-что.
Он опять сплюнул и вытащил из нагрудного кармана коробку со шприцем.
— Что вы... всё плюетесь... Доктор? — с трудом выдавил Инженер.
Он хотел сказать совсем другое, крикнуть, что он не верит, что брата уже невозможно спасти... но в последний момент вспомнил, что перед ним один из лучших хирургов страны и что вряд ли такие вещи пришли бы ему в голову, если бы Механик не был его, Инженера, братом.
И он спросил вместо этого:
— Что вы... всё плюетесь?
Доктор набирал в шприц желтую жидкость из узкой стеклянной ампулы.
— Плююсь? — рассеянно переспросил он. — А... это, друг мой, эмаль. Лопнула от удара эмаль на зубах. Ну-ка, дайте руку... да не бойтесь, здоровую руку. Вот так.
Через несколько минут все спустились в нижний отсек. Там в подвесной койке лежал Механик, изжелта-бледный, с широко раскрытыми остекленевшими глазами, с розовой пеной в углах полураскрытого рта. Возле него сидел Радист. Инженер наклонился над братом.
— Леня... — тихо позвал он. — Леня!
Радист встал, прихрамывая отошел в сторону и отвернулся лицом к стене. Он и Механик были самыми молодыми из экипажа, большими друзьями.
— Леня, — еще раз проговорил Инженер.
Доктор тронул его за плечо.
— Он не слышит вас.
— И... никогда больше не услышит, — сказал Инженер. — А может быть...
Широко раскрыв глаза, он взглянул на Доктора.
Тот опустил голову.
Тогда он опустился на стул, где только что сидел Радист. Потом повернулся к Командиру и проговорил с виноватой улыбкой:
— Вы все... уйдите, пожалуйста.

Метрах в ста от звездолета в вязком горячем грунте выкопали яму и опустили в нее свинцовый бак с телом Механика. Дали прощальный залп из карабинов. Над могилой поставили лист нержавеющей стали с выцарапанными на нем неровными буквами.
2
Доктор, насвистывая и изредка поплевывая, сидел за столом и выписывал из мокрых листков анализов в большую общую тетрадь. Радист копался в аппаратуре — менял лампы, лопнувшие при ударе. Вскоре вернулись из моторного отделения Командир и Инженер, оба усталые, заляпанные чем-то бурым и жирным и очень озабоченные.
— Внимание, товарищи, — сказал Командир. — Все к столу. Давайте быстренько обменяемся информацией и решим, что делать дальше, а затем...
— Одну минутку, — прервал его Доктор. — Прошу извинения, но... Насколько я понял, положение очень серьезное, не так ли?
Командир кивнул.
— Тогда я, как секретарь организации, предлагаю провести экстренное партийное собрание. Повестка дня: «Положение звездолета ЭР–68 и...» — Доктор сделал паузу и раздельно, с ударением на каждом слове произнес: — «...и задачи членов экипажа — коммунистов — по выполнению задания партии и правительства». Кто за? Единогласно. Предлагаю для ведения собрания избрать председателя и технического секретаря.
— Председателем — Командира, секретарем — Радиста, — сказал Инженер, покачивая у груди сломанную руку. — Я писать не могу.
— Так. Кто-нибудь против? Нет? — Доктор вырвал из тетради несколько листов и протянул Радисту. — Карандаш у вас есть? Хорошо. Товарищ Командир, прошу вести собрание.
Командир пошептался с Доктором, сказал что-то вполголоса Радисту и громко произнес:
— Прошу почтить вставанием память Механика звездолета, коммуниста, члена нашей организации, безвременно погибшего на своем посту.
Все встали.
— Прошу садиться. Слово для информации о состоянии энергетической и двигательной систем звездолета предоставляется Инженеру. Говорить можно сидя.
Инженер достал здоровой рукой записную книжку, раскрыл и снова закрыл ее.
— Вкратце дело обстоит так. — Он помолчал, просмотрел свои записи и быстро продолжил: — Вышли из строя реакторы номер три и пять. Остальные три тоже имеют повреждения, но снова могут быть задействованы после небольшого ремонта. Реактор номер три разрушен взрывом контейнера с жидким водородом — это, по-видимому, и послужило причиной аварии. С реактором номер пять дело обстоит лучше, однако исправить его в настоящих условиях невозможно. Короче говоря, состояние двигательной системы не дает нам оснований надеяться на возможность самостоятельного возвращения на Землю. Я уже не говорю о серьезнейших повреждениях системы управления.
Он перевел дух и посмотрел на товарищей. Командир рассматривал свои исцарапанные пальцы. Доктор слушал спокойно и внимательно, прикрыв свои острые глазки набрякшими веками. Радист торопливо писал, склонив голову набок.
— Теперь о наших энергетических ресурсах. В этом отношении мы обеспечены превосходно. Ядерное горючее для реакторов у нас есть. Жидкий водород нам тратить нет нужды — для снятия тепла и питания турбины можно будет использовать воду или какую-нибудь другую жидкость. Мы с Командиром уже наметили переоборудовать реактор номер два — он пострадал меньше других — для питания генератора мощностью в три тысячи киловатт. Это займет, конечно, известное время и силы. Что касается маяка, то, если мы найдем, что должны искать, — а только в этом случае и имеет смысл устанавливать радиомаяк, — энергетическую установку для него создать будет не трудно. У нас есть материалы и инструменты. Вот и все, пожалуй.
— Прошу вас, Доктор, — сказал Командир.
— Все мы уже видели, что делается там, снаружи. Уточню кое-что. — Врач перелистал свою общую тетрадь. — Так... ага, вот оно. Температура пятьдесят градусов выше нуля, влажность очень высокая. Воды очень много... почва пропитана ею, как губка. Но эта вода — яд. В ней больше семидесяти процентов тяжелой воды. Растительность и животный мир здесь есть... По-видимому, природа приспособила местную флору и фауну к дейтериевой воде. Но в пищу все это не годится. Впрочем, как вы сами могли убедиться, один только вид местной живности способен убить аппетит даже у умирающего от голода. Значит, мы должны рассчитывать только на свои запасы продовольствия. С водой, конечно, дело обстоит легче — легкую воду мы получим от сжигания водорода в кислороде, водород — протонный водород — у нас есть, а кислород можно добыть электролизом. Над этим еще нужно подумать, но с этой стороны нам нечего опасаться. Опасаться следует другого. Как я и ожидал, там, снаружи, все — вода и атмосфера — насыщено богатейшей микрофауной. Бездна всевозможных бактерий, амеб, инфузорий, в большинстве, вероятно, анаэробных. Многие виды могут оказаться болезнетворными. Будьте осторожны. Перед выходом наружу и по возвращении обтирайтесь раствором формалина или спирта. Малейшую ранку, царапину промывайте и залейте коллоидом. В отношении этого буду просить Командира об отдании приказа по экипажу.
Командир кивнул.
— Всё у вас?
— Всё.
— Какой состав атмосферы? — спросил Инженер, делая какие-то пометки в блокноте.
— CO2, CO, главным образом. И азот.
— Слово предоставляется Радисту.
Радист положил карандаш, пригладил волосы.
— Собственно, пока я могу сообщить очень немногое. Предварительные расчеты показывают, что в условиях такой высокой ионизации, какую мы имеем здесь, трудно надеяться на связь с Землей. Если бы иметь хоть какое-нибудь представление о том, в какой точке небосвода находится Земля, можно было бы попробовать направленный радиолуч. Но здесь, вероятно, всегда такие тучи и туман, не поймешь даже, день или ночь. Даже инфракрасные средства оказались бессильны — я не смог найти Солнце. Что касается работы на прием... попробуем, хотя... Как бы то ни было, за нами следят с Земли. У нас есть аварийное средство дать SOS — три взрыва атомных зарядов, если не ошибаюсь. В крайнем случае применим это. Вот всё у меня.
Наступила пауза. Доктор передал Радисту листки протокола.
— Теперь разрешите мне, — сказал Командир. — Товарищи коммунисты! Венера сурово встретила нас, первых людей, высадившихся на ее поверхности. Мы уже теперь, всего через пятьдесят часов после прибытия сюда, можем составить себе представление об огромных, во многих отношениях неожиданных трудностях, которые нас здесь ожидают. Положение усугубляется еще аварией звездолета и трагической гибелью нашего товарища. Но все это не должно запугать нас, не дать нам вспомнить нашу задачу. Трудности и опасности нашей работы не следует преуменьшать, но их не следует и преувеличивать. Трезво оценить обстановку, учесть все наши возможности, сосредоточиться на одной мысли — как выполнить порученное нам дело. Разумеется, можно было бы дать сигнал «терпим бедствие», выставить радиомаяк, запереться в звездолете и спокойно отсиживаться до прихода помощи. Продовольствия хватит, воду и кислород можно добыть — чего лучше? Боюсь, что кое-кто из вас уже подумывает об этом. И оправдание готово: чего, мол, еще можно требовать от экипажа звездолета, потерпевшего аварию? Товарищи коммунисты! Родина наша ждет от нас другого. Наши товарищи ждут от нас другого. Конечно, если мы не сделаем нашего дела, его сделают за нас другие. Не мы, так другие пойдут на поиски «Урановой Голконды», не мы, так другие установят маяк номер один, первый ориентир, с которого начнется завоевание Венеры человеком. Не мы, так другие в этих неслыханно трудных условиях проложат нашей стране дорогу к неисчерпаемым энергетическим богатствам Венеры. Но разве мы, экипаж звездолета ЭР–68, хуже других советских людей? Ведь именно нам оказал наш народ великую честь быть первыми в этом деле. И мы покажем себя достойными этой чести. У нас есть кое-какие радиометрические данные, полученные беспилотной разведкой в прошлом году, о приблизительном расположении «Урановой Голконды». Один из нас останется здесь, в звездолете, присматривать за работой небольшого кругового радиомаяка, который мы установим. Остальные, взяв необходимые материалы, снаряжение, продовольствие, двинутся на поиски. Выйдя к границам «Голконды», сооружаем маяк, питающую его энергетическую установку и возвращаемся по пеленгу к звездолету. Предварительно можно будет дать сигнал бедствия. Таково мое решение как Командира, и я призываю вас, товарищи коммунисты, всемерно помочь мне претворить его в жизнь. Вот все, что я хотел сказать. У кого есть вопросы — пожалуйста.
— Можно мне? — тихо сказал Инженер. — Кто останется здесь?
— Вы, — ответил Командир.
— Но... — Инженер сморщился и схватился за руку. — Вы не имеете права по инструкции покидать корабль.
— Инструкцию составляют люди, инструкцию изменяют люди. Вас послать в экспедицию я не могу.
— Из-за руки?
— Да.
— Ответственность за установку маяка несу я.
— Мы все несем эту ответственность, — жестко сказал Командир.
— Присоединяюсь как секретарь парторганизации к мнению Командира, — веско сказал Доктор.

Он остался один. [Далее текст отсутствует.]
Salto-mortale. Инфранаучно-ультрафантастическая повесть
[Первый вариант]
Пролог
1
Бесспорно, новые международные вагоны экспресса «Канн–Арканар» являются своего рода чудом вагоностроительной техники, венцом усилий многих поколений тех, кто изощрялся и изощряется на ниве создания максимального комфорта для пассажиров дальнего следования. Просторные купе на двоих и на одного, широкий коридор, небольшой уютный салон, ковры, зеркала, кресла, умывальники индивидуального пользования, душ — все здесь создано для прихотливого пассажира, для того, чтобы он не замечал дороги, чтобы он отдыхал и, по возможности, развлекался. Правда, в этих длинных, сверкающих стеклом, лаком и никелем красавцах ездят пока далеко не все, не каждому они еще по карману. Ими пользуются, как правило, люди заслуженные — ведущие партийные и государственные работники, высший командный состав армии и флота, знаменитые деятели науки и искусства. Нередко появляется здесь удачливый золотоискатель или полярник, едущий на поправку на Каннские воды после двух-трехмесячного дрейфа в северных морях, да почти всегда в салоне можно видеть по крайней мере одного полупьяного корреспондента какой-нибудь заокеанской газеты, изо всех сил выражающего в своем лице великие принципы заокеанской цивилизации, то есть скептически посматривающего, жующего резинку, задающего глупые вопросы и всем своим видом показывающего, что полицейские агенты красных ему нисколько не страшны.
Днем пассажиры международного вагона сидят у себя в купе или ходят друг к другу в гости поиграть в шахматы или расписать пульку; некоторые копаются в вагонной библиотеке. Вечерами собираются в салоне, смотрят телевизионные передачи, слушают музыку и пьют пиво, а кому позволяет печень — хорошее вино. Мягко покачивается вагон, чуть слышно стучат колеса, дуются иностранцы, обиженные вежливым к ним невниманием, пьют виски и вдохновляются на новые вариации на тему о железном занавесе.
В один погожий майский день 195.. года в международный вагон экспресса «Канн–Арканар» вошел, вернее вполз, пассажир, сразу привлекший к себе всеобщее внимание, даже внимание видавших виды проводников — слишком уж резко выделялся он среди порозовевших, загорелых, поправившихся пациентов Каннского курорта. Это был высокий, сгорбленный старик лет по меньшей мере шестидесяти, худощавый, даже тощий до того, что острые лопатки выступали явственно под плащом на сутулой его спине. Двигался он медленно, ковыляя, опираясь обеими сухими пергаментными руками на толстую трость черного дерева с серебряным набалдашником. На голове его была мягкая шляпа с низко обвисшими полями, под которыми виден был хрящеватый бледный нос, далеко высунувшийся над сморщенным впалым ртом с сизыми губами. Войдя в коридор и знаком приказав проводнику принять у носильщика чемодан, он снял шляпу, и все увидели совершенно голый лоснящийся череп, резко очерченные надбровные дуги без малейшего признака бровей и маленькие выцветшие глазки с вывороченными красными веками, лишенными ресниц. Очевидно, старик приметил впечатление, произведенное его наружностью, ибо губы его раздвинулись в жесткой полуулыбке-полугримасе, затем он неторопливо вынул платок, вытер лицо и лысину и проследовал в свое купе. С этого момента и до самого прибытия в Арканар видели его редко, ибо он занимал купе на одного и днем не покидал его. Зато ночью, когда все засыпали, проводник не раз замечал его в коридоре. Часами простаивал он у окна, вглядываясь в ночную тьму сквозь тусклое свое отражение в зеркальном стекле, вполголоса бормоча что-то, словно разговаривая с самим собой. Наступал рассвет, из купе раздавалось покашливание и негромкий разговор проснувшихся, и он торопливо ковылял к своему убежищу и снова на весь день закрывался там. Утром, в обеденное время и вечером по его звонку ему приносили немного белого хлеба и горячего молока.
Только раз (это было на второй день пути) он появился к ужину в салоне. Все на минуту смолкли, когда он неловко, ни на кого не глядя, прошел между креслами и забился в угол у свободного столика. Случилось так, что соседями его оказались три иностранных корреспондента. Один из них, молодой и очень развязный человек, уже изрядно подвыпивший, поглядел в его сторону и сказал что-то своим товарищам. Говорил он по-английски, вернее, на том варварском американском жаргоне, который совершенно непонятен для людей, изучавших этот язык по Шекспиру и Диккенсу. Впрочем, ясно было, что речь шла о старичке и сказано было смешное, если не оскорбительное, так как вся троица расхохоталась и оглянулась на него. Старик оставался спокойным и неподвижным, ничего, по-видимому, не подозревая, и только официант заметил, как у него дрогнули полуопущенные веки. Тогда молодой корреспондент перегнулся через стол и, коверкая слова, осведомился, не является ли такой болезненный вид уважаемого сэра следствием чрезмерной стахановской работы. Он просит извинения за свою бесцеремонность, но как представитель...
Старик поднял на наглеца глаза — все увидели, как тот отшатнулся. Затем он поднялся и резким, очень громким, похожим на скрежет металла голосом сказал:
— Seeking for carrion? No carrion here, you damn mugs! Go home for carrion. Plenty much there.
Неимоверная ненависть и презрение звучали в каждом его слове. Растерянный корреспондент пытался что-то ответить, но старик уже шел к выходу, неловко задевая за мебель согнутыми ногами и тростью. В полном молчании корреспонденты тоже встали и, потоптавшись на месте, вышли, провожаемые насмешливыми взглядами свидетелей этой сцены. Больше в салоне старик не появлялся, зато и корреспонденты не заглядывали туда прежде, чем убеждались, что его там нет.
Несомненно, личность старика представлялась всем пассажирам весьма загадочной, но, как мы уже говорили, люди они были солидные и считали неприличными бабьи пересуды и пустые догадки. Только один генерал долго хмурился, морщил лоб, припоминая, и наконец сказал:
— Где-то я его видел. Но где, хоть убейте, не могу...
И больше к этому вопросу не возвращался.
Впрочем, после случая в салоне старик сильно вырос в глазах общественного мнения вагона, а корреспондентам до конца пути покоя не было от ехидно-сочувственных вопросов: «Из-за чего раскипятился тот пожилой господин? Что он вам сказал?»
Поздним вечером 22 мая экспресс с грохотом вкатился в застекленный зев Арканарского вокзала. В окнах поплыл слабо освещенный перрон, забелели всматривающиеся лица встречающих. Поезд остановился, пассажиры международного вагона чинно, один за другим, сопровождаемые тяжело нагруженными носильщиками двинулись к выходу. Старик выходил последним. Осторожно, словно слепой, нащупывая ногами ступеньки, сошел он на цемент перрона и остановился, оглядываясь. И вдруг крикнул каким-то тонким жалобным голосом, совсем не похожим на тот, металлический, которым он говорил с нахальным корреспондентом:
— Ринн!
Один из встречающих, плотный коренастый человек в сером плаще, быстро обернулся. Красивое матово-бледное лицо его дрогнуло радостью. Старик выронил трость, протянул к нему руки:
— Ринн, мальчик мой, вот я и вернулся, — сказал он тихо.
* * *
Антор говорил медленно, словно лениво, ронял фразу за фразой в уютный зеленоватый полумрак кабинета. Время от времени он замолкал, с натугой пригибал голову к острым коленям и подолгу кашлял, и тогда Ринн старался не смотреть на его худое тело, судорожно дергающееся в глубоком мягком кресле. Приступ удушья проходил, Антор вытирал платком лицо, шею, лысину и снова говорил, перелистывая перед братом страницы своей необычной жизни.
— ...В последний раз я видел маму и отца на вокзале. Помнишь, ты не поехал меня провожать, обиделся за то, что вечер перед отъездом я провел не с тобой, а с Тэтти. Мама словно чувствовала, что больше не увидит меня, и бежала за поездом до конца перрона. А ведь мы с отцом уверяли ее, что летом я приеду в отпуск. Да и сами мы так думали. Но меня, как превосходно знающего немецкий язык, выпустили досрочно. Война застала меня в Германии. Вскоре резидентуру нашу разгромили и пришлось... да это слишком долго рассказывать. Одним словом, перед самым концом войны меня отозвали и перебросили в Маньчжурию. Проездом мне удалось побывать в Арканаре... заходил к твоим. Славный у тебя мальчишка... Танно, кажется? Где он сейчас, кстати?
— Продолжай, — сказал Ринн.
— Да... узнал, что отец погиб, мама умерла, ты в Индии... постоял у развалин нашего дома. Сходил на кладбище, на могилы.
Маньчжурия, Корея, страны Южных Морей. Лютые морозы, беспощадное солнце, ядовитые насекомые. Пустыни, непроходимые болота, обледеневшие скалы. Предательства, удары из-за угла, ненависть, ненависть, ненависть...
— ...Потом меня отправили в Россию на переподготовку. Видишь ли, новые обстоятельства потребовали новых методов и... новых знаний. Теперь разведчику нужно было уметь не только смотреть и слушать, но, самое главное, видеть и понимать. Сама жизнь требовала появления на свет разведчика-ученого. Мы прошли специальные трехгодичные курсы при одном из русских университетов. Собственно, там я окончил свое высшее образование... разведывательное и специальное. Умудрился даже диссертацию защитить — об электронных оболочках. Да... и вот меня высадили на участке северного побережья Аляски, где был полигон для испытания новых видов вооружения. Там и случилось это. Я попал в зону, зараженную радиоактивными эманациями. Но я видел... я многое видел! Сто семьдесят эскимосов, мужчин, женщин, детей, стариков, целое племя, было использовано в этом опыте. Очень тяжело они умирали. Мне удалось унести ноги только благодаря русским.
Антор замолчал.
— И что же дальше? — спросил Ринн.
— Дальше? Вот... видишь. Обожжены легкие, все внутренности. Выпали волосы, зубы, ногти на ногах. За три месяца я потерял в весе около двадцати фунтов. Лучшие врачи — русские и наши — лечили меня. Все напрасно. Говорят, что мне не протянуть и до осени.
Антор откинулся в кресле и утомленно закрыл глаза. Ринн молча прошелся по комнате. Звук его шагов утопал в толстом пушистом ковре, и в тиши кабинета слышно было только тонкое сипение в груди Антора.
— Где ты думаешь жить? — спросил Ринн, останавливаясь. — У меня, разумеется?
— Да... если не возражаешь. Мне скоро отстроят коттедж за городом. Буду доживать на пенсии. Да ведь немного и осталось... жить. — По лицу Антора прошла легкая судорога. — Завтра съезжу в Университетский городок повидать Гро. Вот удивится, наверное. Сколько лет...
— Гро... он физик?
— Да. Декан физмата. Мой старый товарищ.
— Я тоже хорошо знаю его.
— Как он тебе нравится?
Ринн не ответил.
— Ты, кажется, спрашивал о Танно, — сказал он, помолчав.
— Да. Что он?
— Окончил в позапрошлом году университет и остался у этого Гро аспирантом. Работает в области nuclear energy. Модная штука.
— И держу пари, что ухаживает за его дочками.
— И не проиграешь. Целыми днями там околачивается, вижу его только по утрам. Но в общем говорят, что мальчишка талантливый. — Ринн вздохнул. — Растет, ничего не поделаешь. Между прочим, помнит тебя и очень интересуется, где дядя Антор и что он сейчас делает. В его возрасте ты должен представляться исполином, образцом служения... или как это там говорится. Что ж, так оно и есть.
Он подошел к окну и поднял штору.
— Чудесная ночь, — и вдруг сказал тихо: — Помнишь, Антор, мама дразнила тебя Тэтти?
Антор вздрогнул, открыл глаза.
— Что это ты... вспомнил?
— Так, вспомнилось... Она умерла за месяц до войны. Очень тосковала по тебе.
С улицы доносились гудки автомобилей, шаги прохожих, чей-то смех. Где-то далеко тонко и печально пела женщина — вероятно, по радио.
— Ну, а что ты делал эти годы? — спросил Антор.
Ринн рассеянно, не сразу отозвался:
— Работал... Путешествовал по Тибету, был в Индии. Ты... вот что, разденься-ка, я осмотрю тебя.
Он вернулся к столу и поднял рефлектор лампы.
Антор покорно снял пиджак, стянул через голову сорочку. Изумление, испуг, жалость мелькнули в глазах Ринна при виде его впалой анемичной груди с выступающими ребрами, лишенных мускулов, сухих, как жерди, рук, желтой дряблой кожи.
— Что это у тебя? — буркнул он, ощупывая большие звездообразные шрамы под лопаткой брата.
— Ранен был... из пистолета.
Выслушивание и выстукивание заняли не много времени, и через пять минут Антор снова сидел в кресле, поправляя галстук длинными вздрагивающими пальцами.
— Ну, что? — спросил он. — Безнадежно?
Ринн покачал головой.
— Это не организм, а органический лом, — медленно сказал он. — Удивляюсь, как ты еще держишься на ногах. Впрочем, насколько я помню, ты был очень крепким парнем... — Поколебавшись, он добавил жестко: — Но лета тебе не пережить.
Их глаза встретились, и Ринн отвернулся: взгляд Антора выражал лишь легкое разочарование.
— Жаль. Откровенно говоря, я думал, что ты поможешь мне.
Ринн побарабанил пальцами по столу:
— Насколько я знаю, ты не был женат?
— Нет. Ведь Тэтти погибла...
— Да, верно. Значит, ни жены, ни детей...
Голос Ринна прозвучал как-то странно, и Антор поднял голову и внимательно посмотрел на него. Рефлектор был поднят, и лампа ярко освещала с детства знакомое белое, без румянца лицо брата с широко расставленными темными глазами, гладкие черные волосы, в которых уже серебрились седые пряди, сильную шею в распахнутом вороте халата.
— Ни жены, ни детей... Что ты так смотришь на меня? Радиоактивные ожоги легких... Нет, с точки зрения классической медицины ты обречен. Было бы глупо отрицать или скрывать это.
— Слушай, Ринн, — спокойно произнес Антор. — Возможно, ты очень изменился за последние тридцать лет. Не знаю. Но все же я чувствую, что ты никогда не позволил бы себе говорить такие вещи в лицо родному брату, если бы...
— Если бы?
— Если бы не имел чего-то в запасе.
Они снова взглянули друг другу в глаза, и снова Ринн отвернулся.
— Ты прав, как всегда, — сказал он глухо. — У тебя есть шанс... единственный шанс на спасение. Но... боюсь, что мой метод покажется тебе очень необычным и, я сказал бы, рискованным.
— Ты понимаешь, что в моем положении человек готов на все.
— И на преступление?
— При чем здесь преступление?
— Я уже сказал, что в твоем случае классическая медицина бессильна. Ее методы основаны на лечении, починке того материала, которым награждает нас природа и который мы так легкомысленно портим. И у некоторых этот материал настолько испорчен, что нет ни смысла, ни возможности чинить его.
— Например, у меня...
— Например, у тебя. Но есть и другой путь — заменить безнадежно испорченный материал.
— Не понимаю.
— Попробую пояснить. Если, скажем, в полете аэроплан терпит аварию... неисправимую аварию, это не значит, что летчик должен погибнуть, верно? Он может воспользоваться парашютом.
— А-а, это? В детстве я как-то читал об одном профессоре, которому после его смерти отрезали и оживили голову. Нет, я предпочитаю смерть.
— Слушай, я расскажу тебе один случай. — Ринн наклонился над столом и заговорил, понизив голос: — Летом сорок шестого года я путешествовал по Индии. В одной глухой деревушке в Бенгалии меня познакомили с факиром, обыкновенным бродячим фокусником, каких в Индии десятки, сотни тысяч. И этот факир показал мне удивительную вещь: газель с повадками тигра. Каким-то образом обыкновенную робкую газель либо выдрессировали, либо... словом, от газели в этом странном животном остался только внешний облик, тело. Душа, если можно так выразиться, была у него от крупного хищника. Она, эта газель, пожирала мясо, кралась, бросалась на добычу совсем как тигр. За известную мзду факир под большим секретом рассказал мне, что таких чудовищ фабрикует один старичок, выходец не то из Тибета, не то из Непала. Разумеется, я кинулся на поиски этого чудотворца и... нашел его. И мне удалось узнать кое-что о странном древнем искусстве «дьяла-хом» — «перемещение существований». Чертовщина какая-то, правда?
Ринн нервно рассмеялся и потер ладони.
— Вернувшись в Арканар, я принялся за обработку собранных мной материалов. Поработать пришлось изрядно. За внедрение в практику некоторых методов тибетской медицины получил государственную премию, руковожу специальным институтом... Но тайна «дьяла-хом» осталась известной мне одному.
Антор из-под полуопущенных век внимательно взглянул на него.
— Очень интересно, — сказал он. — Но...
Ринн поднял руку:
— Какого черта! У старого шамана ничего не было, кроме куска радиоактивной руды, нескольких железных балок и убогой аппаратуры, доставшейся ему в наследство от древненепальских магов. Не слабее же мы их, в самом деле! Мы, с нашими мощными циклотронами, электромагнитами, с нашими тончайшими приборами... с нашими знаниями, наконец!
— Я, кажется, понял. — Морщины на лбу Антора сошлись к переносице. — Я понял. Ты считаешь возможным переселить мое «я» из развалин моего организма в тело другого человека.
— Именно.
— А что скажет на это сей другой человек?
— Теперь ты понял, что я имел в виду, когда упоминал о преступлении?
— Да-а... понял.
Братья помолчали.
— Собственно, неизвестно, — заговорил вдруг Ринн, — будет ли здесь преступление? Почему мы так ставим вопрос? Тот, другой человек, продолжает жить. Тебя хоронят. Вот и все. Дело, конечно, не в этом.
— Кто согласится... — пробормотал Антор.
— Да, вряд ли кто-нибудь согласится. Но это был бы самый грандиозный эксперимент в истории биологической науки. И, клянусь тебе, он будет.
Ринн налил в стакан вина и залпом осушил его. Тогда Антор медленно поднялся, оперся ладонями о стол и приблизил свое лицо вплотную к лицу брата.
— Не морочь мне голову, Ринн, — насмешливо сказал он. — Ведь ты уже давно все решил... вероятно, еще на вокзале, когда впервые увидел меня. Действуй, old boy, и god bless you... and me.
Первые бледные лучи рассвета проникли в комнату, и Ринн поспешно отошел от стола, чтобы Антор не увидел выражение торжества, блеснувшее в его глазах.
«Впрочем, — подумал он, — от старого волка ничего не скроешь. И это даже к лучшему».
2
Солнечным утром 25 мая к крыльцу одного из коттеджей Университетского городка медленно подошел невысокий молодой человек лет двадцати — двадцати двух с непокрытой темноволосой головой, в светло-серых брюках и шелковой голубой сорочке. Пиджак его был переброшен через плечо, в руке он держал туго набитый портфель тисненой коричневой кожи. У ступенек он остановился, и на его округлом, не то детском, не то девичьем лице отразилось какое-то колебание, словно он не был уверен, правильно ли сделал, что пришел сюда. Сначала он покосился на окна коттеджа, закрытые аккуратными белоснежными занавесками, затем взглянул на дверь, где красовалась блестящая бронзовая дощечка с надписью: «Профессор Гро, декан кафедры экспериментальной физики АГУ, член-корреспондент АНА». Наконец он поднял к глазам левую руку с часами на запястье и слегка нахмурился. По-видимому, он решил, что пришел слишком рано, так как повернулся и сделал несколько шагов прочь, но в эту минуту дверь распахнулась и на пороге появился высокий тучный человек в полосатой пижаме.
— Эй, Танно! — крикнул он. — Ты куда?
Молодой человек быстро обернулся и поспешил назад к крыльцу.
— Доброе утро, профессор, — сказал он, застенчиво улыбаясь. — Вот... принес вам расчеты по вчерашнему опыту, но боялся, что еще рано... вы еще спите...
— Пустяки. Давно уже встал. А если бы даже и спал? Положительно гипертрофия скромности. Заходи, будем завтракать.
— Благодарю, я завтракал.
Танно прошел за профессором в просторную светлую столовую и поздоровался с полной мулаткой в белом переднике, возившейся с пылесосом.
— Здравствуйте, здравствуйте, господин Атта. Вот, все воюю с этими электрическими штуками. Сам господин профессор с ними управиться не может, а уж где мне, бедной старой женщине...
— Ладно, не ворчи, Нэн. Дай нам лучше позавтракать. А где девчонки?
— В саду, господин профессор. А стол накрыт, кушайте.
Служанка вышла. Гро уселся за стол, почти насильно усадив Танно рядом с собой.
— Не упрямься, молодой человек. Вечно тебя приходится уговаривать. Смотри, вот чудесные сливки, вот салат. Чего желаешь?
— Большое спасибо, профессор, но я сыт, я уже... Нет, честное слово, ничего не хочется. — Тут Танно вскочил и неловко поклонился.
В комнату вошли две девушки, обе в одинаковых синих спортивных юбках выше колен и в белых блузках, у обеих загорелые стройные крепкие ноги, обутые в тапочки, и такие же загорелые тонкие руки, открытые до локтей, у обеих юношески надменные, необыкновенно красивые лица с короткими носами, небольшими ртами и высокими чистыми лбами. Только у той, что постарше, косы были уложены вокруг головы золотой короной и синие глаза смотрели прямо на собеседника, а младшая носила светлые волосы остриженными по-мальчишески, серые глаза были очень скромно потуплены, а над левым коленом видна была черно-коричневая родинка, похожая на муху. В общем, обе были прелестны и всем видом своим говорили: «Мы знаем, что мы прелестны, а что думаете о нас вы, на это нам совершенно наплевать». Они поздоровались с Танно — старшая кивнула довольно небрежно, младшая сделала легкий реверанс — и уселись за стол.
— Поухаживайте за Танно, дети, — сказал Гро, посматривая с усмешкой на залитое краской лицо молодого человека. — У него нет аппетита, но вас он, конечно, не ослушается... хотя бы из любезности.
— Ну что вы, профессор, — умоляюще пробормотал тот. — Ведь я...
— Нет-нет, так не пойдет. Лотти, предложи Танно сливок. — Старшая с преувеличенной любезностью наполнила и поставила перед ним огромную кружку. — А ты, Унина, позаботься о салате. Ах, молодежь, молодежь, вы и понятия не имеете, как полезна организму зелень, — продолжал Гро, следя за ловкими движениями младшей, накладывающей на тарелку несчастного юноши чудовищную порцию, отводя руки всякий раз, когда тот робко пытался помешать ей. — Ведь это сплошные витамины. Можешь спросить отца, Танно, полезны ли организму витамины.
— Вот так, — сказала Лотти. — И имейте в виду, Танно, что вы не выйдете из-за стола, пока не съедите все это.
— Потому что, — добавила Унина с невинным видом, — вам нужно расти. Мы просто в отчаянии, что вы у нас такой маленький, правда, папа?
Гро посмеиваясь глядел на Танно, который полностью прекратил сопротивление и обреченно ковырял вилкой в салате.
— Кстати, — сказала вдруг Унина, — что дядя Антор? Он обещал приехать к нам сегодня.
— Он не приедет, — ответил Танно, поднимая от тарелки свои большие черные глаза.
— Не приедет? — удивился Гро. — Почему?
— Он очень плохо себя чувствует, и отец запретил ему выезжать.
— Жаль, — разочарованно сказал Гро. — Я так надеялся повидаться с ним... именно сегодня. Он мне обещал... да, да, очень жаль.
— Скажите, Танно, неужели его действительно нельзя ничем спасти? — спросила Лотти.
Танно покачал головой.
— Отец говорит, что нельзя. А уж он знает.
— Знает, знает, — Гро вытер салфеткой рот и бросил ее на стол. — Сколько уже существует медицина, а до сих пор лучшие ее представители могут совершенно уверенно утверждать только одно — что они бессильны.
— Это не совсем так, профессор.
— А как же? Вот умирает один из умнейших и честнейших людей, каких я знаю, и никто ничего не может сделать.
— У дяди Антора не совсем обычная болезнь...
Гро махнул рукой:
— Ладно уж. Давай мне расчеты, пойду поработаю. Завтра освобожусь, приеду. А ты, так и быть, отдыхай сегодня. Только вы, дочки, не очень мучайте его. А ты не обижайся, мальчик. Без матери они здорово распустились, но, в сущности, добрые девочки, верно?
Он взял бумаги, которые достал из своего портфеля Танно, и вышел.
— Послушайте, Танно, — сказала Лотти, когда его шаги затихли. — Чем он, собственно, болен, ваш дядя?
Танно пожал плечами и отвел глаза.
— Не знаю точно, — ответил он. — Отец не говорит, а сам дядя Антор не любит вспоминать об этом. Ясно только, что болезнь очень тяжелая. Отец считает, что дядя Антор не переживет лета.
— А сам дядя знает об этом?
— Знает.
— Знает и виду не подает. Я бы, наверное, голову себе об стену разбила, — сказала Унина. — Он мне очень понравился. Позавчера, когда он приезжал к нам, мы с ним гуляли в саду после обеда и он рассказал нам очень много интересного. Такой милый старичок, право!
— Старичок! — воскликнул Танно. — Сколько, вы думаете, ему лет?
— Ну... шестьдесят, семьдесят.
— Сорок восемь. — Танно усмехнулся. — Он на два года моложе профессора Гро и на три года старше отца.
— Не может быть!
— Совершенно точно. Сорок восемь лет и... и три месяца, кажется.
Девушки переглянулись.
— А он совсем лысый и беззубый, — пробормотала Унина.
— Это все болезнь.
— Странная болезнь.
— Да.
Они помолчали.
— Как ваши экзамены, Унина? — робко спросил Танно.
— Через три дня сдаю математику. И клянусь, в моей жизни это будет последний экзамен по математике. Боже, до чего омерзительная наука!
— Ну, нет, — возразил Танно. — Наука очень интересная.
— Оставьте, Танно. Не пытайтесь возражать. — Лотти встала и принялась убирать посуду. — Ее вы никогда не убедите. Это самая бестолковая девчонка в мире. А ведь впереди еще английский.
— Ох, не говори. Ну вот, всё настроение мне испортили.
— И чем ты только будешь заниматься после школы? Учиться ты не хочешь...
— Нет, не хочу. Пойду замуж за кого-нибудь.
— Не говори глупостей.
— Правда! Вот пойду замуж за Танно. Возьмете меня, Танно? Я вам буду салат готовить... со сливками.
Голос ее звучал почти просительно, и глаза были непроницаемо-наивны, и только по легкому дрожанию круглого подбородка и сжатым губам можно было догадаться, что она с трудом сдерживает смех.
— Сумасшедшая девчонка, — укоризненно покачивая золотой короной на голове, сказала Лотти. — А в самом деле, взяли бы вы ее замуж, Танно, а? А то ей и правда деваться после школы некуда.
Танно сидел красный как рак, растерянно перебирая пальцами бахрому скатерти.
— Ну, не сердитесь. Мы всё шутим, конечно. Кому она нужна, такая пустышка? Вы женитесь на солидной умной девушке, вроде меня. Правда? А ее возьмет этот... лейтенант... как бишь его?
— Плок, — сказала Унина. — А чем он плох, этот Плок? Офицер, на хорошем счету, сын министра...
— Не министра, а управляющего трестом.
— Ну управляющего, все равно. Спортсмен, боксер... нет, борец. И обожает меня.
— Во-первых, он обожает не тебя, а меня. Вернее, нас обеих. Ведь нельзя не обожать нас обеих, правда, Танно?
Танно безмолвствовал, тихонько покашливая и то и дело проводя ладонью по лбу.
— Во-вторых, терпеть не могу офицеров. Особенно штабников. Они какие-то лощеные, шаркают. Впрочем, тебе, Унина, этот Плок подойдет.
В комнату заглянула Нэн:
— Господин Атта, вас к телефону. Кажется, из дому.
— Иду.
— Как он только терпит всю нашу болтовню, — смеясь сказала Унина, бросаясь в кресло-качалку в углу столовой. — Ведь он умница, серьезный талантливый мальчик. Папа его очень уважает.
— Он не в моем вкусе, — отозвалась Лотти. — Он такой... знаешь, он похож на Пьеро. Правда, правда. Только его одеть в белый балахон, сбрить брови и дать гитару... И влюблен он как Пьеро, безнадежно и безответно.
— Думаешь, он влюблен?
— Несомненно.
— В кого же?
— Разумеется... — Лотти не окончила, подумала немного и честно призналась: — Не знаю. Но влюблен.
— Да... но шутки шутками, а математика на носу. Ох, до чего противно будет, если провалюсь!
— Поменьше надо было на карнавалы ездить. И к этой твоей... Сельте.
— Хорошо тебе говорить, ты такая способная, в отца. Даже на физмат пошла... Фу, подумать страшно! А знаешь, Сельте Танно нравится. Она его как-то видела у нас...
— Ну вот и познакомь их поближе.
Вернулся Танно.
— Отец просит приехать к нему в Институт, — сказал он. — И приглашает вас обеих. Вы ведь там еще не были, а это очень интересно. Он, наверное, покажет какой-то новый опыт. Поедем?
— Конечно, поедем, — отозвалась Унина. — Как ты, Лотти?
— Я лично не могу, — неловко пробормотала Лотти. — Ко мне должны прийти... Право, очень жаль, мне так хотелось бы...
— Знаем, знаем, кого ты ждешь, — сказала Унина. — Ну, а я поеду.
* * *
Почему-то Танно не понравился внимательный, слишком, по его мнению, пристальный взгляд, которым отец быстро окинул Унину. Впрочем, через мгновение Ринн уже улыбнулся и добродушно-покровительственно потрепал девушку по плечу.
— Здравствуйте, здравствуйте, Уни! Вас и не узнать, выросла, красавицей стала... А где же Лотти?
— Она не смогла прийти, господин Атта. Я вот не выдержала... — Унина изо всех сил старалась справиться с чувством неловкости, охватывавшим ее каждый раз, когда она разговаривала с отцом Танно. Может быть, виной тому было что-то тревожное, беспокоящее в холодных темных глазах этого очень сильного и очень умного человека? Или его странная слава «тибетского колдуна», о котором даже близкие товарищи — в том числе и профессор Гро — говорили с насмешкой, за уши протянутой через какой-то неестественный, почти суеверный страх? Скорее всего, и то и другое.
— Не смогла прийти... Жаль. — Ринн усадил молодых людей в кресла перед своим столом, сам достал из шкафчика и поставил перед ними бутылку вина, шоколад, стаканы.
Унина присела в реверансе, вскинула красивую свою головку и рассмеялась.
— Да, жаль, что не пришла Лотти, — сказал он. — Понимаете, друзья, сегодня я ставлю один очень интересный опыт и мне нужны беспристрастные свидетели. Конечно, можно было бы пригласить моих коллег — академических сов, — но они меня, откровенно говоря, недолюбливают. И я думал, Уни, что вы с сестрой подойдете лучше других. Танно не в счет, я его, кстати, пригласил как специалиста по электронной технике.
— Как так? — удивился Танно.
— Видишь ли, вчера вечером один болван, мой лаборант, разладил что-то в нашем единственном электронографе. Я думаю, там минут на двадцать работы, не больше. А желательно применить этот прибор в нынешнем нашем эксперименте.
— Ладно. — Танно поднялся и снял пиджак. — Где он, твой электронограф?
— В центральной. Вы извините меня, Уни, за эту задержку?
— Пожалуйста, мистер Атта, — пробормотала Унина, слегка покраснев.
— Впрочем, ручаюсь, вы не пожалеете. Пока Тан будет возиться с приборами, я покажу вам институт. Хотите?
3
— ...Ложись на стол. Так. Руки вытяни вдоль тела. Старайся ни о чем не думать... знаю, это невозможно, но ты все же старайся. Считай, отчетливо производи в уме счет — скажем, до тысячи. Закрой глаза.
Антор опустил веки. Холодный металлический обруч охватил голову, сдавил виски. Все тело наполнилось ровным монотонным гулом.
Антор был ранен и сидел, прислонившись спиной к дереву, у ног своего старого недруга, жандармского полковника Мацумото. Вдали горела китайская деревушка, багровые блики мелькали на широких лезвиях штыков. Мацумото-сан скалил желтые зубы, и Антор задыхался от бессильного бешенства, ибо знал, что полковник давным-давно повешен партизанами. Потом в скуластой лоснящейся физиономии японца явственно обозначились сухие черты майора Уоррена, которого Антор застрелил в позапрошлом году под крупными звездами Борнео. Уоррен лежал в луже крови на теплом песке и сердито хмурился, а ослепительное тропическое солнце било Антору прямо в глаза. Антор очнулся.
Кажется, он был жив. Очень болела голова, лежать было жестко и неудобно. Прямо над лицом белым светом сияла большая матовая лампа. «Вот почему приснилось солнце», — мельком подумал Антор и сразу же забыл об этом. Он удивленно прислушался к своему телу. Да, голова болела, просто разрывалась от ноющей боли в затылке. Но дышалось легко и свободно, не слышно было знакомого противного сипения в груди, рези в легких. Потом он заметил в поле зрения дрожащие темные полосы, поморгал глазами и с изумлением убедился, что это ресницы. И сейчас же ощупал языком десны. Зубы! Сплошной ряд ровных скользких прохладных зубов! Он стиснул челюсти, разжал их, засмеялся счастливо — и сразу замолк. Нет, это не был его смех — громкий басистый смех пожилого мужчины. Ему показалось, что смеется кто-то другой, звонко, заливисто, как серебряный колокольчик. Где-то он уже слышал этот смех. Он приподнялся и сел, взглянул на свои руки, колени... зажмурил глаза и затряс головой. Сон? Не открывая глаз, он сполз со стола, сделал несколько неуверенных шагов и остановился. Быстро и оглушительно стучало сердце, шумело в ушах, ноги дрожали и подкашивались. Но он превозмог себя и снова открыл глаза. Он стоял перед большим, во всю стену зеркалом в простой оправе лакированного дерева. И из зеркала испуганно глядела на него девушка в белой блузке и короткой спортивной юбке, открывавшей ее стройные загорелые ноги, обутые в тапочки. Светлая кокетливая челка падала на ее высокий чистый лоб, оттеняя огромные серые глаза, тонкие загорелые руки были прижаты к груди, а над левым коленом виднелась черно-коричневая родинка, похожая на муху.
— Унина! — прошептал Антор, и девушка в зеркале неслышно шевельнула припухшими губами.
Тогда он попятился назад, не отводя взгляда от зеркала. Он чувствовал, что сходит с ума. И в этот момент тяжелая ладонь опустилась на его плечо.
— Возьми себя в руки, Антор, — настойчивым, невероятно спокойным голосом сказал Ринн. — Очнись. Ничего ужасного не произошло.
Антор, закинув голову, бессмысленно глядел в очень бледное лицо брата, силясь понять, что он говорит. Наконец, глубоко вздохнул, пошатнулся и ухватился за край стола.
— Это... Уна? — запинаясь спросил он, указывая на зеркало.
— Да, Уна.
— А где... где же я?
— Ты и есть Уна, — сказал Ринн.
[Далее текст отсутствует.]
[Второй вариант]
1
— Я восхищен, — говорил профессор Хольмс, поглаживая холеной ладонью блестящую лысину. — Я положительно восхищен и потрясен. Ничего подобного мне не приходилось видеть ни в Штатах, ни, тем более, в Западной Европе. Такие масштабы! Такая система! Такое оборудование! Я не стыжусь признаться, что испытываю самую обыкновенную зависть. Естественно, совершенно естественно, на мой взгляд. Увы! — Он поник головой и развел руками. — К сожалению, физиологии у нас уделяют мало внимания. Физика, физика — ядерная физика, разумеется, и химия — химия радиоактивных токсинов. А физиология, тем более физиология головного мозга... У нас ее подменили, — лицо его выразило крайнюю степень презрения, граничащую с отвращением, — кибернетикой. Электронные лампы вместо нейронов! Горько смотреть, сколько добросовестных дураков и откровенных шарлатанов кормится вокруг этого дела. Я не отрицаю важности электроники, это было бы глупо. Но пусть электроникой занимаются физики. При чем же здесь физиология? То, что я вижу у вас...
Прислушиваясь к болтовне американца, доктор Атта поймал себя на мысли, что ему очень хочется взять посетителя за шиворот и выпроводить за дверь. По какому праву эта лысая образина отнимает у него время? И вообще, зачем они шляются сюда, все эти иностранцы? За последние три месяца это уже шестой. Неужели они что-нибудь пронюхали? Нет, это невозможно. Да и глупо было бы с их стороны надеяться узнать что-либо из осмотра только тех объектов, которые считает возможным показать им он, Атта. И все же что-то тут нечисто.
— ...Что производит особенное впечатление на физиолога старой школы, если можно так выразиться, так это обилие всякого рода электрической аппаратуры в ваших лабораториях. Помилуйте! — профессор Хольмс изобразил изумление. — Физиология — и катодные трубки, головной мозг — и мощные циклотроны, нервы — и исполинские электромагниты! Как богата должна быть страна, которая может позволить себе такие затраты на совершенно отвлеченные исследования...
«Любопытно, до чего беззастенчивое животное, этот Хольмс, — лениво думал Атта, уже бесцеремонно разглядывая чисто выбритое обрюзгшее лицо гостя. — В репликах собеседника он совершенно не нуждается. Ему, по-видимому, вполне достаточно того, что он слушает самого себя...»
— Виноват! — Атта напряженно выпрямился.
— Э-э... — мистер Хольмс принялся усиленно раскуривать трубку, окружая себя плотным облаком сизого, сладко пахнущего тумана. — Мне хотелось бы узнать, не ставили ли вы... э-э... ваш институт эксперименты в области... э-э... в области непосредственного воздействия на внутреннюю структуру нервной клетки, в области, так сказать, воздействия на психическую сферу через сферу физиологическую.
Так и есть! Они что-то пронюхали. Какой же болван, однако, этот тип. Атта откинулся на спинку кресла.
— Боюсь, что я не совсем понимаю вас, коллега, — безразличным тоном проговорил он.
Хольмс взмахнул трубкой:
— Возможно, я несколько неясно выразился. Речь идет о возможности влиять на такие явления психического порядка, как память, впечатления, рефлексы, путем воздействия на их физиологическую основу — микроструктуру... вернее, молекулярную структуру вещества нейронов... больших полушарий.
Он вопросительно взглянул на Атта. Тот невозмутимо смотрел в окно.
— Понимаете, обилие электроаппаратуры в вашем институте навело меня на мысль...
Атта поднялся и прошелся по кабинету.
— Ну что ж, — спокойно сказал он. — Кажется, я могу показать вам кое-что в этой области. Пойдемте.
По широкой, устланной ковром лестнице они спустились в вестибюль, сияющий мрамором и зеркалами, — швейцар приподнял обшитую галуном кепку, — и свернули в узкий полутемный коридор. В конце коридора была маленькая дверь. Атта подергал ручку, вынул из кармана ключ, дважды повернул его в замке и отступил в сторону, пропуская Хольмса вперед.
— Это, по-видимому, вход в святая святых вашего института, — с игривой торжественностью проговорил американец.
Атта промолчал.
Прямо за дверью был сад, вернее, густая березовая роща, отделенная от внешнего мира высокой кирпичной стеной. Наблюдательному Хольмсу бросилось в глаза и то обстоятельство, что в стене главного здания института, обращенной в этот сад, не было ни одного окна. Впрочем, доктор Атта не дал ему времени оглядываться: быстрым шагом он повел гостя по едва заметной тропинке в глубь рощи. Так они шли довольно долго, и дородный Хольмс начал уже задыхаться, когда Атта внезапно остановился. От неожиданности американец налетел на него, извинился и, достав платок, принялся вытирать пот с лица и лысины. Они стояли по колено в траве на небольшой лужайке, окруженной со всех сторон неплотным строем тонких белых стволов. Впереди можно было разглядеть очертания какого-то здания. Справа, над кудрявыми кронами берез, возвышалась решетчатая конусообразная башня — от ее верхушки во все стороны полого спускались не то провода, не то канаты. Было очень тихо, настолько тихо, что Хольмс слышал торопливое тиканье часов в своем жилетном кармане. Он уже раскрыл было рот, чтобы спросить, почему в этом саду нет птиц, которыми так славятся предместья славного города, но в этот момент доктор Атта сложил ладони рупором и крикнул три раза:
— Трас! Трас! Трас! — а затем издал протяжный пронзительный свист.
Хольмс сморщился от звона в ушах и вытянул шею, с любопытством всматриваясь в ту сторону, куда кричал Атта. Лицо его выразило некоторое разочарование — из-за деревьев показалась небольшая беленькая овечка. Она вышла на опушку и остановилась, поглядывая на людей.
— Трас! Трас, иди сюда! — сказал Атта.
Овечка неторопливо — именно неторопливо, а не робко, как потом отметил мистер Хольмс, — подошла к доктору и потерлась головой о его ноги.
— Какая ласковая! — удивился американец и, шагнув вперед, протянул руку, чтобы погладить ее.
И тут случилось нечто невероятное. Едва пальцы американца коснулись мягкой шерсти животного, как оно пригнулось и издало странный, похожий на рычание хриплый звук.
— Назад! — крикнул Атта, но было уже поздно.
Белое тело взвилось в воздух, мистер Хольмс почувствовал сильный толчок в грудь и, потеряв равновесие, упал на спину. Очки его слетели, но он явственно увидел в нескольких сантиметрах от своего лица налитые кровью зеленые глаза. В следующее мгновение тупые зубы больно защемили складку кожи под его подбородком.
— Трас, назад! Назад, безобразник! — услышал он крик Атта.
Раздался звук сильного удара, животное жалобно заблеяло и соскочило с груди американца. Атта помог ему подняться, нашел и подал ему очки.
— Я очень извиняюсь, — пробормотал он.
Мистер Хольмс не ответил. Он осторожно поворачивал голову, как бы проверяя целость своей шеи.
— Видите ли, я совсем забыл предупредить вас, чтобы вы не касались его... ее.
Только когда мистер Хольмс убедился, что необыкновенной овцы нигде не видно, дар речи вернулся к нему.
— Что... что это было?
— Один из результатов наших опытов. Мозг овцы был подвергнут воздействию переменного магнитного поля. Нам удалось разрушить почти все врожденные инстинкты животного.
— Не... Невероятно. Совершенно невероятно, — трясущимися руками Хольмс надел очки. — Это не овца, а настоящий тигр.
— Да... пожалуй. Овца с повадками тигра.
— Но как это... это получилось? Вы имеете представление о теоретической стороне такого превращения?
Атта пожал плечами:
— К сожалению, пока нет. Пока мы идем наудачу, вслепую.
Мистер Хольмс с опаской огляделся:
— И много у вас подобных... э-э... экземпляров?
— Это еще один из самых безобидных, — с невинным видом ответил доктор. — В этой роще разгуливают звери пострашнее.
Через четверть часа американец, истощив запас благодарностей в адрес любезного директора Атта и выражений восхищения по поводу всего, что он здесь видел, покинул институт. Закрыв за ним дверь кабинета, Атта бросился в кресло и отдался во власть хохота, давно уже душившего его. Занятие это было прервано телефонным звонком. Звонила горничная из его квартиры.
— Вам «молния», сударь. Только что принесли. Прикажете прочесть?
— Читайте.
— «Арканар, Свободы двадцать три квартира сто один Ринну Атта. Буду завтра экспрессом Канн–Арканар вагон пять встречай Антор». Всё, сударь. Что? Что вы сказали?
Ринн Атта ничего не говорил. Изумленный, боясь верить тому, что услышал, и еще более боясь, что ослышался, смотрел он на телефонную трубку. Затем медленно положил ее на место, поднялся и рывком развязал на себе галстук.
[Третий вариант]
Обычно иностранных гостей принимал один из заместителей директора, но такого видного ученого, как Арнольд Хольмс, лидер заокеанских физиологов, должен был встретить сам Ринн Атта, и министр национального здравоохранения не жалел слов, чтобы убедить в этом своего одноклассника и старого товарища.
— Дело здесь вовсе не в моем или твоем личном желании, — говорил он. — Мне звонили из Общества Культурных Связей, и, наконец, неужели ты не понимаешь, что это государственное дело!
— Мне некогда, — раздраженно отвечал Атта. — Вы со своими иностранцами мешаете нам работать. Шестой за последние три месяца. Институт не музей изящных искусств, и я не экскурсовод. И вообще меня удивляет позиция министерства в отношении института. Мы едва встали на ноги, с трудом осваиваем новую аппаратуру, у нас не хватает работников, а вы...
— Доктор Атта, — жестко сказал министр. — Завтра в полдень вы лично примете профессора Хольмса и покажете ему...
— Что именно, господин министр?
— Покажете ему все, что сочтете нужным и возможным показать. Какая ты скотина, Ринн, неужели ты думаешь, что у меня только и дела, что расшаркиваться с этими заграничными знаменитостями и уговаривать брюзгливых работяг вроде тебя?
— Ну ладно, ладно, — Атта сдался. — Но чтобы это было в последний раз. Слушай, — он понизил голос. — Не кажется ли тебе странным этот интерес американцев к нашему институту? Шесть человек за последние три месяца, и все первым делом лезут ко мне. Как ты объясняешь это?
— С одной стороны... Институт Головного Мозга — это, что ни говори, зеркало, в большой степени отражающее состояние физиологии. Да и твоя слава «тибетского колдуна»... Хольмс особенно настаивал на встрече именно с тобой. Но, откровенно говоря, — министр помолчал, — мне кажется, они кое-что пронюхали.
— Пункт «Д»?
— Пункт «Д». Так что гляди в оба.
— Учи ученого. Кстати, у меня к тебе дело такого рода. Когда вы замените мне политпредставителя?
— Не нравится?
— Ты не получал моей записки? Заберите этого слизняка и пришлите настоящего партийца, если можно — из бывших участников Сопротивления.
— Хорошо, сделаем. Значит, договорились?
— Договорились. Да, как насчет дотации?
— Будем разбирать на ближайшей сессии. Ну, всего доброго. Завтра вечером позвоню.
— Пока.
Атта положил трубку и прошелся по кабинету. Институт Головного Мозга... великолепное здание из гранита, стекла и стали. Огромные залы-лаборатории, просторные помещения для подопытных животных, первоклассное оборудование — даже в России не всякий институт может похвастать таким. А какие замыслы... Атта нахмурился.
[Четвертый вариант]
— Я восхищен, — сказал профессор Хольмс, поглаживая холеной ладонью сияющую лысину. — Да, я восхищен и не стыжусь признаться в этом. Ничего подобного нет ни на Западе, ни у нас — да-да, боюсь, что у нас в США никогда не будет возможности создать что-либо подобное вашему институту. Увы! — Он трагически развел руками и потряс головой. — Главный упор у нас делают сейчас на физику, особенно на ядерную физику, и на химию — химию радиоактивных веществ. Физиология у нас не в почете... а тем более — физиология мозга. Ее у нас заменяет, — лицо его выразило крайнюю степень презрения, граничащую с отвращением, — кибернетика, эта шарлатанская лженаука, вокруг которой кормятся массы всяких проходимцев от электроники. Но то, что я видел здесь...
Доктор Арнгруб, второй заместитель директора Государственного Института Головного Мозга, медленно развязывал тесемки белого халата, приветливо улыбаясь и глядя прямо в глаза американца выцветшими светлыми глазами. Это не означало, однако, что он слушал болтовню уважаемого «зарубежного коллеги». Правда, он кивал головой, когда тот возвышал голос, поспешно вставлял «О-о!» и «Вот как?» в паузы его речи, но мысли его были заняты другим. За последние два месяца институт посетили уже двое англичан, один француз и четыре американца — профессор Хольмс был пятым. В этом, пожалуй, не стоило видеть чего-либо необычного и тем более подозрительного, — каждый из гостей имел значительное имя, состоял в переписке с лучшими физиологами страны, располагал рекомендациями «Общества культурной связи с заграницей» и других подобных учреждений. С другой стороны, институт был совершенно новым, невиданного профиля исследовательским центром, так что любопытство и интерес к нему были вполне естественны. И все же доктор Арнгруб настораживался каждый раз, когда в его кабинет входил сухопарый длинный англичанин, или маленький говорливый француз, или самоуверенный американец. Дело было... да, несомненно, дело было именно в том, что они входили в его, Арнгруба, кабинет, а не в кабинет директора. По какой-то странной случайности иностранцы посещали институт в те дни и часы, когда директор выезжал на совещания или консультации или бывал в командировках. И еще... они иногда вскользь намекали на обстоятельства, связанные с работой института, о которых Арнгруб не имел никакого представления. Конечно, Арнгруб был далек от мысли, что он посвящен во все аспекты деятельности коллектива сотрудников, в частности, ему совершенно не было известно, какой проблемой занят сам директор. Профессиональная этика и гордость не позволяли ему спрашивать о таких вещах, а сам доктор Этта никогда не делал попытки посвятить его в секреты своей деятельности. Но именно эта деятельность и интересовала, по-видимому, иностранных гостей больше всего, хотя они осмеливались говорить об этом только намеками. А почему бы...
— Виноват? — проговорил Арнгруб, наклоняясь вперед и приставляя ладонь к уху.
— Я говорю... — Мистер Хольмс усиленно запыхтел трубкой. — Я говорю, не ставил ли ваш институт экспериментов в области... э-э... одним словом, по вопросу о возможности воздействия на внутреннюю структуру... э-э... нейрона... Имеется в виду не его физиологическая структура, а, если так можно выразиться, психологическая... психическая...
— Психологическая структура нейрона? — удивленно переспросил Арнгруб. («Черт возьми, он даже не снял халата, этот янки, как будто думает ночевать здесь».) — Психологическая структура... Нет, это какая-то мистика. Ничего подобного никогда не слыхал.
— Э-э... Возможно, я просто неправильно выразился. Речь идет о возможности влиять на такие явления психического порядка, как рефлексы, память, впечатления, путем непосредственного воздействия на их физиологические основы в нервных клетках, в коре больших полушарий.
Арнгруб покачал головой.
— Нет, о таких вещах я не слыхал. Правда, доктор Этта вел какую-то работу по изучению физиологических изменений в нейронах, связанных с психической деятельностью, но... — Он взглянул на американца и остановился.
Тот спокойно чистил трубку, внимательно разглядывая из-под очков никотин, осевший на стальной спице.
— Я полагаю, — немного резко сказал Арнгруб, — вам лучше спросить об этом у самого доктора Этта. Он должен прийти с минуты на минуту.
Случай в карауле
I
Позже Беркутов, часовой у входа в караульное помещение, никак не мог вспомнить, что впервые заставило его насторожиться и крепче сжать оружие, напряженно вслушиваясь в невнятные шорохи теплой июльской ночи. Просто к шелесту листвы, шуму собственных шагов, сонному скрипу ветвей примешались какие-то новые непривычные звуки. Так продолжалось несколько минут, и пальцы Беркутова непроизвольно легли на рукоятку затвора. Чуткий слух часового уловил неясное бормотание, как будто кто-то кого-то уговаривал вполголоса, взволнованно и горячо. И вдруг раздался озлобленный резкий выкрик: «Да что ты мне глаза замазываешь? Я же все вижу! Стой! Кто здесь?» — и послышался щелчок взводимого затвора автомата. Голос был знакомым — кричал часовой пятого поста Линько. Расстояние до этого поста было немалое, метров триста-четыреста, но в ночной тишине каждое слово слышалось совершенно ясно.
Больше Беркутов не ждал. Два резких удара в гильзу, и на пороге караульного помещения появился начальник караула старший лейтенант Дименко.
— Товарищ старший лейтенант, на пятом посту... — озабоченно начал Беркутов, но отчаянный крик, полный боли и ненависти, прервал его.
— Врешь, не выйдет!.. — задыхаясь, кричал Линько и вдруг крикнул: — Григорьев, Беркутов, стреляйте на мой голос! Стреляйте же, скорее!
Со стороны четвертого поста, где стоял ефрейтор Григорьев, грохнула короткая автоматная очередь.
— Караул, в ружье! — скомандовал старший лейтенант, расстегивая кобуру.
Минуту спустя пятнадцать человек, рассыпавшись цепью, бежали к пятому посту, охватывая его широким полукругом. Григорьев с четвертого поста дал еще одну очередь.
Было слышно, как кто-то кричал и ругался в темноте, затем один за другим раздались три одиночных выстрела. Над головой Дименко свистнула пуля.
— Линько, не стреляй, свои! — крикнул он. — Сержант Волков, возьмите трех человек, перехватите дорогу!
— Слушаюсь! — К дороге, смутно белевшей в нескольких десятках метров от длинных низких складов, составлявших пятый пост, метнулись четыре тени.
— Вот он, — тяжело дыша от быстрого бега, сказал один из солдат. Вспыхнул электрический фонарик. Яркий, показавшийся всем ослепительным луч света выхватил из мрака измятую, затоптанную траву, скользнул вниз и замер. На земле, широко раскрыв остекленевшие глаза на мертвом искаженном лице, лежал Линько. В правой руке его был зажат нож, левая неестественно завернута за спину. Автомат валялся рядом.
Всего несколько секунд стоял Дименко, ошеломленный, почти не веря своим глазам. «Ой, лышенько!» — дрожащим голосом произнес позади него Кавун, молодой солдат, впервые попавший в караул, и старший лейтенант словно очнулся.
— Кавун, Лепешко, остаться здесь, остальные за мной! — скомандовал он и уже на бегу бросил через плечо: — Ничего не трогать, никого не подпускать.
За складами к караульным присоединилось дежурное подразделение во главе с дежурным по части. Вся местность была тщательно прочесана, каждый куст, каждый овраг обыскан. Никого найти не удалось. Скоро вернулся сержант Волков и доложил, что перехватить дорогу он не успел: машина, судя по размерам — «Додж 3/4», была замечена им, когда уже уходила на полной скорости с потушенными фарами по направлению к городу. По ней дали несколько выстрелов, но она не остановилась. Выслушав Волкова, дежурный по части бросился в караульное помещение к телефону.
II
Естественно, что происшествие это возбудило в части самые оживленные толки. Линько был хорошим солдатом и добрым товарищем, и каждый проклинал убийц и строил всевозможные планы их поимки. А через день произошло вот что. Вечером перед отбоем, когда разговор снова коснулся загадочного убийства и Григорьев в третий раз рассказал о том, как он услышал яростный крик товарища и стал стрелять («Сначала вверх, страшно все-таки было стрелять прямо в него...»), а кто-то описал ночные поиски в кустах и оврагах за складами, солдат, бывший в ту ночь дневальным, заметил:
— Да, видно, пришлось вам полазить. Вон Симаков весь ободранный в казарму тогда влетел. Уж не знаю, как будет чинить свою гимнастерку.
Что-то толкнуло в сердце Беркутова, и он поднял глаза от книги, которую читал.
— Симаков?
Он с удивительной ясностью вспомнил, что за четверть часа до происшествия Симаков вышел из караульного помещения и... не вернулся! А он, Беркутов, совершенно забыл тогда о нем!
— Ребята! — сдавленным от волнения голосом спросил он. — Кто из вас видел Симакова тогда... когда вы оцепляли пятый пост?
Воцарилось молчание. Молчал и Симаков. Он густо покраснел под устремленными на него взглядами, затем краска медленно сошла с его лица.
— В оцеплении не был... и пришел весь ободранный!
Беркутов поднялся и подошел к Симакову. И было в его глазах нечто такое, от чего тот вдруг съежился и поднял руку, словно защищаясь.
— Сними рубашку, — негромко сказал Беркутов.
Симаков хотел сказать что-то, огляделся и, странно всхлипнув, повиновался. И тогда все увидели: левая его рука была туго перевязана окровавленной тряпкой, а на груди красовался синевато-багровый рубец полумесяцем — след укуса.
— С кем же это ты товарища убивал, подлец? — произнес сквозь зубы Беркутов и коротко, не размахиваясь, ударил его в лицо.
III
Симаков признался во всем. Был он нерадив и жаден до развлечений, при каждом удобном случае норовил уйти из расположения в город, где у него были какие-то знакомые. Особенно привлекала его там одна девушка.
— Кто эта девушка?
— Точно не знаю. Она работает в какой-то артели, так она говорила.
— Где она живет?
— Тоже не знаю. Она не разрешала мне провожать себя.
— А не случалось ли так, что она провожала вас к расположению части?
— Да... раза два.
В общем, эта девушка очень нравилась ему, и он чувствовал себя неловко оттого, что не может каждый выходной день водить ее в кино, на танцы, делать ей подарки. Солдатское денежное содержание явно не рассчитано на такие траты.
— ...Когда я как-то намекнул ей на это, она стала смеяться надо мной, а потом познакомила меня с одним человеком. Он предложил мне денег, но потребовал, чтобы я за это помог ему в одном деле.
— В каком именно?
— Тогда я еще не знал. А потом мне сказали... Честное слово, никто ничего не говорил об убийстве. Я только должен был предупредить этого человека, когда иду в караул, и постараться отвлечь в эту ночь внимание часового у складов артвооружения.
— Чем?
— Ну... разговором, еще как-нибудь.
— И вы согласились?
— Да. За это я получил пятьсот рублей.
— Где они?
— Купил кое-что. Сделал подарок той девушке. Немного еще осталось.
— Расскажите, как все произошло в ту ночь.
— В условленное время я отпросился у начальника караула якобы для того, чтобы покурить. Обошел патрульное помещение сзади и прокрался на пятый пост. Линько меня сразу узнал. Мы были с ним това... в хороших отношениях, кроме того, на днях я дал ему взаймы пятьдесят рублей, и он охотно вступил со мной в разговор. Мы говорили вполголоса, чтобы нас не услышали часовые у караульного помещения и у четвертого поста.
— О чем же вы говорили?
— Обо всем. О доме, о товарищах, о службе... Да я и не помню уже точно, я был очень взволнован. В это время я увидел несколько темных фигур, притаившихся у стены склада. Линько тоже заметил их и хотел окликнуть, но я убедил его, что это ему только показалось. И тут один из неизвестных оказался вдруг совсем рядом. Линько закричал, отпрянул от меня и хотел пустить в ход автомат, но...
— Что же было дальше?
— Я не дал ему открыть огонь, ухватившись за его автомат, а незнакомец поймал левую руку Линько и стал выворачивать ее за спину. Линько ударил меня ножом, и мы все трое повалились на землю. Вот тут-то Линько и закричал Григорьеву, чтобы тот стрелял. Ему снова удалось подняться на ноги, он отбивался зубами, ногами, свободной рукой. Я очень испугался, так как по нам открыли огонь и караульные были уже близко. Потом я увидел, как двое — уже не один, а двое неизвестных — сорвали наконец с Линько автомат и, выстрелив в него три раза, исчезли в темноте. Я видел, как Линько упал, и бросился бежать. Мне удалось незаметно проскочить в казарму...
— Остальное известно.
IV
Сержант Волков, ефрейтор Григорьев и Беркутов сидели в комнате политпросветработы. Час назад состоялись похороны Линько, и настроение солдат было печально-торжественное. Некоторое время все молчали, потом Волков сказал:
— Слаб, слаб и нечестен оказался Симаков. Враги толкали его на явное преступление, а он вместо того, чтобы доложить об этом командиру, пошел на удочку врагов и проглотил приманку вместе с крючком.
— Я бы его в порошок стер, — отозвался Григорьев.
— Ну, свое он получит. И он, и те, кто его купил.
— А разве их поймали? — спросил Беркутов.
Волков пожал плечами.
— Если еще и не поймали, то поймают наверняка. Ни один преступник не уйдет от советского закона. А знаете, друзья, — сказал он, помолчав, — я вот думаю, что и мы виноваты в какой-то мере в том, что произошло.
— Это ты о бдительности? — спросил Григорьев. — Так ведь кто же его знал, эту тварь Симакова...
— Нужно было смотреть, следить, удерживать... Но я не только о бдительности. А как у нас обстоит дело с отношением к караульной службе? Как могло случиться, что Линько, так хорошо знавший уставы, допустил грубейшее нарушение устава гарнизонной и караульной служб? Нарушение это стоило ему жизни. А ты, Беркутов? Разве ты не оказался ротозеем, не заметив, куда ушел Симаков? И мы все — как мы не заметили, что Симакова не оказалось с нами, когда караул был поднят в ружье? А почему дневальный не обратил внимания на появление караульного в казарме?
— Да, — задумчиво сказал Григорьев, — вы правы, товарищ сержант. Дорогой ценой мы заплатили за то, чтобы осознать полностью, что караульная служба есть выполнение боевой, именно боевой, а не учебной задачи.
Волков встал, привычным движением оправляя гимнастерку.
— Любое, даже малейшее нарушение устава, — сказал он, — всегда влечет за собой очень тяжелые последствия. Случай в карауле очень ясно показал нам это.
В отдаленной местности
Действие 1-е
Небольшой третьеклассный ресторан-бар. Посетителей мало. За стойкой дремлет тучная буфетчица. Официантка стоит у одного из столиков и принимает заказ. Затем уходит. За столиком налево сидит над кружкой пива инженер Васюк. Он беспокойно поглядывает то на часы, то на дверь и усиленно дымит папиросой. За столиком в углу за стойкой развалился на стуле Человек в коричневом пальто. Еще несколько посетителей занимают другие столики группами по два-три человека. Входит Корнев, снимает фуражку, отряхивает ее, вытирает лицо платком и осматривается. Глаза его на мгновение останавливаются на Человеке в коричневом пальто. Тот как бы невзначай слегка кивает головой. Корнев подходит к столику Васюка.

Корнев. Разрешите?
Васюк. Пожалуйста, товарищ военный. (Вполголоса.) Вы опоздали...
Корнев (усаживается напротив). Ну и дождь сегодня.
Васюк (вполголоса). Вы опоздали на четверть часа.
Корнев. Пиво есть? Это хорошо. Девушка!

Подходит официантка.

Корнев. Красавица, попрошу кружку пива... «жигулевское»? Ну вот и чудесно. Значит, кружку «жигулевского», сто грамм водочки... Что есть хорошенького закусить?
Официантка. Сосиски есть. Окорок. Салат.
Корнев. Вот мы сосиски и возьмем. Пока всё.

Официантка уходит к буфету.

Васюк (вполголоса). Вы опоздали на целых четверть часа...
Корнев. Ваши часы бегут.
Васюк. Но...
Корнев. Не болтайте чепуху.
Васюк. Но...
Корнев. Хозяин недоволен вами.
Васюк. Но...
Корнев. Вы болван, товарищ Васюк.

Васюк удивленно-обиженно пожимает плечами. Пьет пиво.

Корнев. Почему вы не выполнили своего обещания?
Васюк. А что я мог сделать? В последний день они сменили весь состав охраны. Я, кажется...
Корнев. Никому нет дела, что вам кажется. С огнем играете, товарищ Васюк.
Васюк (нагло-трусливо). Этот огонь не только мне опасен...

Подходит официантка, ставит на стол пиво, водку, тарелку.

Корнев. Спасибо, красавица. Прикажете расплатиться?
Официантка. После. Может быть, еще чего закажете. (Уходит.)
Корнев. Если вы будете разговаривать со мной в таком тоне, я дам вам по морде.
Васюк (отодвигаясь). У морды хозяин есть. Вы могли бы быть повежливее.
Корнев. Вспомните о Кравченке.
Васюк (отодвигается еще дальше). Что вы хотите сказать?
Корнев. Вспомните о Кравченке.
Васюк (с неподдельным ужасом). Значит, вы его...
Корнев. Вот что. Хозяин вами недоволен. Но у вас есть еще шанс. Последний.

Васюк хочет что-то сказать.

Корнев. Учтите, мы, конечно, не будем снисходить до шантажа. Мы угрожали вам в случае неповиновения доложить о вас властям. Это чепуха. Мы не дураки.
Васюк (осклабясь). Разумеется, для вас это было бы слишком опасно.
Корнев. Но... у нас есть другие средства. Шантаж — не единственный и далеко не совершенный способ держать в узде таких трусов и дураков, как вы.

Васюк негодующе вскидывает голову.

Васюк. Я, кажется...
Корнев. Вы слишком много знаете о нас. Акт неповиновения мы вынуждены рассматривать как стремление спасти свою шкуру за счет наших. Поэтому, повторяю, помните о Кравченке.

Васюк наклоняет голову, бессмысленно трогая кружку, пепельницу, портсигар дрожащей рукой.

Корнев. Мы предоставляем вам последний шанс. В случае успеха — выезд в любое место на земном шаре и сто пятьдесят тысяч на текущем счету в любом банке Америки.
Васюк (быстро). Двести тысяч.

Корнев прищурясь смотрит на него. Затем кивает головой, поднимает стакан с водкой.

Корнев. Ваше здоровье. (Пьет.) Хороша. (Пьет пиво, закусывает.) Двести... Не много ли будет?
Васюк. Подумайте, чем я рискую.
Корнев. Но вы еще не знаете, что от вас требуется.
Васюк. Догадываюсь.
Корнев. Ничего вы не догадываетесь. (С аппетитом закусывает.) Дело вот в чем. На днях на завод приезжает комиссия из Москвы.

Васюк вскакивает и сейчас же снова садится. Кое-кто из посетителей оглядывается. Человек в коричневом пальто внимательно смотрит на него.

Корнев. Если вы будете так себя вести, я вынужден буду дать вам по морде... Чтобы симулировать пьяную ссору.
Васюк. Но... это... какая комиссия?
Корнев. Ничего страшного. Научные консультанты. А вы думали — МВД?
Васюк. Это не ваше дело, что я думал. (Достает платок, вытирает лицо.) Жарко.
Корнев. Она пробудет здесь дней десять. За это время вы должны будете успеть...
Васюк. Что?
Корнев. Объект А.
Васюк. Урановые бруски?
Корнев. Вот именно.
Васюк. Это гибель всего города!
Корнев. Вот именно.
Васюк. Это огромный риск!
Корнев. Несомненно.
Васюк. Триста тысяч. (Жадно пьет пиво.)
Корнев (помедлив). Это вдвое больше, что мне поручили предложить вам.
Васюк. Триста тысяч. И самолет. Немедленный выезд отсюда.
Корнев. Посмотрим. Подготовьте все, организуйте. Не торопитесь. Мы вас не гоним. Договоритесь с начальником электростанции. Он наш. Пароль вам известен. Ваши функции — чисто технические. Через неделю доложите о результатах.
Васюк. Через неделю?
Корнев. Да. Как видите, мы не торопимся.
Васюк. Но это очень мало! Договориться с электростанцией, вскрыть сейфы с ураном... Это очень мало! (Решительно.) Две недели.
Корнев. Вы не делец, а рыночная торговка. За границей вы не будете иметь успеха.
Васюк. Ох, только бы выбраться туда...
Корнев. Все зависит от вас. Итак, через неделю.
Васюк. Десять дней.
Корнев. Хорошо. Через десять дней... двадцать шестого, в такое же время здесь. А сейчас убирайтесь отсюда.
Васюк (обрадованно). Официантка!

Подходит официантка. Васюк расплачивается, встает.

Васюк. До свидания, товарищ военный.
Корнев. Всего хорошего, товарищ. (Официантке.) Еще сто и порцию сосисок.

Официантка отходит. Васюк идет к дверям и сталкивается со Старовым. Тот, очень пьяный, отталкивает Васюка и, пошатываясь, останавливается, обводя глазами зал.

Васюк. Осторожнее надо, товарищ военный. (С достоинством выходит.)
Старов. А-а! Мишка, здорово! (Подходит к столику Корнева.) Тоже... пьянствуешь? Я, брат, уже пропустил, правда. (Садится за столик.) Давай выпьем, мать его со всем.
Корнев. Я уже выпил. Поужинать зашел, видишь?
Старов. Не-е. Брось. Со мной, старым боевым другом, ты должен выпить. Да? Правду я говорю?
Корнев. Ну, давай выпьем. По какому это ты сегодня случаю?
Старов. А, надоело все. Сволочи все. Такое, брат, гадство...

Подходит официантка, приносит заказ Корнева.

Старов. Маша, принеси нам триста. И закусить что-нибудь.
Официантка. Да зачем тебе? Ты ведь уже пьяный, Саня...
Старов. Маша... раз я говорю — всё. Принеси — и всё. Правда?

Официантка уходит.

Корнев. Ты, я вижу, здесь уже бывал.
Старов. Я? Ты спроси, где я еще не бывал. У меня во всех ресторанах знакомые бабы есть. Хочешь, пойдем сегодня к бабам?
Корнев. Да нет, мне еще отчет составлять надо.
Старов. Отчет, отчет... Плевал я на эти отчеты. Меня, старого боевого офицера... Мишка, а? Где справедливость, а?
Корнев. Не ори так.
Старов. Ладно. Хрен с ними. Слушай, да ведь невмоготу уже. Помнишь, под Балатоном?.. Хотя тебя там не было, верно. А меня поставили бумаги переписывать. А я пять танков сжег. И контузия. А?
Корнев. Не кричи.
Старов. Молчу. Сейчас выпьем и... и... и все будет в порядке. И Валька, курва, с этим... как его... ну, из шестого отделения... Жена, а? Он к ней ходит, я знаю.
Корнев. Волжин?
Старов. Сережка Волжин. Друг был. Зубами бы загрыз.
Корнев. Волжин? К твоей жинке?
Старов. Ну да. Конечно, он чистенький, не пьет, не курит... облако в штанах, одним словом. Активист... Она таких любит. Чуть придешь домой — «Вот посмотри на Волжина. Почему ты не можешь, как Волжин? Что тебе мешает быть, как Волжин?» Тьфу!

Подходит официантка, приносит водку, тарелки. Старов обнимает ее за талию.

Старов. Ничего! Мы найдем себе другую... Правда, Маша?
Официантка. Перестань, Саня. Убери руку... (Вырывается, уходит.)
Старов. Вот... Все бы бабы такие были... и жениться бы не надо. Ну, давай выпьем.
Корнев. Ладно, давай. За что? (Поднимает стакан.)
Старов. За... за боевую дружбу... нет, за погибшие надежды. За погибшего писаря... (Голос его срывается.) За бывшего боевого офицера, а ныне чернильную душу Старова.

Пьют. Старов не закусывает, заметно хмелеет.

Корнев. Ты бы закусил.
Старов. Нет... не хочу.
Корнев. Ну, мне пора. (Хочет подняться.)
Старов. Нет, ты погоди. Раз уж я тебя встретил...
Корнев. Я очень тороплюсь, Саня.
Старов. Погоди. О чем я? Да... Слушай, Миша, я тебе открою все как старому другу. Знаешь, что у меня случилось?
Корнев. Что?
Старов. Ревизия. У меня на складах ревизия.
Корнев. Ну и что же?
Старов. А я... тридцать мешков риса и два ящика консервов того... на сторону. И деньги пропил и проиграл. Так что теперь мне, брат, трибунал.
Корнев. Что ты говоришь?
Старов. Честно говорю. Тысяч на пятнадцать.
Корнев. Как же это ты?
Старов. Так уж получилось. Обида брала, что интенданта из меня сделали. Дай, думаю... и пошло. Сначала свое все пропил. Потом дальше — больше. Подвернулся один покупатель. Вот и... А сегодня вдруг внезапно — ревизия. Склады опечатали. Конец мне теперь. (Роняет голову на руки.)
Корнев (холодно-пренебрежительно). Болван. Засыпался, дурак. Другие не так воруют и то не засыпаются, а ты... Эх, растяпа. (Кричит.) Официантка!

Отдает ей деньги, поднимается. Официантка уходит.

Корнев. Одним словом, лет десять тебе дадут, это как пить дать. Если не сумеешь обернуться с деньгами. Но ты не сумеешь. Слишком глуп.
Старов (отнимает ладони от лица). Но! Ты не слишком. Сам по краюшку ходишь.
Корнев. Что?
Старов. Брось, Миша. Нечего со мной в прятки играть. (Наклоняется к столу, громким шепотом.) «Бухенвальде» — помнишь? (Снова нормальным голосом.) Я, откровенно говоря, тебя искал. Специально. Только ты и можешь мне помочь.

Пауза. Корнев сидит напряженно выпрямившись, глядя в лицо Старову.

Старов. Одним словом, услуга за услугу. Ты мне... денежки, денежки. А я буду молчать. Идет? И даже могу помочь кое в чем. Хочешь? Только выручи меня сейчас. Ну? Молчишь? Ну, как хочешь. Н... их!.. Насильно мил не будешь. (Встает, пошатываясь идет к двери. У дверей кричит.) Маша, запиши там за мной. (Выходит.)

Корнев сидит в той же позе, затем медленно подносит руку к лицу, вытирает лоб. Оглядывается. Помедлив немного, откидывается на спинку стула, закуривает и как бы в рассеянности барабанит пальцами по столу. Человек в коричневом пальто достает папиросу, хлопает себя по карманам, затем подходит к нему.

Человек. Разрешите прикурить?
Корнев (тихо). Того... капитана... убрать немедленно и наверняка. Оставишь на нем знак «Черной кошки».
Человек. Благодарю вас. Девушка, возьмите деньги!

Кидает на стол деньги и не спеша идет к выходу. Корнев смотрит ему вслед. Потом, словно решившись на что-то, нахлобучивает на лоб фуражку и идет за ним.
Занавес
[Далее текст отсутствует.]
* * *
Слева с ревом и треском горели джунгли. Справа был океан. Позади — бесконечная ярко-зеленая равнина, плоская, как стол, затянутая туманной дымкой испарений. Впереди...
— Надо спешить, — озабоченно сказал Фавоу. — Надо очень скоро спешить. Его очень может...
Пронзительно завизжала мина. Фавоу привычно присел на корточки. Когда над тростниковой крышей соседней хижины взлетели клочья горящего тряпья, он поднялся и потянул Карева за собой.
— Надо спешить, иначе его очень может умереть, — продолжал он. — Япэнзи очень идут близко сюда, могут его убить. Слышишь?
Карев прислушался. Хлопки выстрелов и крики стали ближе. Еще три мины одна за другой разорвались в деревне. Обезумевшая свинья с опаленным боком перескочила через улицу и скрылась в туче оседающей пыли. И сейчас же оттуда появился полуголый, матовый от копоти туземец с маленьким автоматом в руке. Подбежав к Фавоу, он быстро и возбужденно заговорил, тыча большим пальцем себе за плечо. Фавоу тихо и спокойно сказал ему что-то, затем повернулся к Кареву:
— Япэнзи близко очень иди. Наша люди сейчас уходить. Забирать его скоро-скоро надо ваша и банга-ка... плыть домой.
Неожиданно совсем рядом, где-то за дымящимися заборами, затарахтел пулемет. Карев положил руку на кобуру, матросы взяли карабины на изготовку, но Фавоу замотал головой:
— Наша стрелять. Япэнзи на дорога. Шибко плохо, танка, танка...
Пулемет замолчал, стал хорошо слышен нарастающий звон гусениц, прерываемый гулкими разрывами гранат.
— Здесь, — сказал Фавоу.
Госпиталь представлял собой старую парусиновую палатку, приткнувшуюся к деревенскому храму. Возле палатки, среди разбросанных окровавленных тряпок сидел голый седой негр. Фавоу почтительно шепнул ему что-то, тот кивнул головой. В палатке было полутемно и пусто. На единственной койке лежало закутанное в простыню тело. Когда глаза Карева привыкли к сумраку, он разглядел закинутое худощавое лицо с широким лбом, коротким русским носом и плотно сжатым белогубым ртом. Глаза раненого были полузакрыты, впалые щеки изжелта-бледны.
— Не мертвый, да? — пробормотал Фавоу.
— Берись, — скомандовал Карев.
Матросы быстро закинули карабины за спины и развернули носилки.
— Его шибко храбрый, — тихо говорил Фавоу. — Его нас учи очень много-много. Его убей танка... один, два, три танка... Его нас веди через лес далеко. Его шибко не люби япэнзи, их убивай шибко... Его наша помни...
— Готово, товарищ капитан.
Карев оглянулся. Теперь тело в простыне лежало на носилках.
— Несите к лодке, я догоню, — сказал он.
Матросы взялись за ручки носилок, но тут Фавоу встал на колени и поклонился раненому. Он уткнулся лбом в сухую утрамбованную землю и оставался в этом положении около минуты, бормоча на своем языке. Затем проворно вскочил на ноги и протянул Кареву руки.
* * *
— Какой ты здоровяк стал, Сереженька, господь с тобой! И подумать только, я же тебя на коленях качала, байки тебе рассказывала... Ох, идет, идет времячко-то! Постой, постой, а это что же? — Анастасия Андреевна испуганно уставилась на левый пустой рукав пиджака Кольцова, засунутый в карман. — Никак безруким ты вернулся? Где же это так тебя?
— В Корее, Асевна, американцы, — ответил Кольцов, с улыбкой глядя на старуху.
— Чтоб им ни дна, ни покрышки, проклятым! Тьфу на них! Ты гляди, Зоюшка, в ту войну немцами был ранетый, теперь эти мериканцы руку отстре́лили... Ну, главное, что живой. Порадовалась бы покойница Анечка, на сынка поглядевши... Так ты надолго к нам?
— Пока на полгода, а там видно будет. Может быть, насовсем здесь останусь.
— Дай бог, дай бог. Хватит уж тебе по свету шататься. Пора гнездышком обзаводиться. Как жена-то?
Кольцов мельком оглянулся на Зою. Та все еще стояла у буфета спиной к ним.
— Ушла от меня жена, Асевна. Еще когда я в Корее был. Да что мы на пороге стоим? Давай авоську, проходи, садись, Асевна, будь как дома...
Он обнял старушку за плечи и ласково подтолкнул в комнату.
— Погоди, погоди. Я и так здесь, как дома. И всегда была. Так ушла, говоришь? А дети были?
— Нет, миловал бог.
— Тогда хорошо, что ушла. Ну ее, не нравилась мне она. Однако заболталась стара́, а ведь ты, поди, не ел с дороги, а?
— Не ел, Асевна.
— Вот видишь! Ну, я тут кое-чего купила, а кое-что у нас с Зоюшкой дома есть. Зоя! Да ты чего отвернулась-то? Зоюшка!
Зоя повернула к ней заплаканное, счастливо улыбающееся лицо. Анастасия Андреевна всплеснула руками.
— Да ты плакала, никак? Что это ты? Сергей, ты ее обидел, а? Говори!
— Нет, нет, Анастасия Андреевна. — Зоя протянула вперед руки и сделала к старушке несколько неуверенных шагов. Та поспешно засеменила к ней навстречу. Они обнялись. — Сергей Николаевич — такой хороший... такой чудесный... Это я так просто, не знаю отчего. Хорошо очень.
Она снова заплакала.
Анастасия Андреевна почему-то погрозила Кольцову пальцем. Кольцов смущенно пожал плечами и сердито сказал:
— Сами забили девчонке голову ерундой какой-то обо мне...
— Ладно, ладно, не ворчи... хозяин. Зоя, хватит реветь. Надо хозяина кормить, не то гневаться будет. Дай-ка авоську, Сергей... Вот, купила я хлеба кило да сайку... — Она выкладывала продукты на стол. — Да еще вот масло давали, взяла. Со вчерашнего щи еще остались, лапша. Поди разогрей.
Зоя пошла было к двери, но Кольцов остановил ее:
— Погоди. Это все не то, Асевна.
— Что не то? Аль брезгуешь нашим угощением, Сергей Николаич?
— Нет. А только я нынче угощаю.
Анастасия Андреевна прищурилась:
— Ты?
— Я.
— Ну, посмотрим. — Она села на кушетку и сложила руки на коленях, скептически поджав губы.
Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, Кольцов принес из передней чемодан, поставил его на стул и открыл.
— Вот шпроты, лососина, икра, колбаса, ветчина, сыр... А это что? Ага, яблоки, конфеты... Торт. Это на закуску. Чай ваш, конечно. А вот спирт, вот вино — легкое, дамское. Выпьете?
— Не грех по такому случаю, — сдержанно сказала Анастасия Андреевна. — А ты, Зоя?
Девушка кивнула головой и засмеялась весело и радостно, как ребенок.
— С большим удовольствием, спасибо.
Анастасия Андреевна с деланным неодобрением покачала головой:
— Пир целый закатил. И на что такую прорву деньжищ ухлопал...
— Деньги? — тихо проговорил Кольцов. — Деньги? Хватит. Пожили всухомятку, и хватит. Вот вам деньги.
Он вынул из бокового кармана и швырнул на стол пачку сторублевок. Старушка ахнула.
— И чтобы впредь, Асевна, о деньгах и об экономии этой... щи да каша пища наша... чтобы больше вам не говорить, а мне не слышать.
— Ну, ну, не воюй, — храбро сказала старушка. — Подумаешь, купец какой... А проешь, тогда что? В кулак свистеть? Спрячь деньги-то, Сергей-воробей...
— Это на хозяйство, Асевна. Пусть Зоя распоряжается.
— Я? — встрепенулась девушка. — Зачем же? Я... я не умею. И потом, деньги...
— Ты, батюшка, совсем, видно, с ума спятил на чужбине-то...
Кольцов молча посмотрел на Зою, затем перевел взгляд на Анастасию Андреевну.
— Вот что, Асевна. Какие вы тут с Зоей предположения строили насчет того, что делать, если я вернусь, меня не касается. Будет так: Зоя живет в этой комнате, я — в той. Зоя будет учиться — дома, конечно, — и немного заниматься хозяйством. Наймем домработницу приходящую. Пока Зоя учится, кормить, поить и одевать ее буду я, как единственный ее... вроде как бы родственник, что ли. Она носит мою фамилию, и близких у нее, кроме меня, никого нет на свете. Отвечаю за нее я. Конечно, она совершеннолетняя и все такое, но нуждается пока еще в человеке, который ее бы опекал. Я, конечно, не могу неволить, но, по-моему, это самое правильное. Как ты полагаешь, Асевна?
— Дело доброе, что и говорить, — пробормотала старушка. — Только...
— Что?
— Ладно, после об этом. Дай-кось я тебя поцалую. Ну, вот. А Зойку и спрашивать нечего.
Зоя стояла, прижав руки к груди, глаза ее блестели от слез, на полуоткрытых губах дрожала улыбка.
— А теперь мне мыться надо, вот что, — сказал Кольцов. — Ванна работает у нас?
— Работает.
— Я сейчас буду мыться, а вы готовьте здесь. Попируем хоть как следует, чтобы дома не журились.
[Далее текст отсутствует.]
Каждый умирает по-своему (Без морали)

студенты

[Первый вариант]
А мне и не надо, чтобы это было правдоподобно.
Автор

Действующие лица:
Авс
Икл
Тоно
[Последние три строки объединены фигурной скобкой с пометой «студенты».]
Неда — жена Икла.
Крэг — офицер.
Уна — красивая девушка.
Подруга Уны.
Сумасшедшая женщина.
Пьяный солдат.
Женщина.
Астроном — дядя Авса.
Министр.
Полицейский.
Действие I
Комната в квартире Икла. Обстановка обыкновенная, светлые обои, занавески на окнах, стол, стулья, книжный шкаф, буфет. Икл и Авс играют в шахматы, Тоно роется в книгах.

Авс. Шах.
Икл. Не страшно.
Авс. Еще шах.
Икл. И на это плевать.
Авс. Шах и... мат.
Икл. Постой, постой! Как же это? (Огорченно вздыхает.) Н-да, мат, ничего не скажешь. (Сердито смешивает фигуры.)
Авс. Играть надо учиться, мальчик.
Тоно. Что, опять продул, Икл?
Икл (нарочито безразличным тоном, собирая шахматы). Бывает... Однако пора и подзакусить, а, ребята?
Авс. Ничего, не беспокойся.
Тоно. Оно, конечно, не мешало бы...
[Последние две строки объединены фигурной скобкой с ремаркой «(Вместе.)»]
Икл. Айн минут. Неда!
Неда (из-за сцены). Да-а?
Икл. Как там насчет поесть?
Неда. Обождите несколько минут.
Икл. Как вы, друзья, в состоянии?
Тоно. Несколько минут не большое время.
Авс. Подождем.
Икл. Может, еще партию?
Тоно. Нет, хватит, а то я со скуки подохну.
Икл. Кстати, как у тебя с Уной?
Тоно. Ломается... Я, говорит, тебя не люблю, а без любви не пойду замуж. (Убежденно.) Пойдет... полюбит!
Авс. Ну, еще бы! Тебя, да не полюбить! Я и то думаю, где у нее глаза?
Тоно. Смейся, смейся... Мы тоже кое-что знаем. (Вздыхает.) Нет, ребята, какого черта ей еще нужно?
Авс. Вот именно. Молодой...
Икл. Красивый...
Авс. Растущий, многообещающий...
Икл. Новая звезда на научном небосклоне...
Авс. Ну, добро бы была... гм... ну, официантка. А то ведь студентка, должна понимать, какое бесценное сокровище упускает.
Тоно. Заткнитесь. Хорошо смеется тот...
Авс. У кого есть время смеяться.
Тоно. А все же она будет моей. Женой или нет — не знаю. Но моей она будет.
Икл. Тс! (Кивает в сторону соседней комнаты.) Немного потише.
Авс (снимает со стены гитару). Плюнь на женщин, Тоно. А не хочешь плевать на женщин вообще, плюнь на ту, которая... э...
Икл. Которая тебя не понимает.
Авс. Вот именно! (Играет на гитаре и поет.)

Глаза твои холодны и светлы,
Как морская вода.
На признанье мне презреньем ответила ты
И ушла от меня навсегда.

Входит Неда.

Неда. Ты сегодня лирически настроен, Авс.
Авс (поет).

За тобою я кинулся вслед,
Но найти нигде не мог.
В пестром мире чужих людей тебя нет,
А в небытие так много дорог!

Да, Неда, сегодня у меня на редкость лирическое настроение.
Тоно. На голодный желудок и не такую белиберду запоешь!
Икл. Неужели тебе так жрать хочется, Тоно?
Неда. Еще чуть-чуть подождите.
Тоно. А это... кхм... как оно...
Неда. Вино есть. И водка тоже. Можешь не волноваться.

Авс настраивает гитару.

Неда. Авс, у тебя рукав на пиджаке...
Авс. Знаю. Все никак не соберусь заштопать.
Тоно. У него и ниток-то нет.
Неда (ласково). Жениться тебе нужно.
Тоно. Жениться... Она ему заштопает прореху на пиджаке, а чем он ее будет кормить? Не у всех же есть богатый папаша, как у Икла. Или богатый дядя...
Икл. Пусть найдет богатую жену.
Авс (рассеянно). Это идея. (Играет и поет.)

Черная тень упала на всех,
Смерти печать на лицах у всех,
Близкой могилой пахнуло на всех,
Но все веселятся, и пьют, и поют.

Неда. Что это за ужас?
Авс.
Что нам с тобой, дорогая, до всех?
Спрячемся вместе с тобою от всех.
Смерть не страшна нам вдали от всех.
Будем любить, веселиться и петь.

Икл. Что за чепуха? Где ты это подцепил?
Авс. Вчера передавали по радио. Мотив очень хороший.
Неда. Да, хороший. Только лучше не петь таких песен. (Начинает накрывать на стол.)
Тоно. Вот это дело. Чудесно. (Рассматривает на свет бутылку вина.) Так о чем я хотел? Ага... Вот я и говорю, что будь я с... это... моей возлюбленной вдали от всех...
Икл. Ну, тебе действительно было бы не до смерти. А вот кое-кому, пожалуй, пришлось бы туго.
Авс. На смерть, положим, не наплюешь.
Тоно. Я наплюю.
Авс. А ты пробовал? (Тоно пожимает плечами.) А я пробовал.
Икл. Не получается?
Авс. Нет. Как это, думаю, я умру, а остальные будут веселиться, и пить, и петь?
Икл. А если «смерти печать у всех на лицах», или как там?
Неда. Садитесь за стол, хватит чепуху городить.

Все рассаживаются за столом.

Тоно (завладевает бутылкой и разливает). Итак, друзья, за что поднимем мы первый тост?
Икл. За воскресенье.
Неда. В хороших домах пьют сначала за хозяйку.
Авс. За хозяйку.

Чокаются, пьют.

Тоно. Между прочим, хотите новый анекдот?
Авс. Только не за столом. Знаю я твои анекдоты.
Икл. Он хочет отбить у всех аппетит, чтобы самому все съесть.
Тоно (хладнокровно). Как хотите. Какие же вы студенты, если боитесь потерять аппетит из-за какого-то паршивого анекдота.
Авс. Именно из-за паршивого...
Неда. Тебе добавить еще, Тоно?
Тоно. Непременно. Замечательный суп.
Икл. Неда, ты знаешь Уну?
Неда. Уну? Знаю немного. А что?
Тоно. Икл хочет посплетничать.
Икл. Тебя не убудет. Тоно в нее влюблен.
Неда. А она?
Икл. И он в нее.
Тоно. Нет, кроме шуток. Я ее так люблю, что готов возненавидеть за... за...
Неда. За то, что она не любит тебя?
Тоно. Пожалуй.
Икл. Второй тост!
Авс. За любовь.
Тоно. За мою?
Авс. Нет, вообще за любовь.
Неда. Согласна. (Некоторое время пристально глядит на Авса. Авс спокойно выдерживает ее взгляд. Она отворачивается.)
Тоно (замечает это). Э-э... Так выпьем... за любовь... вообще за любовь, чью бы то ни было.
Икл. Всегда готов.

Чокаются, пьют.

Тоно. Вот я и говорю, джентльмены, возьмем хотя бы Авса.
Авс. Не надо меня брать.
Тоно. Нет, мы все-таки возьмем тебя. Это нищий... материально нищий, я хочу сказать, студент. Но как он нравится женщинам!
Икл. Авс, правда?
Тоно. Я готов поклясться чем угодно, что если бы он был на моем месте...
Авс. У ног Уны?
Тоно. В том-то и дело, что будь ты на моем месте, Уна была бы у твоих ног в два счета.
Икл. В-вер-рно! В-верно, Неда?
Неда (с усмешкой). Думаю, что так.
Тоно. Женщинам нравятся такие вот скромники, прикрывающие рубищами... ик! Простите... Прикрывающие рубищами издырявленную пулями кожу... ик! Черт, икота разобрала.
Авс. Выпей холодной водички.
Неда. Второе, ребята!
Икл. Незамедлительно.
Тоно. И непременно. Так верно я говорю, Неда?
Неда (серьезно). Да... женщинам нравятся такие скромники с дырявой кожей, в рваных пиджаках и с такими чудесными глазами.

Авс смеется.

Икл. И с тихим голосом... Постой, постой! Смотри, Авс, не оставь меня без жены. Я этого не переживу.
Тоно. Для этого скромники слишком скромны.
Авс. К тому же чем они будут кормить похищенных жен?
Тоно. Вот главное наше с тобой превосходство над ними, Икл. У нас есть чем кормить.
Неда. И поить.
Тоно. Замечательное жаркое. Третий тост?
Икл. За... за воскресенье.
Неда. Это уже было.
Тоно. Не было.
Авс. Выпьем за скромников.
Неда. Правильно.

Чокаются, пьют.

Икл. Что меня всегда поражало, Тоно, так это твоя способность запоминать не только число выпитых рюмок... даже стаканов... но и тосты.
Тоно. Тем и живем, батюшка. Да, ребятки, какой я осел!
Авс. Матч?
Тоно. Именно! Икл, включай радио! (Смотрит на часы, огорченно.) Пропустили начало, эх, разини!

Икл копается со шнуром.

Радио. ...призывает всех... койствие... следние дни... как подобает человеку...
Тоно. Это не матч.
Авс. Ну, что ты там возишься?
Радио. Правительство складывает свои полномочия, считая себя не способным управлять государством при создавшемся положении. Уходя от власти, правительство надеется, что все граждане проявят должную дисциплинированность, сохранят своими силами порядок и спокойствие и не допустят омрачения последних дней своих безобразиями и разгулом темных инстинктов.
Неда. Что это?
Икл. Господи, боже мой!
Тоно. Что за ерунда?
[Три последние строки объединены фигурной скобкой с ремаркой «вместе».]
Авс. Тихо!
Радио. Внимание, внимание! Говорит центральная государственная радиостанция. Передаем экстренное обращение правительства к народу. Несколько дней назад рядом обсерваторий было замечено новое небесное светило, которое оказалось огромным скоплением раскаленных газов. Скопление это с большой скоростью движется к Солнцу и через три дня, в ночь со среды на четверг, встретится на своем пути с Землей. Столкновение будет роковым для всего человечества — Земля мгновенно превратится в раскаленный газ. Близок конец света. Человеку суждено исчезнуть, обратиться в ничто, из которого он и вышел. Спасения нет. Правительство призывает всех граждан сохранять спокойствие и прожить последние дни так, как подобает человеку, господину природы и смиренному рабу божьему. Отдадимся же безропотно в руки силы, создавшей нас. Правительство складывает свои полномочия, считая себя недостойным управлять там, где вмешалась непосредственно десница Всевышнего. Уходя от власти, правительство надеется, что все граждане проявят должную дисциплинированность, будут со смиренной покорностью ожидать неминуемой смерти и не допустят омрачения последних дней своих гнусными проявлениями разнузданности темных инстинктов.

Все молчат, ошеломленные. Тоно, вытаращив глаза, смотрит на репродуктор. Авс прислонился к шкафу, засунув руки в карманы. Икл растерянно оглядывается на Неду. Неда сидит за столом, закрыв лицо руками. Вдруг Тоно выбегает.

Икл. Что же это, господи! А как же мы?
Авс. Как и все, вероятно.
Неда. Как и все... (Выходит из комнаты. Икл кидается за ней.)
Авс (тихо). Черная тень упала на всех... (Некоторое время стоит, задумавшись, затем быстрым решительным шагом выходит, подняв голову.)
Радио. Внимание, внимание! Говорит центральная государственная радиостанция.
Занавес.
[Второе действие отсутствует.]
Действие III
Та же комната в квартире Икла, что и в 1-м действии. Занавески сорваны, одно окно задвинуто книжным шкафом. Буфет раскрыт, на полу валяется битая посуда и пустые бутылки. За столом, уставленным бутылками, сидят Авс, Неда, Крэг и Женщина. Икл ходит по комнате. В углу сидит Сумасшедшая.

Сумасшедшая (бредит). Ему совсем не надо туда... Он там только что был...
Икл (Авсу). Зачем ты приволок ее сюда?
Авс. Веселее как-то.
Крэг (невесело смеется). Умирать веселее в большой компании, это верно.
Икл (истерически кричит). Но не в компании сумасшедших!
Неда. Не горячись, мой друг.
Икл. А ты молчи. Я всего мог ожидать от тебя, но такого...
Неда (устало). Как тебе не надоест болтать чепуху?
Женщина. Даже перед смертью.
Неда. Сколько еще нам осталось?
Крэг. Всего полчаса-час.
Женщина. Давайте выпьем. (Наливает, пьет.)
Икл. Нет, все же я не представляю себе, как ты могла...
Неда. Ну какое это сейчас может иметь значение?
Авс. Перестань, Икл.
Икл. Нет, не перестану! Ты украл у меня жену! Ты осквернил последние минуты моей жизни! Последние... А-а, господи, что же делать?
Неда. Не закатывай истерики.
Икл (исступленно). Истерики? Ах ты...

Авс спокойно бьет его кулаком в лицо. Икл с воем падает и ползет по полу, садится у стены и всхлипывает по-щенячьи.

Крэг. У тебя все та же рука, Авс, как и тогда, на переправе... (Наливает вина в стакан.)
Авс. Да, не могу пожаловаться.
Неда. Авс!
Авс. Да?
Неда. Ты простил меня?
Авс. Какое это сейчас может иметь значение?

Неда обнимает его, укрывает свое лицо у него на груди.

Авс. Выпьем, Крэг.
Крэг. Выпьем, Авс.

Пьют.

Сумасшедшая. Он вернется, вот увидите... он вернется. Не надо на ключ, он сейчас придет.

Пауза.

Женщина. Как все же не хочется умирать! Я бы еще лет десять, ну пять прожила бы.
Неда. И мне не хочется. Авс!
Авс. Да?
Неда. Это правда?
Авс. Что?
Неда. Что мы должны умереть?
Авс. Правда, девочка.
Неда. Как это плохо! Сколько нам еще осталось?
Авс. Скоро. Скоро все кончится.
Неда. А вдруг бог есть?
Женщина (убежденно). Бог есть.
Крэг. А ты откуда знаешь?
Женщина. Я знаю. (Пьет.) Я знаю. И он будет всех судить.
Авс. Куда же мы попадем?
Женщина. В рай. Мы умеем умирать. (Указывает на сумасшедшую.) И она тоже. А этот (кивок в сторону Икла) — слизняк. В ад.
Икл. Сама ты пойдешь в ад, проститутка! О господи, боже мой, за что это на меня? В чем виноват я, господи? (Становится на колени.)
Сумасшедшая. Не надо закрывать... ему будет холодно на улице...
Крэг (достает револьвер). Заткнись, идиот!

Икл замолкает, снова молча трясется у стены. Крэг бросает револьвер на стол.

Неда. Авс!
Авс. Да?
Неда. Сыграй и спой!
Авс. Нет гитары.
Неда. Ах да! (После паузы.) Мне совсем не страшно.
Женщина (обнимает ее). Мы уже перебоялись, наверное.

Слышен топот ног. Дверь распахивается, в комнату вваливается Тоно, за ним почти на коленях вползает Уна, полуголая, в жалком тряпье вокруг бедер. Тоно хватает Уну за волосы и рывком выталкивает ее на середину комнаты. Уна падает лицом вниз и лежит неподвижно. Теперь видно, что руки ее связаны за спиной, конец веревки в левой руке Тоно. Все молча смотрят на них.

Тоно (стоит, пошатываясь). Вот! Клятва моя исполнена!

Все молчат.

Тоно. Вино есть? (Шатаясь подходит к столу, наливает стакан и жадно пьет.) Хорошо.
Неда. Это... Уна?

Авс наклоняется над Уной, переворачивает ее на спину.

Авс. Это... была Уна.
Женщина. Умерла?
Авс. Мертва.
Крэг (болезненно морщится). Гадость какая.
Тоно. Я — ее господин и волен в ее жизни и смерти. (Наливает еще стакан.)

Неда пристально смотрит на него.

Тоно (встретив ее взгляд). Что смотришь?
Неда (тихо). Узнаю...

Хватает со стола револьвер Крэга и стреляет в Тоно. Тоно роняет стакан, пятится и с размаху падает рядом с Иклом.

Икл. Не надо! Не надо! (Вскакивает, подбегает к открытому окну.) Не надо!

Неда стреляет еще раз. Икл валится на окно, дергается и сползает на пол.

Сумасшедшая. Так холодно... так холодно...

Авс возвращается на свое место. Неда обнимает его, прижимается к нему дрожа. Он молча гладит ее по голове.

Авс. Ничего, девочка. Все хорошо.
Неда. О, господи! Они так похожи... оба, оба... так похожи! Ты не сердишься на меня?
Авс. Нет.
Неда. Мне так легко сейчас. (Пауза.) Я думаю, как я могла променять тебя на эту... слизь.
Авс. Слишком много думала и колебалась.
Неда. Ну и что?
Авс. Разве не понимаешь? Это все мораль.
Крэг. Как ты говоришь? Мораль?
Авс. Да, мораль. Очень гнусная и лживая. Буржуазная, как говорят... говорили коммунисты.
Неда (растерянно). Я не понимаю.
Женщина. Какое это может иметь значение? (Прижимается к Крэгу.) Вот теперь можно умереть.
Крэг. Да, скоро мы умрем. (Смотрит на часы.) Если верить нашим астрономам или кто там этим занимался, жить нам осталось считаные минуты.
Неда (лежит на груди Авса). Минуты... Авс!
Авс. Да?
Неда. Я хочу стать твоей перед смертью. Совсем твоей, как жена, понимаешь?
Авс. Поздно.
Неда. Поздно... Ты не простил меня?
Авс. Простил. И тебя, и себя.
Неда. Ты не хочешь меня?
Авс. Зачем? Ты и так моя.
Неда. А ты мой. (Пауза.) Где же она?
Женщина (обнимая Крэга). Кто? Господи! Как душно...
Неда. Смерть.
Крэг. Она идет.
Женщина (с трудом поднимается и снова падает). Да... она идет... я чувствую это.
Крэг. Идет... (Рвет воротник рубашки.) Прощайте, друзья.
Неда. Мне душно, Авс.
Авс. Потерпи, девочка. Сейчас будет легко...
Женщина (совсем слабым голосом). Я... уже... умираю...

Она встает, шатается. Крэг подхватывает ее на руки, выходит из-за стола, падает на колени. Откуда-то доносится тяжелый чудовищный рев. Стены шатаются.

Сумасшедшая (поднимается, опираясь спиной о стену). Он вернулся!.. Вернулся!

Внезапно волна пламени заливает сцену. Слышно, как с грохотом рушится потолок. Все заволакивается черным дымом.

Голос Неды. Авс, Авс!

Из дыма выползает Неда. Одежда на ней горит, волосы растрепаны. Она тащит за собой труп Авса.

Неда. Авс! Вместе с тобой, навсегда! (Падает на тело Авса.)
Занавес.
[Второй вариант]
Действие II
Комната, где живет Уна с подругой. Бедно, но аккуратно обставленная комната. Подруга лежит на кровати, Уна сидит за столом. Все освещено керосиновой лампой.

Подруга. Как страшно! Все словно с ума посходили. Пьянствуют, насилуют, убивают... Никого не жалеют.
Уна. Не надо.
Подруга. Озверели совсем. Сегодня утром на танке, не разбирая дороги, по городу на полной скорости... Людей подавили — ужас!
Уна. Ну зачем ты говоришь об этом?
Подруга. Очень страшно.

Молчат. За окном крики, топот бегущих ног, выстрелы.

Подруга. Словно с ума посходили. (Помолчав.) Ресторан разгромили, разграбили погреба... Девочек в подъезды, во дворы затаскивают, детей совсем...

Уна роняет голову на стол, плачет.

Подруга. Что ты, Уна? Что уж ты так? Ничего не поделаешь, раз так получилось.
Уна. Жить мне хочется, понимаешь? За что на нас все это? За что? Что мы сделали плохого?
Подруга. Так бог, видно, захотел.
Уна. Бог, бог... Поди ты со своим богом...
Подруга. Не надо так, Уна. Ни к чему Господа гневить, он нас видит и слышит...
Уна. Ладно. Хватит об этом. Ужинать будем?
Подруга. Я... мне что-то не хочется.
Уна. Вот никогда в жизни вина в рот не брала, а сейчас бы так напилась! Последний и единственный в жизни... Подумать только, послезавтра умирать!
Подруга. Я бы тоже сейчас выпила.

Издалека доносится дикий нечеловеческий вопль. Подруга вздрагивает, приподнимается на постели.

Подруга. Ох, что они, бандиты, делают!
Уна. Там сейчас не только бандиты.
Подруга. Это правда, много и таких... хороших людей.
Уна. Бывших хороших.
Подруга. Ну да, конечно, я и говорю... Были люди как люди, вежливые, обходительные. Наступит на ногу — даже извинится иногда... Раз в ресторан пригласили... А тут как с цепи сорвались.
Уна. Бешеные собаки! Умирать-то по-человечески не могут, не умеют.
Подруга. Надо же, на танке людей давить...

Громкий стук в дверь.

Подруга. Ой, господи, кто это? (Спускает ноги с кровати, шарит туфли.)

Снова стук, крик: «Отворяй!»

Уна. Кто там?
Томо (из-за сцены). Отворяй, Уна!

Уна отворяет. В комнату входит Томо, за ним пьяный Солдат с чемоданом в руке.

Томо. Фу, насилу добрался до тебя. Потеха... Всё вверх ногами... Все пьянствуют, поминки по себе справляют. Ну, чего уставилась так? Не узнаешь, что ли?
Уна. Не узнаю.
Томо. Да, Томо тоже изменился. Ничего не поделаешь, все мы меняемся. (Солдату.) Ставь чемодан, проходи.
Уна. Кто это?
Томо. Приятель мой... по совместной гибели. Знакомить не буду — незачем. (Достает из чемодана бутылки и пакеты, кладет на стол.) Будем праздновать.
Уна. Что праздновать?
Томо. Конец. Всемирное аутодафе.

Солдат тяжело валится на койку Подруги и пытается обнять ее. Та визжит и вскакивает.

Томо (хохочет). Видишь, каким я предусмотрительным оказался, что взял с собой приятеля?
Уна. Томо, ты должен уйти!

Они глядят друг другу в глаза.

Томо. Ну нет, никуда я не пойду.
Подруга. Даже странно как-то...
Томо. Ничего странного... Впрочем, вы правы: сейчас все очень странно как-то. Посему садитесь за стол.
Уна. Ты не уйдешь?
Томо. И не подумаю.
Уна. Тогда уйду я. (Поворачивается, хочет идти, но Томо хватает ее за плечо и толкает к столу.)
Томо. Садись, не ломайся, недотрога!
Уна (вдруг спокойно садится и разворачивает свертки). Какая прелесть! Где ты это достал?
Томо. Глупый вопрос. (Подруге.) Садитесь, или вам отдельное приглашение? (Та испуганно кидается к столу.) Вот так. (Солдату.) А ты чего там развалился? Заснул... Ну и черт с ним. Итак, на чем мы остановились? Вас двое, я один. Ухаживайте за мной.
Подруга. Колбасы? Сыру? О, тут и черная икра... мм... вкусно... Уна, попробуй.
Томо. Нальем по первой. Ваше здоровье.
Уна. Ваша смерть.
Томо. Хороший коньяк. Старый, как... как...
Подруга. Скажите, вы не боитесь?
Томо. Чего? Смерти? Плевал я на смерть. Говорят, мы даже и не почувствуем ничего. Как во сне...
Подруга. Это хорошо. А то очень страшно.
Томо. А вы пейте, вот вам и не будет страшно. (Уне.) И ты пей, не стесняйся. (Уна наливает большой стакан коньяку и выпивает залпом.) Ого! Вот это молодцом. За это люблю.
Уна. Врете, мой друг. Любите как раз за противоположное... за другое совсем... господи, что я говорю? (Кладет голову на руки, мучительно думает.) Ах да! Я хотела сказать, что я всем сердцем своим ненавижу... тебя ненавижу.
Томо. Это пустяки. Мне твоя любовь не особенно и нужна. Мне нужно твое тело... когда оно упруго поддается под руками, послушно сгибается... (Обнимает и целует ее долгим жадным поцелуем.)
Уна. Теперь все равно... все равно. (Она прислонилась к его плечу.) Все равно умирать.
Подруга (с набитым ртом). Огонь небесный всех нас очистит.
Томо. Правильно, девочка. Выпей и иди приведи в порядок Солдата... раздень его, уложи как следует... Не мешай мне, одним словом.
Уна (вдруг успокоившись). Вот теперь ты настоящий, без маски, а не студентик с повадками воспитанного бульдога...
Томо. Ну и какой Томо тебе больше нравится?
Уна. Оба гнусны до омерзения. Настоящий, правда, естественнее, это ему идет...
Томо. Садись за стол.

Подруга выпивает стакан вина, идет к своей постели и наклоняется над Солдатом. Тот обнимает ее, валит на себя. Она тихонько повизгивает и хихикает. Лампа меркнет.

Томо. Почему стало темно? (Пауза.) А, нет керосину! Пустяки. Свет мне тоже не нужен, как и твоя любовь.
Уна. Перед смертью у меня к тебе один вопрос. Последний.
Томо. Слушаю.
Уна. Скажи... я уже не успею узнать это сама... Все ли мужчины так же гнусны, как ты?
Томо (помолчав). Пожалуй... все. Все мы хотим от вас одного... вашего тела. Все остальное — любовь, разные там сантименты — вздор. Тело и покорность, вот что нам надо было.
Уна. Ты не понял меня. (С усилием приподнимается.) Как хорошо быть пьяной! Мысли путаются... Все ли вы такие же липкие, гнусные, неотвязные... даже перед лицом смерти?
Томо (после паузы). Вот ты как... Ну, это пустяки. Слушай меня. Жить нам осталось немного...
Уна. Очень немного.
Томо. Я поклялся, что ты будешь моею...
Уна. И ты исполнил клятву...
Томо. Нет еще, но исполню. Не перебивай меня. Я исполню свою клятву, ибо слово Томо никогда не расходилось с делом. Остаток своей жизни ты проведешь со мной... нет, не со мной, а подо мной. Я твой господин. Ты меня мучила в той жизни — я буду твоим господином в этой. (Наливает в стакан вино.) Черт, ничего не видно. Я твой господин и пью за твоего господина. Хочешь выпить?
Уна. Нет.
Томо. И не надо. (Пьет.) Ну, вот и все.

Он поднимается, берет ее на руки и несет к кровати. Свет совсем померк.

Томо (поет надтреснутым фальшивым голосом).

Что нам с тобой, дорогая, до всех?
Спрячемся вместе с тобою от всех.
Смерть не страшна нам вдали от всех.
Будем любить, веселиться и петь.

Наступает тишина и полная темнота.

Голос Подруги. Да не кусайся ты, черт!
Занавес.
[Третий вариант]
Действие I
Перед занавесом.
На авансцену справа выбегает Газетчик, слева входит Обыватель.

Газетчик. Экстренный выпуск! Последние новости! Атомный взрыв на Солнце! Вселенная перед лицом гибели! Последние новости!
Обыватель. Постой-ка, постой! Дай-ка сюда!
Газетчик. Благодарю. Вот сдача. Последние новости! Обломки Солнца падают на Землю! Человечество доживает последние дни! Последние новости!

Убегает.

Обыватель. Что за чушь? (Разворачивает газету, читает.) Ого! Вот это загнули... (Растерянно.) А... а как же мы? Нет, не может быть... (Снова читает.) Нет, что же это? О, господи... Да нет же, это только шутка! Шутка!

Входит Крэг, в руке у него чемодан.

Обыватель. Слушайте! Ведь правда? Ведь этого не может быть, верно?
Крэг. Что?
Обыватель. Вот это... (Протягивает ему газету.)

Крэг опускает чемодан, читает. Обыватель снимает шляпу, вытирает пот.

Крэг. Ничего не пойму. Одну минуту... Атомный взрыв, осколки... Ну, от газет всего можно ожидать, но такой утки...
Обыватель. Правда, ведь это невозможно? Это просто не может случиться, иначе... как же мы? Ведь так? Боже мой, боже мой! (Хватается за голову, убегает.)
Крэг (задумчиво складывает газету). Любопытно... Утка... А что, если не утка? Три дня...

Решительно отбрасывает газету, поднимает чемодан. Входит Безработный.

Безработный. Разрешите помочь?
Крэг. Что?
Безработный. Прикажете донести ваш чемодан?
Крэг. А, нет, спасибо. Фу ты, ерунда какая. (Уходит.)

Безработный поднимает газету, читает.

Безработный. Последние дни? Здорово... То-то вы все забегали, как... как... (Недоуменно.) Значит, всем конец? (Медленно уходит.)

Слева направо пробегает Газетчик.

Газетчик. Экстренный выпуск! Последние новости! Через три дня Земля обратится в раскаленный пар! Гибель Вселенной! Последние новости!

Занавес открывается.

Студия Авса в его загородной вилле, просторное светлое помещение с окном во всю стену. Слева дверь, справа ширма и кушетка. Авс в синем халате стоит у мольберта. Из-за ширмы, оправляя волосы и одергивая платье, выходит Уна.

Авс. Вот и все, Уна.
Уна. Можно взглянуть?
Авс. Теперь можно.

Уна подходит к нему, глядит на картину.

Авс. Это ты.
Уна. Да... это я.
Авс. И я.

Пауза.

Уна. Я больше не нужна вам?
Авс (рассеянно). Ты? Когда?
Уна. Я спрашиваю, я вам больше не нужна? Мне можно идти?
Авс. Идти? Что ты, Уна! Прости, я задумался немного. Давай поболтаем. (Берет ее за руку, увлекает к кушетке.) Три месяца! Три месяца все мысли мои были о тебе, и ты еще спрашиваешь, нужна ли ты мне! Впрочем, воображаю, как тебе надоело все это.
Уна. Да, надоело.
Авс. Прости, пожалуйста.
Уна. Простить? Вы мне заплатили, разве вы не помните?
Авс. Не сердись.
Уна. И не думаю.
Авс. Послушай, девочка, я замечаю, что за последнее время ты очень изменилась.
Уна. Я всегда такая.
Авс. Неправда.
Уна. Оставьте вы, ради бога, в покое мои настроения, ну какое вам до них дело?
Авс. Больше не буду. (Поднимает руки.) Хочешь какао?
Уна. Нет.
Авс. Вина? Фруктов?
Уна. Ничего я не хочу. Мне пора. (Пытается подняться, но Авс удерживает ее.) Мне нужно идти.
Авс. Никуда тебе не нужно. Посиди со мной.
Уна. Господи, какие вы, мужчины, самодовольные животные!
Авс. Гм... это что-то новое.
Уна. Нет, это старое. Старое как мир.
Авс. Но ты-то когда умудрилась открыть это?
Уна. За последнее время.
Авс. Понятно. Влюбилась и разочаровалась.
Уна. Да. Влюбилась. И сразу разочаровалась.
Авс. Не будешь влюбляться.
Уна. Постараюсь.

Пауза.

Авс. Знаешь, Уна, сегодня все-таки замечательный день. Окончена такая работа! И я так благодарен тебе... Давай закатимся куда-нибудь? В «Коломбину», «Астру» — куда хочешь... Что ты скажешь на это?
Уна. И самым самодовольным животным из всех мужчин, по-моему, являетесь вы, Авс.
Авс. Я?
Уна. Вы.
Авс. Я — самодовольное животное?
Уна. Да, вы.
Авс. Пожалуй, правда. А почему ты так решила?
Уна. Почему? Видите ли, Авс, в течение трех месяцев каждую среду и воскресенье мы по нескольку часов проводили вот здесь, в этой комнате, один на один. И за это время я достаточно нагляделась на вас в домашней обстановке, если так можно выразиться. И я многое узнала о вас... поняла в вас.
Авс. А что именно?
Уна. Сказать откровенно?
Авс. Разумеется.
Уна. Я возненавидела вас. Возненавидела за то, что вы всегда веселы. За то, что на мои дерзости отвечаете снисходительной усмешечкой. За то, что во мне... во всех людях вы видите только натурщиков и не желаете — не неспособны, а именно не желаете видеть ничего другого. За то, что вам слишком легко живется. Вы сами... сами не представляете, до чего вы самодовольны. Ах, как бы я желала увидеть вас где-нибудь на войне, перед лицом опасности! Неужели и там вы были таким?
Авс. Не знаю. Наверное, таким не был. Продолжай.
Уна (устало). Это, собственно, все.

Пауза.

Авс. Да, получается, что я действительно са-мо-до-воль-но-е жи-вот-но-е. (Встает, подходит к мольберту.) Сегодня я закончил мою лучшую картину. Люди часами будут простаивать перед ней, любуясь изображенной здесь прелестной девушкой, восхищаясь юношеской чистотой и нежностью ее тела...
Уна. Перестаньте.
Авс. И никому из них не придет в голову, что у этой девушки часто нет денег на лишнюю пару чулок, что только необходимость заработать несколько монет загнала ее в мою студию...
Уна. Зачем вы об этом?
Авс. Сейчас я скажу и о другом. Они будут жадно глазеть на это чудное, такое прекрасное и равнодушное лицо, презрительный прищур холодных серо-голубых глаз... и никто не узнает, как мучительно стыдно и мучительно хорошо было натурщице под пронзительным взглядом художника...
Уна (вскакивая). Замолчите!
Авс. Как эти чувства сменялись постепенно горьким разочарованием, растерянностью, ненавистью...
Уна. Как вы... как вы можете об этом?.. Как вам не стыдно? (Закрывает лицо руками.)

Авс подходит к ней, властно обнимает ее за плечи. Она безвольно склоняется к нему.

Авс. Я давно знаю. Знаю все. Но поскольку я всего лишь самодовольное животное — в этом вы правы — мне...

Звонок. Уна отшатывается, освобождаясь из рук Авса.

Авс. Я сейчас вернусь. (Уходит.)

Уна торопливо надевает берет и плащ.

Голос Авса. Привет, друзья! Прошу.
Голос Неды. Здравствуй, Авс.
Голос Тоно. Ну, как дела, Рафаэль?
Голос Икла. Скорее, это Рубенс. В его ателье входишь, как в баню.
Голос Авса. Не болтайте чепухи. Пойдемте в студию, я вам кое-что покажу.

Уна стоит у окна, беспомощно опустив руки. Входят Неда, Икл, Тоно и Авс.

Тоно. Кстати, Авс, ты слыхал?.. (Замечает Уну.) Простите.
Авс. Познакомьтесь. Моя... мой друг Уна. А это Неда, Икл, Тоно — народ неплохой, хотя и бездельники.
Неда. Ну-ну, труженик! (Подходит к Уне.) Здравствуйте, Уна.

Уна кивает головой.

Тоно. Очень приятно.
Икл (протирая очки). Мне кажется... может быть, я ошибаюсь... я вас где-то видел.
Уна. Возможно. Я студентка вашего класса, маэстро.

Все смеются.

Икл. О? Не может быть. Вряд ли я мог бы забыть такое... гм... такое фотогеничное лицо.
Тоно. Эге, маэстро поражен в самое сердце. Раз он пустил в ход терминологию, значит дело нечисто.
Неда (в шутливом испуге). Что ты, Тоно? Уж не хочешь ли ты сказать, что мой муж...
Авс. Заткнитесь все. Идите-ка сюда.

Подводит всех к картине. Пауза.

Тоно (свистнув). Вот это да...
Икл. Прелесть какая. Такого у тебя еще не было, Авс. И вряд ли будет.
Неда. Чудесно, просто чудесно! Вы красавица, Уна, но так перенести живую, теплую красоту на полотно — это может только Авс.
Тоно. Слушай, это на конкурс?
Авс. Не знаю еще.
Тоно. Послушай, Авс. Покупаю. Пять тысяч, не сходя с места. Чек или наличными? (Лезет в боковой карман.)
Авс (с наслаждением глядя на Уну). Врешь, старик. Не пойдет. Ты всегда был феноменально скуп при своем феноменальном богатстве. Пятнадцать тысяч, и ни монетой меньше. И торопись, ибо я могу передумать.
Тоно. Ну, десять... двенадцать, идет? (Авс отрицательно мотает головой.) Ох и прохвост же ты.
Икл. Сам ты прохвост. Будь у меня деньги...
Тоно. У тебя их нет, поэтому ты так и говоришь. Ну, черт с вами. Беру. Такое чудо стоит, пожалуй, и больше.
Авс. Ты же все равно перепродашь с барышом.
Икл. Нет, он повесит ее в своей спальне.
Тоно. Не ваше дело, мальчики. Получай, Авс. (Отрывает листок из чековой книжки.)

Авс аккуратно складывает чек и прячет его в карман, глядя в глаза Уне, которая на протяжении всего разговора стоит с каменно-равнодушным лицом на прежнем месте у окна. Неда подходит к ней.

Неда (тихо). Как вы сейчас похожи на ту... на картине!
Уна. Я на нее или она на меня?
Неда. Простите. Я не хотела сказать ничего обидного. Вы... любите его?
Уна. Это никого не касается.
Неда. Правда. (Опустив голову, отходит.)
Тоно. Так я сегодня же пришлю за картиной.
Авс. Она еще не высохла. Но ты можешь взять ее. Когда угодно. Ведь за нее заплачено, разве ты не помнишь?

Тоно с тупым удивлением смотрит на него.

Уна. С вашего разрешения, я ухожу, маэстро Авс.
Авс. Погоди немного. Мне нужно сказать тебе кое-что. Друзья, пойдемте в гостиную.

Все выходят. Авс останавливает Уну у дверей.

Уна. Что вам нужно?
Авс. Плохо тебе?
Уна. Да, мне очень плохо, Авс. (Хочет идти.)
Авс. Да погоди же. (Достает из кармана чек.) Это твои деньги, Уна.
Уна. Вы... вы нехороший человек, Авс. Что я вам сделала? За что вы издеваетесь надо мной?
Авс. Не надо, Уна. Это не оскорбление. Это — преклонение. Деньги действительно принадлежат тебе. Потом ты это поймешь. Ты слишком много... В общем, возьми их. (Сует деньги в карман ее плаща.) Вот и ладно. Ну, пойдем?
Уна. Погодите.

Авс останавливается. Уна молчит.

Авс. Да?
Уна. Нет, ничего.
Авс. Я знаю. Не надо, Уна.
Уна (покорно). Не надо.

Авс наклоняется и осторожно целует ее в губы.

Уна (шепчет). Спасибо. Теперь хорошо. (Медленно выходит.)

Авс задумчиво смотрит ей вслед. Звонок.

Голос Тоно. Я открою. (После паузы.) Кого вам угодно? Да погодите же!
Голос Крэга. Прочь с дороги! Где Авс?
Голос Икла. А... он в студии... но...
Голос Неды. Что с вами? Проходите скорее, что ж вы стали? Сюда, на диван. Тоно, да помоги же ему!
Голос Крэга. Авс в студии?

Авс с любопытством прислушивается. Прихрамывая входит Крэг. Лицо его в крови, голова перевязана, шинель разорвана. За ним входят Тоно, Икл и Неда. Уна останавливается в дверях.

Авс. Крэг? (Бросается к нему.) Крэг, дружище, где это тебя так отделали?
Крэг. Здравствуй, лейтенант. Приехал в отпуск. И, кажется, не вовремя. Хотя, по-видимому, скоро никто уже не будет нуждаться в отпусках. (Шатается. Авс подхватывает его и усаживает на кушетку.) Как это все неожиданно!
Тоно. Что произошло?
Крэг. А вы даже не знаете, что произошло? Вот что значит жить за городом. Радио у вас есть?

Икл выходит.

Авс. Спокойно, старина. Во-первых, куда тебе попало?
Крэг. Ничего опасного. Немного помяли. Вкратце дело вот в чем. Сегодня утром газеты сообщили, что надвигается какая-то мировая катастрофа — взрыв Солнца или что-то в этом роде. Одним словом, через три дня Земля сгорит, как пушинка в огне свечи. Я как раз вышел с вокзала, когда сообщили об этом. Началась паника. Закрылись магазины, остановились трамваи и автобусы и все такое. Но еще не все верили. Я раздумывал о том, каким образом добраться до тебя, когда по радио передали правительственное сообщение. Сволочи! Они отреклись от власти и вдобавок имели нахальство...

Входит Икл.

Икл. Радио не работает. Света нет.

Неда вскрикивает и зажимает рот рукой.

Крэг. Вот вам последствия. Гады, гады, сколько раз они предавали нас! (Хочет подняться, но стонет от боли и валится набок.)
Авс. Раздевайся, я осмотрю тебя.
Крэг. Всему конец. Какой-то идиот приказал открыть тюрьмы и дома умалишенных. Впрочем, сейчас все умалишенные. Началось такое... То, что мы видели с тобой на Арканарской переправе, Авс, покажется сладким сном по сравнению... Все перепились, громят магазины, квартиры... Убийства, грабежи, насилие... Мало кто сохранил разум. Нас было несколько человек. Мы попытались было прекратить эти безобразия... Там насиловали одну женщину. Я вмешался... и вот, видишь? Резня. Словно с цепи сорвались. Дай воды.

Уна исчезает и возвращается с бутылкой и стаканом.

Крэг. А, вино? Хорошо. (Жадно пьет.) Большинство пока еще сидит по домам и дрожит. Ну, а когда и они выйдут на улицу? И вот я думаю: на чем же мы держались до этого?
Авс. Погоди. Успокойся немного. Снимай шинель. (Раздевает его.) Уна, воду, таз, аптечку. (Уна уходит.)
Икл. Как... как, неужели это все правда? Да как же это может случиться? А как же мы? Неда, Неда, как же с нами? Как нам быть?
Неда. Умирать? Уже умирать?
Тоно. Не верю я что-то.
Крэг. Поверишь, голубчик. Скоро поверишь.
Астроном. Придется поверить.

Все оборачиваются. Астроном стоит в дверях.

Авс. Дядя?
Астроном. Здравствуй, Авс. Здравствуйте, государи мои. Придется поверить. Я только что из актинологической обсерватории.
Неда. Да что же случилось?
Астроном. В недрах Солнца нарушилось какое-то равновесие. Произошел грандиозный взрыв. Волны раскаленного газа мчатся во все стороны от Солнца со скоростью около пяти тысяч километров в секунду. Нагреты до миллиона градусов. Захлестнули Меркурий сегодня около полудня, пройдут через Венеру завтра вечером, а послезавтра ночью обрушатся на Землю.

Неда со стоном опускается на корточки. Икл закрывает лицо руками. Тоно трясет головой, словно отгоняет мух. Уна стоит за спиной Астронома с тазом и кувшином воды. Глаза ее устремлены на Авса, который осторожно помогает Крэгу снять китель.

Крэг. Слушайте!

Нестройный многоголосый рев доносится издалека. Слышно несколько слабых хлопков-выстрелов.

Авс. Но как тебе удалось добраться сюда?
Крэг. Я ушел в фабричные кварталы. Там более или менее тихо. Оказывается, коммунисты быстро организовали самооборону — молодцы какие! — никого не пропускают. Я сказал им, что у меня здесь семья, и они помогли мне.
Тоно. Нет, не верю. Умирать, сгореть? Не рассказывайте сказок.
[Далее текст отсутствует.]
[Четвертый вариант]
Действующие лица:
Авс — художник.
Икл — архитектор.
Неда — жена Икла.
Тоно — богатый молодой человек.
Уна — натурщица.
Подруга Уны.
Крэг — офицер.
Женщина.
Пьяный солдат.
Сумасшедшая.
Действие I
Ателье Авса. Авс работает у мольберта. Уна в ленивой позе полулежит на диване. На ней черный купальный костюм.

Авс. Устала, Уна?
Уна. Нет.
Авс. Потерпи еще чуть-чуть. Сейчас сделаем перерыв.
Уна. Терплю.
Авс. Представляю, как тебе это надоело. В воскресный день, когда все веселятся, отдыхают...
Уна. Я же сказала, что терплю.
Авс. Вот и молодец.
Уна. Я думаю.
Авс. Зато вечером будешь развлекаться. Пойдешь в кино, в парк...
Уна. Как вам не надоест каждый раз говорить одно и то же?
Авс. Больше не буду. (Смеется, бросает кисть.) Хватит, отдохнем.

Уна идет за ширму и возвращается в платье. Авс садится на диван, закуривает.

Авс. Хорошо хоть, что сейчас лето, а то ты замерзла бы.
Уна. Не беспокойтесь за меня. (Садится на другой конец дивана.) Я не устала, мне не скучно и не холодно. И я сама знаю, как мне проводить воскресные вечера.
Авс. Не сердись.
Уна. И не думаю.
Авс. Что ты за последнее время стала какая-то... скучная?
Уна. Я всегда такая.
Авс. Вот и неправда.
Уна. Оставьте вы, ради бога, меня в покое. Какое вам дело до моих настроений? (Пауза.) Какие вы, мужчины, самодовольные животные!
Авс. Гм... Это что-то новое.
Уна. Нет, это безнадежно старое. Как мир.
Авс. Но когда ты умудрилась сделать это открытие?
Уна. За последнее время.
Авс. Понятно. Влюбилась и разочаровалась.
Уна. Да. Влюбилась. И сразу разочаровалась.
Авс. Не будешь влюбляться.
Уна. Постараюсь. (Пауза.) Взять, например, вас, Авс.
Авс. Меня?
Уна. Да.
Авс. Я — самодовольное животное?
Уна (смотрит ему в глаза). Одно из самых самодовольных.
Авс. Не может быть.
Уна. Я знаю вас уже почти три месяца — в домашней обстановке, если так можно выразиться. Академия не в счет. И мне кажется, что для вас в мире ничего не существует, кроме вас самих и ваших картин.
Авс. Неправда.
Уна. Нет, правда. И вы сами это знаете. Говорят, что вы были на фронте. Представить себе не могу.
Авс. По правде говоря, ничего особенного тут нет. На фронте были очень многие, в подавляющем большинстве мужчины... гм... самодовольные животные. Послушай, Уна, ты говоришь совсем не то, что думаешь.
Уна. Нет, то. (Отворачивается.)
Авс. Ну, пусть будет то. Хочешь какао?
Уна. Нет.
Авс. Вина? Фруктов?
Уна. Ничего я не хочу.

Пауза.

Авс. Положительно, сегодня ты не в духе.
Уна. Да. Я не в духе. Можно сказать вам откровенно?
Авс. Разумеется.
Уна. Я начинаю ненавидеть вас, Авс. Ненавидеть за то, что вы всегда довольны, за то, что вы никогда не бываете не в духе. За то, что на мои дерзости вы отвечаете снисходительной усмешечкой. За то, что вы... что вы видите во мне... в людях только натурщиков и не желаете видеть ничего другого. За то, что жизнь для вас слишком легка. Интересно, таким ли вы были там, на войне, перед лицом смерти?
Авс. Не знаю. Наверное, не таким. Не в этом дело. (Встает, подходит к мольберту.) Вот я пишу мою лучшую картину. Люди часами будут простаивать перед изображением прелестной девушки, восхищаясь юношеской чистотой и красотой ее тела...
Уна. Перестаньте.
Авс. Но я-то знаю, что у этой девушки часто нет денег на пару чулок, что только необходимость заработать несколько лишних долларов загнала ее в мое ателье...
Уна. Не надо об этом.
Авс. Сейчас кончаю. А что мне делать? Предложить девушке сотню долларов «на обзаведение» и получить в ответ оплеуху? Нет, Уна, ты несправедлива ко мне. Не так уж я безнадежен. Просто я не знаю, как сделать, чтобы у тебя, талантливой, но бедной студентки, всегда были чулки и чтобы ты избавилась от скушной необходимости видеть три раза в неделю мою самодовольную физиономию. И оттого, что я этого не знаю, я вовсе не собираюсь отказаться от... гм... от всех радостей жизни.
Уна. Странно было бы, если бы вы пошли на такую жертву. Но вы меня не поняли. Никто не ждет, чтобы Авс, известный художник Авс, занялся филантропией и облагодетельствовал бедную студентку.
Авс. Терпеть не могу филантропии! А чего же от меня ждут?
Уна. Ничего от вас не ждут. (Встает.)
Авс (тоже поднимается, негромко). Да, это все пустая болтовня. Главного ты не сказала, Уна. Все равно я знаю.
Уна (отшатывается). Нет!
Авс. Знаю.

Стук в дверь.

Авс. Войдите!

Входят Икл, Неда и Тоно.

Икл. Можно? Здорово, Авс.
Неда. Здравствуйте.
Тоно. Привет.
Авс. Входите, я вам рад. Оставьте всякий страх... Познакомьтесь — Уна, мой помощник.
Неда. Здравствуйте. Меня зовут Неда.
Тоно. Меня — Тоно. Очень приятно.
Икл. Я, кажется, видел вас где-то.
Уна. Весьма возможно. Я студентка вашего класса, господин Икл.
Икл. Ах... гм... простите, я забыл... такая память...

Все смеются.

Неда. Если бы ты хоть раз взглянул ей в лицо на своих лекциях, ты бы никогда не забыл ее. Но ты смотришь только в конспекты или в чертежи. Вы не поверите, Уна, он не знает в лицо ни одного из своих студентов.
Тоно. Что новенького, Авс? (Подходит к мольберту.) Ого! Черт подери, это здорово! Глядите-ка!

Неда и Икл подходят.

Неда. Чудесно! Вы красавица, Уна, но только Авс способен перенести так живую красоту на полотно.
Икл. Прелесть. Слушай, это на конкурс?
Авс. Не знаю еще.
Тоно. Покупаю. Пять тысяч, не сходя с места. Чек или наличными? (Лезет в боковой карман.)

Авс и Уна смотрят друг другу в глаза. Уна отворачивается.

Авс. Не продается.
Тоно. Как?
Авс. Не продается, толстосум. Это не для тебя.
Тоно. Брось. Ну, шесть тысяч. Идет?
Авс. Нет.
Тоно. Как знаешь. Больше никто не даст. Как бы она подошла к моей спальне! (Отступает от мольберта, смотрит с видом знатока.)
Уна. Я пойду, господин Авс.
Авс. Нет, посиди с нами.
Неда. Правда, куда вы спешите?
Тоно. Икл, а почему бы нам не взять ее с собой?
Икл. Картину?
Тоно. Нет. Уну.
Авс. Куда?
Икл. Мы, собственно, пришли по твою душу. Видишь ли... гм... как бы это... в общем, сегодня вечером в Артистическом собирается небольшая компания.
Неда. Твое присутствие просто необходимо.
Авс. Ладно. Но при одном условии.
Икл. Согласен.
Авс. Мы возьмем с собой Уну.
Тоно. О чем разговор!
Икл. Я сам хотел, так сказать...
Неда. Обязательно!
[Последние три строки объединены фигурной скобкой с ремаркой «Вместе».]
Уна. Нет, господа, спасибо, я не могу.
Тоно. Пустяки.
Неда. Слушайте, Уна, это будет двойное преступление, если вы не пойдете.
Икл. Вот именно... гм...
Неда. Во-первых, вы лишите нас удовольствия — и немалого, уверяю вас, — видеть вас в нашем обществе. Во-вторых, если вы откажетесь, то Авс тоже не пойдет. Правда, Авс?
Авс. Совершенно верно. Ведь ты поедешь с нами, Уна?
Уна. Я поеду... с вами.
Икл. Ну, вот и хорошо. Значит, решено. Сбор в одиннадцать вечера у нас. А теперь мы пойдем — нужно... гм... побывать, так сказать, еще кое-где. А картина чудесная.
Тоно. Может быть, передумаешь?
Авс. Нет.

Тоно выходит за Иклом, Неда задерживается в дверях.

Неда (вполголоса). Влюбился?

Авс пожимает плечами.

Неда. Бедная девочка! (Вздыхает.) Ну, до вечера. (Уходит.)
[Далее текст отсутствует.]
Будни
— Я думаю, мало кто по понедельникам вкушает за завтраком по обычным потребностям, — сказал Строгин, с отвращением ковыряя вилкой в рисовой каше.
— Смотря кто, — откликнулся Войтенко. — Вот капитан Сарамбаев, например...
Котов усмехнулся и покосился на соседа. Сарамбаев не расслышал или сделал вид, что не расслышал, аккуратно подобрал коркой хлеба подливку и потянулся за стаканом с чаем.
— Хорошо чайком горячим побаловаться, — пробормотал он, поймав на себе взгляд Котова. — Холодина такая, а напьешься чаю, и ничего... тепло.
— Правильно, товарищ Сарамбаев. — Строгин отодвинул тарелку. — Валюша, чаю!
По утрам в офицерской столовой не так шумно, как во время обеда. Виной ли тому сознание, что впереди целый рабочий день, или брезгливость, вызванная воспоминанием о вчерашнем вечере, или еще какие-нибудь причины, но за завтраком офицеры говорят негромко, мало и с некоторой долей въедливого ехидства. «Видишь ли, — сказал однажды Строгин своему другу и сожителю капитану Котову, — жизненный тонус нормального холостяка имеет минимум в момент пробуждения, затем начинает постепенно подниматься, достигает максимума между ужином и отходом ко сну, а ночью опять падает до нуля. В будни, конечно. По воскресеньям и субботам этот закон не действует».
Строгин допил чай и кивнул Котову. Они встали, надели шинели и направились к выходу. По дороге им попался Цевкин, маленький рыжий лейтенант из шифротдела.
— Сколько времени? — торопливо спросил он.
Цевкин всегда страшно боялся опоздать и всегда опаздывал.
— Пять минут девятого, краснолицый друг мой, — ответил Строгин. — Ты опять опоздал, рыжайший, и я лично попрошу Шустова наказать тебя.
— Не очень-то я его боялся, — буркнул Цевкин. — Ну... да пусти же... не лезь, Сашка, и так некогда...
Строгин выпустил его из своих объятий, дал ему «раза» под зад и с достоинством двинулся вслед за Котовым, поправляя на ходу очки.
В кабинете, очень большой, очень холодной и очень светлой комнате, не было еще никого, кроме писаря отделения связи Лаптева (или Лаптёва, как его называли обитатели кабинета), сидевшего на корточках у печки.
При появлении офицеров он поднялся:
— Здравия желаю.
— Привет тебе, Лаптёв. Что ты здесь возишься, Лаптёв? — спросил Строгин.
— Да вот, не разгорается никак.
— Значит, не будем раздеваться. Как ты думаешь, Костя?
Котов молча обметал снег с сапог.
— Решено. До обеда будем сидеть в шинелях, — сказал Строгин. — Но это не освобождает тебя, любезнейший Лаптёв, от обязанностей истопника. — Лаптев осклабился. — И если к обеду не будет тепло, мы семь раз сдерем с тебя по семь шкур, ясно?
Лаптев осклабился еще шире, и снова опустился на корточки, и снова поднялся, так как в кабинет вошел начальник разведки, подполковник Румянцев.
— Здорово, други, — он пожал руку сначала Котову, затем Строгину. — Здорово, Лаптёв. Опять у тебя холодина? Ох, дождешься ты когда-нибудь!
— Так что я сделаю, товарищ подполковник, когда дрова сырые?
— Делай, делай, что хочешь, чтоб тепло было. Какой же ты солдат, если печку растопить не можешь?
— Так я и то...
В приоткрытую дверь заглянул майор Баранов.
— Товарищ Строгин, можно вас на минуточку? — сказал он. — Здравия желаю, товарищ Румянцев, здравствуйте, товарищ Котов. С вашего разрешения, товарищ Румянцев, я хотел бы поговорить со старшим лейтенантом Строгиным. Недолго, минут на пять...
— Хоть на весь день, — махнул рукой Румянцев.
Строгин вышел в коридор. Баранов взял его за пуговицу на кителе, внимательно посмотрел на нее, затем сказал:
— Что бы вы сказали, товарищ Строгин, если бы партийная организация предложила вам провести занятия с женщинами?
— Что бы я сказал?
— Да, занятия на тему «Советская...»...
— Я бы сказал то, что сказали французы при Ватерлоо, когда Веллингтон предложил им сдаться.
— Как?
— Я бы сказал «мерде́».
— Что?
— «Мерде́», — объяснил Строгин. — По-французски значит «дерьмо». Никаких занятий проводить я не буду.
— Но почему? Почему? — Баранов отпустил пуговицу и вцепился в рукав Строгина.
— По разным причинам. Во-первых, я беспартийный. Вы, кажется, забыли это.
— Но... товарищ Строгин, партийная организация имеет право...
— Во-вторых, с женщинами, особенно с офицерскими женами, никаких занятий проводить не желаю.
— Почему?
— Так. Принципиально.
— Но партийная организация...
— Послушайте, товарищ майор, — Строгин в свою очередь взялся за пуговицу на гимнастерке Баранова. — У вас в организации около ста — ста! — офицеров. Неужели...
— Нет, нет, и слушать не хочу, товарищ Строгин. — Баранов даже махнул рукой. — Мы на бюро обсуждали этот вопрос и...
[Далее текст отсутствует.]
* * *
Алексея провожал генерал. Оба они были в штатском, и со стороны могло показаться, что это отец и сын — маленький полный старичок и высокий широкоплечий мужчина со спокойными усталыми глазами.
— Вот так, Алеша, — говорил генерал, снимая шляпу и вытирая платком блестящую лысину. — Поезжай, отдохни хорошенько.
Паровоз загудел.
— И уж извини меня, старика, напомню тебе, — заторопился генерал. — Осторожнее будь... и в дороге, и вообще... Ну, до свидания, — он подал руку. — Да, телеграммку-то не забудь отбить, как приедешь.
Алексей слегка улыбался, поглядывая то на его лицо со старческим малиновым румянцем, то на пеструю вокзальную толпу. «Поезд тронется — сейчас же спать», — думал он.
— Море там, в Ялте, солнце... ах, хорошо! Загорай, поправляйся, наберись сил... и снова за работу, Алеша.
— Я понимаю, — сказал Алексей.
* * *
В одно прекрасное майское воскресенье 195.. года глаза читателя «Эмптитаун Санди» с недоумением останавливались на небольшом объявлении, обрамленном затейливым изображением виноградных лоз вперемешку с цветами кувшинки.

Женщины и девушки!
Желающие продать красоту своего лица или красоту своего тела, равно как и красоту отдельных частей лица или тела — носа, глаз, губ, щек, шеи, рук, ног, талии, груди, — могут обратиться по адресу Годж-стрит 55, кв. 6.
Покупаю красоту!
За справками и с предложениями обращаться по адресу:
Эмптитаун, Годж-стрит 55, кв. 6.
Телефон А–22–13.

Читатель перевел глаза налево — реклама эмптитаунского гробовщика: «Каждый эмптитаунец может рассчитывать на похороны не менее пышные, чем похороны миллиардера». Справа красовалась фотография растрепанного молодого человека с очень огорченным выражением лица — «Я не выпил перед обедом соки-соки». Вверху — последняя строчка детективно-мистического рассказа: «Бронзовая, изъеденная тысячелетиями рукоятка ножа фараона торчала у него из груди». Внизу — номер страницы и: «Эмптитаун Санди», май 195.. № 18. Глаза читателя снова вернулись к странному объявлению: «Покупаю красоту!»
За последние годы эмптитаунцы, как и все американцы, привыкли к разного рода странностям и ужасам, ибо этим добром их усердно пичкали не только легкомысленные «Комиксы» и провинциальные еженедельники вроде «Эмптитаун Санди», но и солидные столичные журналы. Сообщалось о таинственных телеуправляемых снарядах, порхающих в благословенно-неприкосновенных небесах Собственной Страны Господа Бога («Летчик, принимавший участие в преследовании этих механических чудовищ, рассказал нашему корреспонденту...»), предлагалось немедленно обзавестись индивидуальным атомным убежищем («Гарантируется полная защита от радиации и высокой температуры, цена $ 2500»), описывалось привидение, явившееся на спиритическом сеансе доктора Гамса («На фотографии вы видите привидение в тот момент, когда оно отвечает на вопросы доктора о том, что нужно сделать для окончательного уничтожения коммунизма в нашей...»), обещалось научить вас, как стать счастливым («Всего за...»), объявлялось об изобретении бомб, способных разрушить мир в полторы минуты («Обладая таким оружием, мы можем и должны...»). Словом, странности и ужасы не были в диковинку эмптитаунскому обывателю. Он даже научился воспринимать их так, как будто они его и не касаются. Но объявление покупателя красоты сразу же вселило в него тревогу и недоумение. Что значит покупать красоту? Почем ее покупают? Для чего? Само скромное положение объявления — этакий крохотный скромный участочек чуть ли не в конце журнала, — совершенно не похожее на обычные объявления о странных и ужасных вещах, занимающие целые страницы, поражало эмптитаунца. Так обычно объявляют о том, что имеет практическое и непосредственное отношение к малым мира сего: о пилюлях от запора, о новом средстве против веснушек, о продаже недвижимости... Он отбросил журнал в сторону и тупо уставился в окно, за которым ослепительными желто-голубыми красками сиял майский день. [Далее текст отсутствует.]
Четвертое царство (На грани возможного)
Глава первая. Свинцовый цилиндр
Самолет лег на крыло и пошел вниз. Облака расступились, и стал виден остров — громадное пестрое ржаво-серое пятно на синей поверхности океана, окаймленное белым кружевом прибоя.
— Кажется, приехали наконец, — с облегчением сказал майор Соколов. — Слава богу, все кишки вымотала болтанка проклятая.
Капитан Олешко, согнув в дугу длинное неуклюжее туловище, приник лбом к холодному стеклу окна. Под самолетом быстро проносились крутые скалы и сопки, покрытые кое-где пятнами потемневшего от пыли снега, мрачные ущелья, безжизненные каменистые долины, тускло-зеленые участки зарослей курильской березы. Промелькнули разбросанные крыши поселка, несколько лодок у берега, потянулись и исчезли пунктирные линии старых японских траншей. Рев моторов вдруг стих. Олешко сморщился и затряс головой: заложило уши. Соколов засмеялся, показав знаками, что тоже ничего не слышит. В этот момент самолет мягко ударился колесами, подпрыгнул, снова ударился и, покачиваясь и слегка подскакивая, покатился по земле. Из пилотской кабины вышел полковник Крюков, сказал что-то. Олешко с трудом проглотил слюну, и сразу словно пробки вынули из ушей.
— Я спрашиваю, как самочувствие, — крикнул Крюков.
— Отлично, товарищ полковник, — ответил Олешко. — Оглох вот немного, но уже прошло.
Самолет развернулся, остановился, в последний раз неистово взревел моторами и смолк.
— Пошли, — сказал Крюков.
Один из летчиков побежал вперед раскрыть дверь и выкинуть лестницу. Офицеры взяли плащи и чемоданы и, разминая затекшие от трехчасового сидения ноги, двинулись к выходу. Внизу их встретил молодой сухощавый капитан-пограничник. Пока он рапортовал Крюкову о благополучии на вверенной ему, капитану, заставе, Олешко с любопытством огляделся. Они приземлились на старой взлетно-посадочной полосе, проложенной когда-то японцами между двумя невысокими холмиками. Бетон полосы потрескался и местами выкрошился, из трещин выбивались веселые травинки. На одном из холмов располагался домик со сложным антенным устройством на крыше. В стороне стоял облезлый, непривычно маленький самолет, по-видимому, японский.
— Познакомьтесь, товарищи, и поехали, — сказал полковник.
— Капитан Нелюдин, — отрекомендовался начальник заставы.
Соколов и Олешко назвали себя и пожали ему руку. Окутываясь тучами сизого дыма, подкатил потрепанный газик. Шофер, красивый плечистый сержант, выскочил и взялся было за чемоданы, но Нелюдин остановил его.
— Все все равно не поместимся, — сказал он. — Останьтесь с вещами, я пришлю за вами машину с Баевым.
— Далеко до заставы? — осведомился Соколов, залезая на заднее сиденье.
— Минут двадцать езды. Дорога очень скверная, а то бы за десять минут доехали.
Нелюдин не преувеличивал, дорога действительно была на редкость плохая. Газик, отчаянно дребезжа и фыркая, переползал с ухаба на ухаб. Когда аэродром скрылся за сопками и вокруг открылось изрытое поле, Крюков спросил:
— Как ваш задержанный?
— Умер, — виноватым голосом ответил капитан, напряженно вертя баранку.
Полковник даже подскочил от неожиданности. Олешко и Соколов переглянулись.
— Как умер? Когда?
— Сегодня утром, часа четыре назад.
— Так. — Полковник помолчал, раскачиваясь в такт тряске. — Зря, выходит, я сюда следователя с переводчиком тащил...
— Товарищ полковник, видели бы вы, в каком он был состоянии, когда мы его...
— У вас есть фельдшер, на худой конец врача из поселка могли пригласить.
— Врач и фельдшер всю ночь над ним колдовали. Так и не поняли, что с ним. Ранен в левую ногу, похоже — из пистолета, но ведь от этого не умирают.
— Выяснили, откуда он взялся?
— Выяснил. Выполз из тоннеля в сопке, где его нашли. Совсем рядом с заставой.
— Из какого тоннеля?
— Вроде шахты в скале, японцы вырыли. Здесь все такими шахтами изрыто. Целый подземный город. Ходы, переходы, колодцы... Лабиринт, одним словом.
Дорога пошла косогором, и машина сильно накренилась. Все невольно склонились в противоположную сторону, хватаясь друг за друга. Только Нелюдин продолжал править как ни в чем не бывало, видимо, простодушно радуясь, что начальство не очень сердито на него за смерть задержанного.
— Вот мы едем, а под нами, может быть, залы, склады, помещения разные, — говорил он.
— Может быть? Разве вы сами там не бывали? — спросил Соколов.
Нелюдин рассмеялся.
— Думаете, туда так просто попасть? Во-первых, мы, собственно, так и не знаем входы в это подземное царство. Замаскированы они замечательно. Вот, например, тот, у которого задержанного взяли. Сто раз мы там проходили и не заметили ничего. Только по следам и отыскали. Со стороны поглядеть — просто расщелина в скале... Во-вторых, многие входы японцы перед капитуляцией взорвали, обрушили. Чтобы пробраться в них, нужно их расчистить, раскопать завалы, да того и гляди в какую-нибудь ловушку попадешь...
— Что за ловушки? — с любопытством спросил Олешко.
Машина спустилась с сопки и покатила по более или менее сносному проселку. Впереди открылся вид на океан, показалась тесная кучка небольших строений.
— Есть у меня командир отделения сержант Новиков, бывший шахтер, — сказал Нелюдин. — Я поручил ему обследовать все известные тоннели и искать новые. Любопытно, да и для дела, безусловно, полезно. Он излазил все, что только можно, иногда по два дня проводил под землей. Раз в прошлом году, в мае, полез он со своим другом и напарником Костенкой в пещеру, что под Танковой сопкой. Это утес такой на западном берегу. Зашли они далеко, осматриваются. Новиков что-то замешкался. Костенко вперед пошел, светит фонариком, смотрит — дальше вода. Он думал, что лужа, ну и шагнул. И сразу с головой, только пузыри пошли. Там оказался не то колодец, не то штольня. Насилу Новиков его вытащил.
— А сам ты туда ходил? — спросил Крюков.
— В Танковую — нет. А вообще — ходил, конечно. Во многих тоннелях побывал. Жутко там, мрак, тишина, только вода с потолка капает. Идешь, идешь, словно в преисподнюю. Надо сказать, почти все шахты, входы в которые известны, оканчиваются тупиком. Либо завалом, либо колодцем с водой. Дальше не пройдешь.
— Думаешь, и этот новый тоннель тоже такой? — словно случайно обронил Крюков.
Нелюдин скосил на него глаза.
— Нет, этого я не думаю, — проговорил он. — Да вы не беспокойтесь, товарищ полковник, я возле него пост выставил.
— И не думаю беспокоиться. — Крюков зевнул, явно притворно, затем спросил: — А почему ты считаешь, что там целый город, склады и прочее?
— А как же? Вот, например, там, — Нелюдин ткнул пальцем в сторону гряды мрачных серо-желтых скал километрах в пяти от дороги, — торчит из-под земли обрывок толстого многожильного кабеля. Что за кабель? Куда он ведет? Где начинается? Да что далеко ходить... Два года назад было сильное землетрясение. Помните, наверное? Волна метров в пятнадцать высотой ударила в восточный берег, залила все низины. На другой день смотрим — валяются на берегу тюки с японским обмундированием. Откуда их вынесло? Ясно, под землей что-то есть.
Газик подкатил к группе одноэтажных домиков, окруженных оградой, и остановился у самого большого из них. Часовой у крыльца поприветствовал по-ефрейторски. Подбежал, придерживая кобуру, дежурный с рапортом.
— Веди к себе, — сказал полковник, вылезая из машины.
— Слушаюсь, товарищ полковник, — отозвался Нелюдин и торопливо приказал дежурному: — Найдите Баева, пусть съездит на аэродром за сержантом. Он там с вещами остался. Да напомни повару насчет обеда.
Кабинет начальника заставы оказался крохотной комнаткой с подслеповатым оконцем. Посередине стоял канцелярский стол, в углу этажерка с книгами и газетами, слева от стола на полу — железный ящик. Полковник уселся за стол, Соколов и Олешко — на принесенные дневальным табуреты, хозяин кабинета за недостатком места примостился на подоконнике.
— Карту, — приказал полковник.
Нелюдин нагнулся над железным ящиком, порылся в нем и развернул на столе стотысячную карту Кунашу.
— Покрупнее масштабом нет?
— Никак нет, товарищ полковник. — Нелюдин сокрушенно вздохнул. — Сколько раз комендатуру запрашивал — не присылают.
Крюков пробормотал что-то нелестное по адресу бюрократов на погранслужбе и вынул портсигар:
— Курите.
— Благодарю, товарищ полковник, бросил. Леденцы теперь сосу.
— Твое дело. Показывай, где входы в тоннели.
— Вот, товарищ полковник, красными кружочками отмечены. А вот этот — новый.
— Так это совсем рядом?
— Так точно. Километрах в трех отсюда. За речкой.
— Пост там поставил, говоришь?
— Поставил. Два человека.
— Значит, понимаешь?
Нелюдин спокойно ответил, слегка отстраняясь от клубов табачного дыма:
— Дело загадочное, товарищ полковник. Рисковать нам никак нельзя.
Крюков кивнул.
— Дело загадочное, что и говорить. Давайте разгадывать. Что нам известно? Вчера в полдень из-под земли, в двух шагах от заставы, выполз неизвестный. Он не пытался скрываться. Наоборот, он выл во весь голос, словно от страшной боли, и что-то выкрикивал на иностранном языке. У него была прострелена нога, он был слеп. Несмотря на все усилия местных светил медицины, он умер сегодня утром, поставив нас, пограничников, в весьма глупое положение. Так?
Все дипломатично промолчали.
— Ну-ка, покажи, что нашли у этого... покойника.
Нелюдин снова наклонился над ящиком.
— Так, ясно. Г-образный фонарь, «мэйд ин ЮЭсЭй», батарейка уже при последнем издыхании. Капитан, на сколько рассчитана такая батарейка?
— Часов на пятьдесят, по-моему.
— И по-моему, тоже. Значит...
— Нарушитель пробыл под землей не менее двух суток.
— Правильно. Финский нож, ну, это обыкновенно. Пистолета у него не было?
— Никак нет.
— А это что такое?
Офицеры с удивлением и любопытством рассматривали тяжелый металлический цилиндр величиной с граненый стакан. Цилиндр был совершенно гладкий, только вокруг дна виднелась едва заметная шероховатая полоска, словно дно было запаяно.
— Судя по всему... — Крюков взвесил цилиндр на ладони, поскреб его финским ножом, постучал по нему пальцем. — Судя по всему — свинец. Но что бы это могло быть? Мина?
— Если мина, то замедленного действия, — сказал Соколов. — Хотя, возможно, детонатор привязывают к ней снаружи.
— Но кто слыхал о минах в свинцовой оболочке? Странная штука. Больше на задержанном ничего не было?
— Никак нет. Я сам осмотрел всю одежду, прощупал каждый шов, распотрошил его ботинки — ничего. Да, еще пачка сигарет. Вот она.
— «Честерфилд», знаменитые... Потом отправим на экспертизу. Ну, ладно. Ни продуктов, ни огнестрельного оружия... Кстати, Нелюдин, это тебе принадлежала мысль, что нарушитель кричал по-английски?
— Так точно, — покраснев, сказал Нелюдин. — Я судил по произношению.
— Он кричал, по-видимому, от боли в раненой ноге? — спросил Соколов.
— Возможно, товарищ майор. К тому же, как говорил врач, он весь в ожогах.
— Тогда все понятно, — воскликнул Соколов. — Он имел неосторожность чиркнуть спичку в таком месте, где скопился какой-либо горючий газ, вроде рудничного. Взрывом этого газа он был обожжен и ослеплен.
Олешко с сомнением покачал головой.
— Я не специалист, конечно, — проговорил он, — но... ведь Кунашу — остров вулканический, не так ли?
— Да, — подтвердил Нелюдин. — Здесь даже горячее озеро в горах есть.
— Не знаю, но... недра вулканических районов не должны содержать горючих газов. Возможно, нарушитель обварился в горячем источнике... или попал под струю раскаленных вулканических паров...
— Которые заодно влепили ему пулю в ляжку, — нетерпеливо перебил полковник. — Давайте ближе к делу. Понятно, под землей с ним произошла какая-то неприятность. Но для нас гораздо важнее факт, что он там был не один. С каким заданием эти бандиты высадились на Кунашу? Сколько их? Какое отношение к их заданию имеет эта свинцовая коробка? Можно было бы вскрыть ее, вероятно, ее содержимое объяснило бы нам многое. Но лучше оставим это экспертам, а сами будем действовать нашими средствами.
— Надо бы исследовать новый тоннель, — сказал Нелюдин.
— Усилить наблюдение за побережьем и вызвать сторожевой корабль, — предложил Соколов. — За нарушителями должны прийти.
— Предупредить рыбаков в поселке, — добавил Олешко.
Полковник рассеянно-доброжелательно кивал головой. Затем вдруг сказал Нелюдину:
— Как у тебя с обедом? Готов?
— Давно готов, товарищ полковник. Разрешите распорядиться?
— Ступай, распоряжайся.
Начальник заставы вышел. Было слышно, как он позвал кого-то и забубнил вполголоса. Крюков с минуту прислушивался усмехаясь.
— Хороший офицер, этот Нелюдин, правда, товарищи? — сказал вдруг он.
— Ничего, — сдержанно отозвался Соколов, слегка пожимая плечами.
— Мне он понравился, — пробормотал с оттенком недоумения в голосе Олешко.
— Ну-ну, штабные крысы, не обижайтесь. — Полковник рассмеялся, провел рукой по лицу и снова стал серьезен. — Сторожевик выслан еще вчера, завтра будет здесь. Рыбаков Нелюдин поднял на прочес окрестностей поселка сразу, как только взяли нарушителя. Они теперь на круглые сутки у своих лайб сторожей ставят. И еще кое-что сделано. Нам остались пустяки: спуститься под землю и посмотреть, зачем туда полезли наши незваные гости. Теперь слушайте меня внимательно, товарищи офицеры. Есть данные, что японцы незадолго до войны с нами вели на Кунашу большие строительные работы. Сюда свозили тысячи китайцев, корейцев, англо-американских пленных, загоняли их под землю и, по-видимому, использовали их там до конца. Во всяком случае, ни один из них в живых не остался. Так что можно себе представить, какое огромное хозяйство лежит у нас под ногами. Предполагается, что строилась грандиозная база для новых подводных лодок с большим радиусом действия. Нам неизвестно, успели ли японцы создать эти лодки, но они возлагали на них последние надежды, и, весьма вероятно, господам американцам очень не поздоровилось бы, не прикрой мы вовремя эту лавочку. В общем, Нелюдин совершенно прав, толкуя о подземных складах, казармах и о прочих помещениях под землей. Не исключено, что задание наших гостей как-то связано с этой подземной крепостью. Словом, дело предстоит очень сложное и прошу отнестись к нему со всей ответственностью, как подобает советским офицерам-пограничникам. Не скрою, я предпочел бы сейчас иметь вместо вас двух офицеров, хорошо знакомых с оперативной работой, но... мы вынуждены торопиться. Ждать нам некогда. К исследованию нового тоннеля приступим сегодня же вечером. У меня все. Вопросы есть?
— Давно бы уже следовало заняться этим японским муравейником, — пробормотал Соколов. Полковник насмешливо прищурился.
— Можно подумать, что после войны нашему народу только и было дела, что копаться в брошенных противником крепостях. Разве крепость на Кунашу — единственная? Знаете, сколько это дело, если браться за него основательно, потребовало бы людей и средств?
Соколов пожал плечами:
— Много, разумеется.
— То-то, что много. Ну, все? А теперь — обедать и отдыхать.

После обеда, состоявшего из лососевой ухи и тушенки с рисом, полковник отправился с Нелюдиным в радиорубку для переговоров с отрядом, а Соколов и Олешко решили прогуляться перед сном. Молча спустились они к берегу и остановились на скользких, заросших тиной валунах у самой воды.
— Отлив, — сказал Олешко. — Тишина здесь какая, прислушайся. Только птицы кричат. А солнце сияет — глазам больно. И какое чистое небо!
— Это тебе повезло, — отозвался Соколов. — В позапрошлом году мы в это примерно время приезжали сюда для инспекторской проверки, так целый месяц солнца не видали. Туманы ужасные. В двух шагах ничего не видно. Проверку за неделю закончили, а потом полмесяца загорали, ждали летной погоды.
— Будем надеяться, что на этот раз бог нас не... Ох ты, черт, смотри-ка!
Слева, над уступом почти отвесной скалы, возвышался серый бетонный колпак японского дота. Прямоугольные черные провалы двух амбразур были обращены в сторону офицеров и, казалось, разглядывали их с мрачным упорством. Олешко поежился.
— Я даже испугался, знаешь ли. Оглянулся случайно, смотрю — уставился. Неприятное ощущение.
— Эх, ты, — рассмеялся Соколов, хлопая товарища по плечу. — Нервная барышня. А вообще правильно, неприятно. Похоже на огромный череп какой-то.
— Давай проберемся к нему, посмотрим, — предложил Олешко. — Никогда еще вблизи таких дотов не видел.
Майор хотел было удержать его, но, увидев, что тот карабкается вверх по скале, махнул рукой и последовал за ним. Через несколько минут оба, отдуваясь и отирая пот, остановились у одной из амбразур. Олешко согнулся и влез в нее до пояса.
— Темно и пусто, — послышался его голос, глухой, как из бочки. — А стены толстые, метр-полтора, наверное. Ага... — Он скорчился еще больше, дернулся, и его длинные ноги повисли в воздухе. — Теперь понимаю, как сюда приходили. В задней стене был вход, только теперь он завален.
— Скоро ты там? — сердито спросил майор. Олешко продолжал бормотать что-то, поворачиваясь с боку на бок. Тогда Соколов потерял терпение и выволок его за ноги наружу. — Налюбовался?
— Очень интересно. — Олешко поправил фуражку. — Какая махина, а защищать не сумели.
— Пошли, пора уже.
Когда они вернулись, полковник Крюков беседовал с двумя пограничниками — сержантом Новиковым и ефрейтором Костенко. По-видимому, Новиков только что рассказал о своих экспедициях в тоннели, и теперь Крюков расспрашивал его о способах ориентировки и о неожиданностях, которые могут встретиться в подземном лабиринте.
— Мелом знаки на стенах ставлю, товарищ полковник, — говорил сержант. — Камни кучкой или в линию укладываю. Как натолкнусь на поворот или разветвление, сразу знак рисую, стрелку, направленную к выходу. Перед вертикальной штольней, конечно, камней поперек тоннеля наложу, чтобы не свалиться туда ненароком в следующий раз.
— Спускаться в эти штольни ты не пробовал?
— Никак нет, товарищ полковник, не пробовал. Какие водой не залиты, у тех скобы для спуска поржавели, опасно на них полагаться. На веревке еще можно было бы, так это нужно туда идти впятером или вшестером. Да и веревки много надо. Штольни ведь очень глубокие. Камень туда бросишь — не слышно, как падает.
— Осталось в тоннелях что-нибудь от прежних хозяев? — спросил Соколов.
— От японцев? Осталось. Провода кое-где вдоль стен идут. В одной галерее узкоколейка проложена. Есть там и пошире помещения, как бы комнаты или залы, в них сохранились обломки столов, стульев. Правда, все это погнило от сырости.
— Радиоприемник нашли, — густым басом сказал Костенко и покраснел. — Весь, однако, покорежен. Японцы его перед побегом разбили, так я думаю.
— Как, по-вашему, что следует с собой взять для спуска под землю?
— Смотря на какое время, товарищ полковник.
— Скажем, на двое суток.
— Первым делом, конечно, запасных батареек, спички, свечи на всякий случай. Консервы и сухари, веревки побольше, если спускаться придется.
— Воды, однако, взять не мешает, — пробасил Костенко.
— Вы же говорили, что вода там со сводов капает. Даже, кажется, тонули.
— Он правильно говорит, товарищ полковник. Вода где капает, где нет, а в колодцах она не питьевая. Морская вода.
Крюков переглянулся с офицерами.
— Вероятно, некоторые тоннели соединены с океаном, — заметил Олешко. — Это, кстати, позволит определять, хотя бы приблизительно, высоту над уровнем моря. Удобно для ориентировки.
— Так. Еще что?
— Шинели нужно взять или ватники.
— Холодно там?
— Не то что холодно, а познабливает как-то.
— Ясно. Нелюдин!
— Слушаю, товарищ полковник.
— Заготовь по этому списку все на двенадцать человек. Выдели мне девять бойцов с карабинами, в том числе и этих двух, пусть сейчас же ложатся отдыхать. В восемь часов всех нас разбудить.
— Ясно, товарищ полковник. А я... а мне можно будет с вами?
— А кто на заставе останется, товарищ начальник? Учти, бездельничать тебе не придется. За тобой патрули по побережью. Чтобы и муха не проскочила. Людей у тебя маловато остается, и хлопот будет полон рот. Ну, всем спать. Покажи нам наши койки.
Олешко сидел на жестковатом соломенном матрасе, покрывающем скрипучий деревянный топчан, и стягивал сапоги, когда в кабинете начальника заставы за фанерной перегородкой задребезжал телефон.
— Нелюдин слушает. Так, докладывайте... Что? Четыре? Немедленно доставить, да. Впрочем, нет. Я сейчас сам буду. Ждите меня там, ничего не трогайте.
Нелюдин вошел в спальню спокойный, сосредоточенный и немного бледный. Он отдал честь и доложил:
— Товарищ полковник, третий патруль с восточного берега доносит, что им обнаружены спрятанные под камнями четыре водолазные маски с кислородными баллонами. Разрешите отбыть туда для осмотра?
Полковник крякнул, сел на топчане и достал из-под подушки портсигар.
— Хотел бы я знать, — медленно проговорил он, — что собой представляет этот свинцовый цилиндр.
Глава вторая. Красный газ
Даже ребенком Чарльз Хилл не боялся темноты, он не мог даже представить себе, как можно бояться просто из-за того, что нет света. Более того, по роду своей деятельности он всегда предпочитал свету тьму. Диверсант, разведчик-профессионал — ночное животное. Свет слишком часто был врагом Чарльза Хилла, а тьма всегда была его верным союзником. Но здесь, в катакомбах Кунашу, он понял, что, в сущности, никогда не знал, что такое настоящая тьма. Плотная, непроглядная, она давила на мозг, искажала нормальные представления о действительности, вызывала в сознании странные фантастические образы. Время от времени это становилось нестерпимым, и, чтобы не видеть тьмы, приходилось изо всех сил жмурить глаза — тогда вспыхивали и расплывались белесые световые пятна и этот воображаемый свет доставлял минутное облегчение. Тьма была спрессована миллионами тонн гранита, нависшими над головой, она сжималась и грозила расплющить в лепешку, но стоило пошевелиться, выпрямить затекшее тело, и она мгновенно превращалась в абсолютный вакуум, оставляя измученного человека в непостижимом пустом пространстве.
Хилл чувствовал, что испытал бы громадное наслаждение от созерцания светящегося циферблата часов или компаса. Но и единственные в группе часы, и единственный компас унес с собой японец. Сколько времени прошло с тех пор, как он остался один? Десять часов? Двадцать? Двое суток? И сколько времени ему еще придется так сидеть, считая удары редких капель, падающих где-то неподалеку? Он не испытывал ни голода, ни жажды, ни сонливости, но чувствовал, что в такой обстановке это ничего не значит. Ему казалось, что наверху, на поверхности, могли пройти месяцы и годы, а здесь время словно остановилось и у человеческого организма не осталось никаких потребностей, кроме неистовой жажды света. А что, если время и вправду остановилось? Что, если японец заблудился? Если его поймали? Чарльз Хилл вытер со лба обильно выступивший холодный пот. Нет, об этом и думать не стоит. Хорошо бы зажечь фонарик хоть на минуту. Но, во-первых, последняя батарейка и так уже на исходе, во-вторых, японец категорически запретил зажигать свет. Он даже отобрал у Хилла спички. Хилл мысленно поблагодарил бога за то, что не курит. Все-таки этот Сунагава — порядочная скотина. Как только они выползли на проклятый берег проклятого острова, он безо всяких разговоров взял командование в группе в свои руки. Хиллу пришлось покорно проглотить эту пилюлю: от японца зависел весь успех операции. По сути дела, Хилл так и не понял толком, какое задание поручено его группе. Истинную цель знал только Сунагава. Шеф объяснил, что нужно отыскать месторождение какой-то особой плесени, которая водится исключительно на этом Кунашу, и доставить образец в Штаты. Экспедиция за плесенью? Пожалуйста! Хоть за окурками. Хиллу не было до этого никакого дела. Ему хорошо платили, и больше он ничего не хотел знать. Чем меньше знать, тем лучше. Зачем ему заботиться о том, о чем должен заботиться японец? А японец этот — бестия, себе на уме, с ним нужно держать ухо востро. Чтобы отвлечься, Хилл стал вспоминать, как он впервые встретился с Сунагава.
Это было всего две недели назад в Сан-Франциско. Утром его разбудил телефонный звонок. После вчерашней попойки, от которой горело во рту, тошнило под ложечкой и трещала голова, просыпаться страшно не хотелось. Но телефон продолжал настойчиво звонить. Чертыхаясь, Хилл спустил ноги с постели, с отвращением взглянул на рыжую голову любовницы, зарывшуюся в подушки, и поднял трубку. Голос шефа сразу привел его в себя. Шеф приказал ему зайти к двенадцати часам.
— В офис, сэр?
— Нет, ко мне в сортир. Не будь идиотом, Чарли. Без опоздания, ровно к двенадцати. Пропуск на тебя заказан.
— Слушаю, сэр.
Вешая трубку, Хилл уже знал, что веселому беззаботному житью пришел конец. И пора бы уже. Деньги, полученные за работу у корейцев, кончались. Хиллу даже стало весело. Он бросил в рот облатку филопона, чтобы встряхнуться, и отправился в ванную.
Когда он вошел в кабинет шефа, там уже сидел маленький японец в роговых очках. Хилл подумал было, что секретарь пропустил его по ошибке, потому что не в обычаях шефа было принимать сразу двух посетителей. Но японец встал, поклонился и оскалил большие редкие зубы, а шеф дружелюбно сказал:
— Входите, входите, Хилл. Знакомьтесь, мистер Сунагава, мистер Хилл. Прошу садиться.
Как всегда, он перешел прямо к делу. Предположения Хилла оправдались: предстояла важная и не совсем обычная операция. На этот раз речь шла не о широкой диверсии в странах Дальнего Востока, не об убийстве видных политических деятелей и не о натравливании полудиких кочевников на мирных крестьян.
— Вы высадитесь на Кунашу, есть такой островок у русских на Тихом океане, там мистер Сунагава проведет вас в подземную крепость, выстроенную его соотечественниками перед капитуляцией. Мистер Сунагава прекрасно знает это место, в свое время он прослужил там несколько лет. Не правда ли, мистер Сунагава?
Японец поклонился и снова оскалил зубы.
— Там вы найдете... — Шеф замялся и вопросительно взглянул на японца. — Одним словом, ваша роль — обеспечить действия мистера Сунагава. Он сам сделает все, что требуется, вы же будете его охранять и, если потребуется, помогать ему. Успех операции будет оцениваться по тому, как выполнит свое задание мистер Сунагава. Понятно?
Хилл поморщился.
— Я предпочел бы не иметь дела с русскими, — пробормотал он. — Особенно с пограничниками.
— Разумеется, — насмешливо сказал шеф. — Гораздо проще в полной безопасности таскаться по Южной Корее и натравливать пьяных громил на учителей и рабочих. Вы безбожно разленились, Чарли, и мне это не нравится. Не рекомендую в дальнейшем ставить меня в известность о том, что вы предпочитаете и чего вам не хотелось бы.
— О'кэй, сэр, — поспешно согласился Хилл. — Я же не увиливаю. Вы меня неправильно поняли. Я хотел только сказать...
— Относительно гонорара? Можете не беспокоиться. Вы знаете, сколько платят работникам, занятым в России.
Хилл облизнулся и осклабился. Оскалил зубы и японец.
— Теперь вот что, — продолжал шеф. — С вами по просьбе мистера Сунагава пойдут еще два человека. Подберите себе сами из нынешнего выпуска.
— Я бы взял Берга и Штрассена, если позволите, сэр.
— Идет. Нет, погодите. Штрассен мне нужен. И вообще... — Тут шеф помедлил и бросил на Хилла один из тех взглядов, какие без слов понимают опытные, давно с ним связанные разведчики. — Было бы удобнее, если бы вы не старались выбирать из самых лучших.
— По... понятно, сэр. — В глотке у Хилла внезапно запершило, и он до слез закашлялся. Шеф улыбнулся одними губами.
— Вам следует беречь здоровье, Чарли.
— Ничего, сэр. Благодарю вас. Я хотел только заметить, что, может быть, проще было бы провести эту операцию нам вдвоем с мистером... э-э...
— Сунагава, — подсказал японец.
— Да, вдвоем с мистером Сунагава. Два человека — это не четыре, легче высадиться, легче прятаться... Ведь чем меньше группа, тем...
— Как хорошо вы знаете арифметику, Чарли, — снова усмехнулся шеф. — Не забыли даже, что два — это не четыре.
— С вашего разрешения, мистер Хилл... — вкрадчиво сказал на превосходном английском языке Сунагава. — Дело в том, что если мы пойдем вдвоем, то одному из нас — и это будете вы — придется остаться там навсегда.
— Понятно, — упавшим голосом сказал Хилл.
— Вот и отлично. Теперь о снаряжении, Чарли. С собой возьмете карманные фонари с двумя комплектами батареек, финские ножи, один пистолет...
— Всего один пистолет, сэр? — Хилл в изумлении воззрился на шефа.
— Два, — сказал Сунагава. — Прошу прощения, сэр.
— Ладно, два пистолета, по две обоймы к ним, часы, компас и на несколько дней продовольствия. И самое главное — вот это.
И шеф положил руку на предметы, лежавшие перед ним на столе, на которые Хилл раньше не обратил внимания. Две небольшие банки из серого металла с плотно завинченными крышками.
— Это не мины, Чарли, не гранаты и вообще не оружие. Но открывать их и ковыряться внутри нельзя. Их откроют в нужном месте в нужный момент, снова закроют, и вы привезете их ко мне, в этот кабинет и поставите на этот самый стол вот сюда.
— С вашего разрешения, сэр, — после минутной паузы сказал Сунагава. — Я бы все же хотел, чтобы мистер Хилл знал, хотя бы в самых общих чертах, о целях нашей операции.
Шеф пожал плечами.
— Возможно, вы и правы. Считайте себя участником научной экспедиции, Чарльз Хилл. В подземельях острова Кунашу водится единственная в своем роде плесень, и вы должны доставить мне несколько кусочков, лоскутков, ломтиков или как их там. Причем, заметьте, Чарли, доставить ее можно только в этих банках. В этом смысле просьба мистера Сунагава поставить вас в известность о конкретных целях предприятия представляется мне вполне законной. Вы должны усвоить, что без этих банок предприятие теряет всякий смысл. Поэтому берегите их как зеницу ока. Можете терять ноги, руки, голову, но банки должны быть сохранены.
Шеф достал из стола бутылку и три стакана. Разговор был окончен.
Вскоре после этого... Перелет через океан в компании с неразговорчивым японцем и двумя обреченными партнерами — весьма посредственными типами, с точки зрения разведчика. Несколько дней в Токио, переговоры с начальником агентурного отдела штаба оккупационных войск. Снова перелет, на этот раз короткий, в Хакодатэ. Выход в море на катере. Пересадка на подводную лодку. Несколько суток в подводной лодке — вонь масла и разогретого металла, монотонный гул моторов. Затем обмен традиционным рукопожатием с капитаном и небольшой, но тяжелый переход по морскому дну. Наконец — мертвая давящая тьма подземелья.
Сколько прошло времени? Сутки? Неделя? Профессия приучила Хилла к терпению, но, по-видимому, и терпению матерого разведчика может прийти конец. Он решительно поднялся и потянулся до хруста в костях. Сейчас он зажжет фонарь, будь оно все проклято. В конце концов, ему нужно подкрепиться, съесть хотя бы кусочек пеммикана, а рыться в мешке без света он не может. И в этот момент Сунагава вернулся. Он появился совсем не с той стороны, куда ушел. Сначала во тьме промелькнули светлые блики, и Хилл подумал было, что это галлюцинация. Но тьма стала редеть, понемногу стали видны очертания предметов и, наконец, послышались торопливые шаги. Хилл на всякий случай лег ничком и вынул пистолет. Внезапно в глаза ему брызнула молния. Он невольно вскрикнул от острой боли и закрылся рукой.
— Отвернитесь в сторону, привыкайте к свету постепенно, мистер Хилл, — услышал он странно напряженный голос японца. — Простите, нечаянно осветил ваше лицо.
Японец тяжело дышал, фонарь дрожал в его руке, беспорядочно бросая яркий круг на влажные стены тоннеля.
— Вы... один? — осведомился Чарли, все еще прикрывая глаза ладонью.
— Один, — не сразу отозвался Сунагава и быстро заговорил: — Произошла катастрофа. Нужно действовать скорее. Где мешок? Глоток вина и... Их накрыло. Я сам едва спасся. Где у вас уложено вино? А, вот...
Ошеломленный Хилл услышал, как он жадно глотает.
— Да что же произошло, черт побери? — тревожно спросил он, открывая наконец глаза. — Кто их накрыл? Русские? За вами гнались русские?
Он осекся. Лицо японца было страшно. Щеки, покрытые щетиной, ввалились, мокрый рот был раскрыт, глаза блуждали.
— Они оба погибли, их накрыло, — с трудом выговорил Сунагава, сжимая бутылку костлявыми пальцами.
— Чем накрыло?
— Ака-гасу, конечно. — Японец перевел дух и вытер рот рукавом. — Красным газом. Сначала все шло хорошо. Правда, часть старых тоннелей обрушилась и нам пришлось сделать изрядный крюк, но все же мы вышли к шахте, которая привела нас к гнезду красного газа.
Хилл подумал, что японец сошел с ума. Он поспешно отодвинулся.
— Какой красный газ? Что вы мелете, Сунагава-сан?
— Успокойтесь, мистер Хилл. — Японец, видимо, пришел в себя, и в голосе его зазвучали обычные приторно-любезные нотки. — Я имею в виду цель нашей операции. То, что шеф называл плесенью. Красный газ.
Хилл опустился на корточки.
— Ладно, пусть будет красный газ. Дальше!
— Я приказал обоим болванам открыть банки и спуститься в яму. Они испугались. Правда, зрелище не из приятных. Кроме того, они еще переживали то, что видели на пути. Но я не считал себя вправе терять время, один из фонарей уже потух, другой едва горел. Свой фонарь мне расходовать не хотелось. Я вынул пистолет. Тогда они под моим руководством открыли банки и полезли вниз. И в эту минуту пленка вдруг вспучилась и накрыла их с головой. Они завопили от ужаса, бедняги, и стали карабкаться назад. Больше всего я боялся, чтобы они не выронили банки. Но тогда этого не случилось. Когда они вылезли, клочья светящейся слизи развевались вокруг них, как волшебные украшения. Я убедился, что банки полны, и приказал закрыть и запаять их. Пока они занимались этим, я стоял поодаль и думал, как поступить дальше. Я приказал тщательно обтереть банки сверху. И тут у них начались первые приступы. Оба затряслись, как в лихорадке. На мне лежал долг милосердия, я обязан был избавить их от страшных мучений. Я подошел ближе и выстрелил в голову тому, который выше ростом, помните? Но я промахнулся, и он бросился на меня. Я еще успел заметить, как его банка полетела в яму. Мы боролись на самом краю, а другой идиот бестолково прыгал вокруг, размахивая руками. Через плечо противника я увидел, что красный газ стал светиться ярче, и я знал, что последует через несколько минут. На поверхности пленки уже образовалась воронка, затем отросток. Отчаяние придало мне силы. Я оторвал противника от себя и сбросил его туда... вниз.
Сунагава замолк, опустив голову на руки.
— Дальше, дальше, — торопил Хилл, трясясь от нетерпения. — Вы, конечно, овладели второй банкой...
Он еще многого не понимал в рассказе японца, но воображение подсказывало ему то, на что не хватало здравого смысла.
— Мы бросились в разные стороны, я и тот, со второй банкой. Я еще успел несколько раз выстрелить ему вслед. И сейчас же волна красного газа разделила нас. Я выронил пистолет и побежал, слыша за спиной, как выл от боли и ужаса тот, второй. Но мне надо было спасаться самому.
— Значит... значит, все пропало? Обе банки потеряны?
Японец не ответил. Хилл в бешенстве ударил кулаком по колену.
— Ведь шеф с нас шкуру спустит, вы понимаете или нет? Теперь нам лучше идти прямо в лапы к русским или сдохнуть здесь! Что вы наделали, желтая макака? Джап проклятый! Угробил двух ребят ни за грош! Да за это... — Он выхватил пистолет и взвел курок.
Тогда Сунагава встал и спокойно сказал:
— Не надо волноваться, мистер Хилл. Еще не все потеряно. Я просто немного устал, и это произвело на вас дурное впечатление. Кроме того, я совсем забыл, что вы не все знаете. Давайте решим, что нам делать. Отдыхать мне, конечно, не придется. Нам необходимо немедленно отправиться на поиски нашего сбежавшего друга. Далеко он уйти не мог, я знаю свой красный газ. Мы найдем труп где-нибудь в окрестностях гнезда, и все будет в порядке. Если же не найдем...
— Тогда я заставлю вас спуститься в яму и отыскать банку, которую вы уронили, — сквозь зубы произнес Хилл, опуская пистолет и ставя его на предохранитель. — И не вздумайте пытаться бежать от меня. Вы пойдете впереди с фонарем и мешком. Впрочем, нет, мешок я понесу сам. Мне нужно, чтобы ваша спина была открыта...
— С вашего разрешения, — невозмутимо продолжал японец, — если мы не найдем нашего друга, тогда вернемся к гнезду и бросим жребий, кому лезть за банкой. Как вы совершенно справедливо изволили заметить, нам нельзя вернуться к шефу с пустыми руками. Но зачем нам гибнуть обоим? Застрелив меня, вы не выберетесь отсюда. Без вас же я теряю последний шанс на успех предприятия. Почему бы нам не заключить полюбовную сделку? Кстати, давайте спешить. До прихода подводной лодки осталось всего... — Он взглянул на часы. — Всего около тридцати часов.
Они двинулись в путь так, как потребовал Хилл: впереди японец с фонарем, сзади, в пяти шагах от него, — американец с мешком за плечами и пистолетом за поясом. Они шли через бесконечные коридоры, то узкие, как траншеи, то широкие, как улицы, поднимались и спускались по шатким лестницам, миновали несколько помещений, заставленных ржавыми механизмами, заваленных штабелями тюков и ящиков. Справа и слева попадались низкие дверцы, одна из них была раскрыта, и луч фонарика выхватил на мгновение из тьмы груду костей, облепленную истлевшими лохмотьями. Раз Сунагава остановился, подумал немного и повернул назад. Затем пришлось перелезать через обвалившиеся с потолка пласты камня. Кое-где вдоль тоннелей беззвучно струились ручейки, неподвижно темнела затхлая, с тяжелым запахом вода. Через час японец предложил передохнуть. Они присели у стены, выпили по глотку вина и поели сухарей с мясными консервами.
— Здесь мы примерно на двадцать метров ниже уровня океана, — сказал Сунагава. — Пройдет несколько десятков лет, все придет в запустение и разрушится. А сколько труда и жизней вложено в эту работу!
Хилл был подавлен и изумлен грандиозностью колоссального лабиринта в толще гранитного массива, но разговаривать ему не хотелось. Он только пробурчал насмешливо:
— Вчуже жалко становится...
— Я все же надеюсь, что с помощью Америки Япония вернется сюда.
— Ну уж дудки! Полагаю, Америка и сама сможет управиться с этим хозяйством. Как вы думаете, мистер Сунагава?
Японец внимательно поглядел на него и молча поднялся. Снова потянулись тоннели. Скоро американец заметил, что они идут под уклон. Покатость пола, вначале неприметная, становилась круче, и через четверть часа начали попадаться широкие ступеньки, грубо выбитые в камне. Отделка стен и свода тоже была здесь грубой, словно сделанной наспех. На пути попадались большие кучи щебня, валялись забытые кирки и тачки, какие-то полусгнившие доски. Хилл стал спотыкаться, один раз даже упал, налетев на брошенные посередине тоннеля носилки. Тогда он достал свой фонарь. Японец даже не обернулся. Теперь идти было легче. И все же Хилл чувствовал себя очень скверно. Он не заметил, когда появилось болезненное ощущение в груди и в висках, но теперь оно разрослось и заполнило все его существо. Дышать стало тяжело, пот заливал глаза, мешок за плечами превратился в слиток чугуна. Силуэт японца впереди то необыкновенно увеличивался, закрывая все поле зрения, то исчезал совсем. Мрак исчез, все вокруг заполнилось тусклым фосфорическим сиянием. Внезапно что-то мерзкое, липкое, отвратительно пахнущее вязко мазнуло его по щеке. Он закричал, закрыл глаза и сел на пол. Сунагава вернулся и, прерывисто, с всхлипом дыша, стал возле него. Несколько минут они молчали.
— Это его эманации, — сказал наконец японец.
Хилл открыл глаза и увидел над собой его блестящее от пота лицо. Вокруг по-прежнему царил непроглядный мрак, только слабо двигались по своду блики, отраженные от фонаря в руке Сунагава водой под его ногами. Сверху свисали какие-то длинные растрепанные лоскуты.
— Мне показалось, — неуверенно пробормотал Хилл, — что кто-то...
Японец прервал его.
— Вам дурно? Это пройдет. Это всего лишь эманации ака-гасу. Мы уже близко. Где ваш фонарь?
Хилл беспомощно огляделся.
— Потерял... Выронил где-то...
— Это очень плохо. Нужно найти. Идите и ищите.
Американец не нашел в себе сил возражать. Он с трудом поднялся на ноги и потащился назад. К счастью, фонарь не потух и оказался недалеко. Когда Хилл вернулся, Сунагава отобрал у него и фонарь, и пистолет.
— Так вам будет легче, мистер Хилл, — оскалив зубы, сказал он.
В этот момент американец вновь ощутил на лице омерзительное прикосновение. По-видимому, это был один из тех лоскутов, что гроздьями висели под сводами. Сунагава поднял фонарь, и американец увидел то, чего не замечал раньше. Своды и стены были покрыты толстым слоем странной белесой растительности. Ни разу в жизни ему не приходилось видеть что-либо подобное. Полутораметровые нитчатые ростки сплетались в тяжелые, неподвижно висящие фестоны, заполняющие всю верхнюю часть тоннеля. От них шел густой гнилостный запах. Хилл судорожно вцепился в руку японца.
— Что это? — прошептал он.
— Это плесень, — отозвался тот. — Всего лишь плесень. Здесь побывал красный газ. А вот...
Луч фонаря скользнул ниже. Яркий световой круг лег на продолговатое влажное тело, которое Хилл принял сначала за большой булыжник.
— Газ дает жизнь плесени, а плесень — вот этим. Их много здесь.
Исполинская улитка медленно двинулась, оставляя за собой темный след. Хилл стиснул зубы.
— Пойдемте, — хрипло сказал он.
Последующие несколько часов американец провел как в бреду. Сунагава вел его по узким, забитым холодной жижей коридорам, заглядывал в низкие вонючие норы, заставлял карабкаться через груды осклизлых бетонных плит. Они брели по пояс в воде, пробирались через жуткие заросли плесени, останавливались передохнуть в пыльных тоннелях. Время от времени японец приказывал Хиллу кричать, и тогда болезненный вопль американца будил во мраке гулкое раскатистое эхо. Все было напрасно. Того, с драгоценной банкой, нигде не было. Наконец Сунагава остановился.
— С вашего разрешения, мистер Хилл, — устало сказал он. — По-видимому, худшие мои опасения оправдались. Наш друг попал не в нижнюю, а в верхнюю галерею.
— Значит... Нужно искать его не здесь?
— Боюсь, что его вообще бесполезно теперь искать. Верхняя галерея с одной стороны взорвана, с другой — упирается в «Большой Лифт Оцу». Это вертикальный ход, соединяющий все четыре этажа крепости. И если он добрался до этого хода, то...
— Он вышел на поверхность?
— Скорее всего — да. Я надеялся, что он сорвался и разбился вдребезги. Но видите, его здесь нет... — Световой круг скользнул по полу, выхватывая из темноты обломки гранита, мусор, почерневшие доски.
— Значит, он там.
Над их головами зиял широкий квадратный провал. Луч фонаря терялся в нем. Они находились как бы на дне громадной трубы.
— Куда он мог выйти?
— Через второй ход, там строились позиции для береговой батареи. В двух-трех километрах от пограничной заставы, с вашего разрешения.
Хилл выругался и в изнеможении опустился на камень.
— Возможно, они его уже...
— Вполне возможно. Правда, вряд ли он будет способен рассказать им что-либо, но банка... банка для нас потеряна.
— Что же нам делать?
— Найти другую банку. В нашем распоряжении еще около суток. Пойдемте.
— Куда?
— К гнезду.
— Не пойду.
— Вы отказываетесь выполнить задание? Что скажет шеф?
— Плевать мне на шефа. Я хочу жить.
Сунагава шумно вздохнул, и в свете фонаря Хилл увидел направленный ему в грудь ствол пистолета. Он с проклятием поднялся.
— Ладно, идите вперед.
— Я очень извиняюсь, но теперь впереди придется идти вам. Я вас буду направлять.
В течение получаса они шли молча. Вдруг Сунагава сказал:
— Прошу вас остановиться на минуту. Взгляните сюда. Здесь, вот этот тоннель, — аварийный проход в верхнюю галерею. Наш друг бежал именно сюда. А здесь... не бойтесь, подойдите ближе.
Они стояли на пороге тесной каморки. Тяжелая железная дверь ее была раскрыта настежь. В глубине ее Хилл увидел большое металлическое колесо, укрепленное горизонтально на подставке, похожей на этажерку. Толстая ось колеса уходила в пол.
— Известно ли вам, что это такое, мистер Хилл?
Хилл покачал головой. Тогда японец торжественно произнес:
— Если повернуть это колесо десяток-другой раз, под нами поднимутся шлюзы, океан хлынет в подземную крепость. Мы успели в свое время сделать это только с западным ее сектором. Русские ворвались на остров слишком неожиданно. Нам едва удалось вывезти в море и утопить ненужных свидетелей. Но теперь... Тот из нас, кто будет возвращаться с банкой назад, к «Лифту Оцу», возьмет на себя эту обязанность. Красный газ не должен попасть в руки большевиков. Несколько десятков оборотов справа налево. И — бегом по аварийному ходу. Запомните, мистер Хилл?
Американец не ответил. Они двинулись дальше, путь снова пошел под уклон, и снова бешено забилась кровь в висках, сперло дыхание. Снова бред наяву, заросли плесени, гнусные гады, застывшие на полу и на стенах. Хиллу показалось, что еще несколько шагов, и он упадет. И в этот момент Сунагава окликнул его и выключил фонарь.
— Смотрите.
Далеко впереди мерцало пятно кровавого света. Хилл инстинктивно подался назад и наткнулся на японца. Тот, толкнув его в спину пистолетом, резко скомандовал:
— Вперед!
Они медленно приближались к краю тоннеля. Багровое пятно увеличивалось, делалось ярче, мерцало сильнее. Наконец, американец сделал последние шаги, вцепился в иззубренный край скалы и замер, остолбенев от изумления.
Сразу за тоннелем открывалась пустота, заполненная кровавым светящимся туманом. Казалось, не было пределов этой пустоте, ибо не было видно ни стен, ни сводов, которые ее ограничивали. А внизу беззвучно кипела и пузырилась странная багровая масса. Она напоминала густое забродившее тесто и в то же время производила впечатление чего-то легкого, почти воздушного, чему только вязкость не дает оторваться от земли. И казалось, что этот студень покрыт тонкой, но плотной пленкой, которую он может сколько угодно растягивать, но не прорвать. Под ней вздувались пузыри, образовывались углубления, пробегала конвульсивная дрожь, и это наводило на мысль о неведомых силах, сталкивающихся и борющихся в глубине.
Хилл, словно завороженный, смотрел на невиданное зрелище, шепча про себя:
— Господи, что же это? Господи, что это такое?
Его вывел из оцепенения голос японца:
— Это и есть красный газ, мистер Хилл. Там, внизу, наша банка. Пора бросать жребий, времени у нас мало.
Глава третья. Необычайное кладбище
Олешко не спалось. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, он поднялся с нудно скрипевшего топчана, оделся и вышел. Было около шести часов. С океана дул легкий свежий ветерок, принося неповторимые запахи бескрайних просторов соленой воды. Над островом царила тишина — не было слышно ни птиц, ни насекомых, ни шелеста ветвей. Шагах в двадцати от казармы, у ворот, неторопливо прохаживался часовой. Олешко присел на лавочку у крыльца перед вкопанной в землю железной бочкой, на дне которой валялись окурки. «На земле покой, во человецах благоволение», — почему-то вспомнилось ему. Он чуть не рассмеялся вслух. Благоволение! А вот трое этих самых «человец» бродят сейчас где-то у него под ногами по пустынным темным пещерам и творят свое неизвестное, но, несомненно, отнюдь не доброе дело. Он снова подумал о предстоящей операции и постарался представить себе, как все произойдет. Они настигнут нарушителей, загонят их в тупик, как крыс, и заставят сдаться. Возможно, будет погоня, перестрелка... Бой в катакомбах. Кажется, это у Катаева, «За власть Советов». И, возможно, именно он, Олешко, решит судьбу боя, пусть тогда вспомнит полковник свои слова об офицерах, хорошо знакомых с оперативной работой... Фу, как стыдно! Размечтался, как мальчишка. Это в тридцать-то лет! Нет, жена права, он неисправимый романтик. А ведь дело серьезное, пахнет кровью. По всему видно, что крысы будут кусаться. Ну что же, он никого не заставит краснеть за себя. Капитану Олешко не пришлось участвовать ни в боях с немцами, ни в боях с японцами, в него никогда не стреляли, и врагов он видел только пленными. Это очень удручало его, и он всегда испытывал чувство стыда и какой-то вины перед своими прошедшими через горнило войны товарищами и начальниками. Может быть, именно поэтому предстоящее дело казалось ему не тяжелой черной работой, как оно представлялось полковнику и Соколову, а чем-то средним между праздником и экзаменом. Только бы не сплоховать. Да, жена права, он, пожалуй, романтик. Но где, черт возьми, сказано, что это плохо?
Дверь стукнула, и на крыльцо вышел Новиков. Увидев его, часовой хотел что-то сказать, но, покосившись на незнакомого приезжего капитана, отвернулся и с прежним усердием принялся мерить шагами ширину ворот. Новиков спрыгнул с крыльца, легким гимнастическим шагом пробежался до спортплощадки и в один момент оказался на турнике. Олешко с затаенной завистью и восхищением следил за его ловкими и точными движениями: самому капитану спорт никак не давался. Новиков принялся делать «солнце», то есть, вися на руках, стал описывать телом круги вокруг перекладины, и в этот момент из-за ограды послышался тоненький женский голосок:
— Новиков! Костя!
Олешко оглянулся. За оградой, держась руками за решетку, стояла невысокая круглолицая девушка в белом платье. Голова ее была повязана голубым платком, на ногах красовались большие резиновые сапоги.
— А-а, здоровеньки булы... — Новиков лихо спрыгнул с турника и, явно кокетничая, спортивной походкой приблизился к ней. — Здравствуй, Настенька. Как поживаете?
— Ты чего долго не приходил? — строго спросила Настенька.
— Дела были, дорогая, не мог. Сама понимаешь, служба наша солдатская.
— Служба, служба... А кто в ту субботу Клавку Хлебникову из клуба провожал?
— Так ведь ты в ночной смене тогда была. А Клавка... Что ж Клавка... Одна боялась вечером домой возвращаться, вот и проводил. У вас в поселке ведь парни озорные...
— Ну ладно, пусть так. Завтра воскресенье, на озеро пойдешь?
Новиков замялся.
— Не знаю, Настенька. Отпустят — приду, конечно. С Сашкой вместе придем.
— А как не отпустят?
— Ну, сама понимать должна. Не маленькая.
— А мы с Соней собрались, думали, вы тоже придете. Там весело будет. Баян будет играть. Придете?
Тут она заметила устремленные в их сторону взгляды Олешко и часового, с увлечением следивших за ходом свидания, страшно покраснела и очень сухо добавила:
— Коли не хочешь, не приходи, конечно. Дело хозяйское. Но уж только...
Часовой с новой энергией принялся ходить у ворот, Олешко тоже сконфузился и отвернулся, но продолжал прислушиваться.
— Чудная ты, Настя. Ну как я могу обещать? А вдруг не отпустят? Чем злиться зря, скажи лучше, где такой платок красивый достала.
— Да ну тебя. В общем, мы с Сонькой придем, все наши девчата пойдут с засольного цеха. Придете — хорошо, не придете — и без вас обойдемся. Прощай пока.
— До свидания, Настенька.
Через минуту Новиков понуро подошел к крыльцу. Олешко остановил его.
— Садитесь, товарищ Новиков. Посидим, покурим.
Сержант поблагодарил, взял папиросу и несколько раз жадно затянулся.
— Знакомая ваша? — сочувственным тоном спросил капитан.
— Так точно, знакомая. Время вместе проводим.
— Хорошая, видно, девушка.
— Да, девка она ничего. Только никак в толк не возьмет, чего можно, чего нельзя.
— Им это трудно понять.
— Известное дело, баба. Что с нее возьмешь?
— Послушайте, Новиков, — после приличной паузы спросил капитан. — Вы, конечно, извините, я здесь невольно подслушал... Что это за озеро, о котором она говорила?
— Есть здесь в середине острова, в горах, горячее озеро такое. Там ключи горячие бьют, как кипяток. Туда по воскресеньям чуть ли не весь поселок купаться ходит. Холодно ли, тепло ли, а купаться там хорошо. Только серой очень воняет, и, говорят, у кого больное сердце, тому купанье там во вред.
— Надо бы сходить посмотреть.
— А вот это дело закончим, возьму увольнительную и сходим, товарищ капитан. Отсюда не очень далеко, напрямую — километров восемь. Правда, через горы приходится лезть, но ничего, часа за два дойдем. Оно очень красивое, если с сопок на него смотреть. Синее-синее, как креп-жоржет.
Олешко улыбнулся: последнее слово как-то не подходило этому крепкому парню с грубоватым смелым лицом.
— Обязательно сходим, Новиков. Ну, — он посмотрел на часы, — пожалуй, можно попробовать еще раз уснуть на часок-другой. А там и собираться надо.
Они встали, бросили окурки в бочку и пошли в казарму. «Вот Новиков, — подумал Олешко. — Для него тоже нынешнее дело — главным образом препятствие к завтрашнему свиданию. И, конечно, труд, нормальный солдатский труд, требующий смелости и смекалки».
К половине девятого все были готовы. Олешко выглядел очень воинственно и немного смешно в криво сидящих очках, затянутый донельзя солдатским ремнем, с кобурой, съезжающей на живот. Полковник сам придирчиво осмотрел каждого солдата и офицера. Дойдя до Олешко, он покачал головой и вполголоса, чтобы не слышали солдаты, сказал:
— До чего же ты, братец, неприспособленный какой-то. Все на тебе мешком. Если бы не твои языки, ни за что не взял бы. Смотри, вперед не лезь, держись все время возле меня.
Олешко отлично знал, что Крюков никогда не упускает случая поворчать и подтрунить над ним, даже если всем доволен, но все же испытал легкую обиду. Впрочем, обижаться было некогда. Они выступили. Вечер был ясный, неярко светил молодой месяц, косо повисший в тускнеющих красках заката. К удивлению Олешко, сильно похолодало. Группа двигалась молча, гуськом. Впереди шел Нелюдин, он должен был проводить их до входа и предупредить часового. Сначала шли по тропинке, потом по густой высокой траве, мокрой от росы, и наконец подкованные сапоги солдат застучали по камням. Крюков догнал Нелюдина и стал шепотом выговаривать ему за то, что не позаботился о мягкой обуви. Тот сокрушенно пробормотал:
— Горит мягкая у нас на острове, товарищ полковник. Все-таки сплошной камень. И без подковок нельзя. Сходил солдат раз-другой в патрули на берегу, считай, что нет каблуков. Да вы не беспокойтесь, они и в подкованных тихо ходить умеют.
Он повернулся и дал команду. Звон металла о камень сразу прекратился. Слышалось только осторожное шуршание шагов и дыхание. Полковник прислушался, хмыкнул и, пропустив Нелюдина вперед, вернулся на свое место. Переход занял не более часа. Заря потухла, месяц опустился ниже и налился багровым светом, когда впереди послышалось негромкое: «Стой, кто идет?»
— Капитан Нелюдин, — отозвался начальник заставы. Он приказал группе остановиться и исчез в густой тени за выступом скалы.
— Можно идти, товарищ полковник, — вполголоса сказал он, вернувшись через минуту. Солдаты и офицеры, цепляясь за скользкие камни, поползли вслед за ним на кручу. Олешко ничего не видел в темноте и догадался, что достиг входа в тоннель, только больно стукнувшись макушкой о нависший свод. Вспыхнул фонарик, осветивший мрачную шахту, заваленную обломками гранита.
— Ну, все здесь? — раздался негромкий голос полковника.
— Все, — ответил Соколов, оглядевшись. — Можно начинать.
— Майор Соколов и сержант Новиков, зажечь фонари и вперед. Остальным следовать за мной.
Перебравшись через завал, группа очутилась в довольно просторном круглом помещении, посреди которого возвышались какие-то ржавые железные фермы.
— Похоже на капонир для орудия, — пробормотал Соколов.
Отсюда шли два хода — направо и налево, и полковник разделил группу пополам. Майор Соколов с четырьмя солдатами получил задачу исследовать левый тоннель, полковник с остальными двинулся направо. Олешко шел сразу вслед за полковником и видел впереди себя только силуэты на фоне светового круга от фонаря, который нес впереди Новиков. Через несколько минут полковник приказал остановиться.
— Дальше пойдем, соблюдая полную тишину. Новиков идет посередине тоннеля, остальным следовать за ним, прижимаясь к стенам. Новиков!
— Слушаю вас, товарищ полковник!
— В случае обстрела немедленно гасите фонарь и ложитесь.
— Слушаюсь.
— Вперед!
Но скоро маленький отряд снова остановился.
— Осторожно, — приглушенным голосом сказал Новиков.
Путь был прегражден широким квадратным колодцем с низким, сантиметров в двадцать высотой, каменным парапетом. Олешко заглянул вниз и отшатнулся: бездонная пустота пахнула в лицо страшным ледяным дыханием. В глубине торчали остатки какого-то деревянного сооружения, должно быть, подъемника. Скользнув по осклизлому камню и почерневшим бревнам, световые пятна замерли на металлических скобах, вделанных в стену колодца. Эти скобы начинались от самого парапета и уходили вниз, во тьму, куда свет фонарей достать не мог. Все выжидательно посмотрели на полковника.
— Сделаем так, — сказал он, подумав. — Вы, капитан, вы, Новиков, вы и вы, — он указал на двух солдат, одним из которых был Костенко, — останетесь здесь и попробуете спуститься в сию дыру. Я иду дальше. Будьте осторожны, — не удержался он и поспешно пошел вперед. Олешко с некоторым замешательством поглядел на Новикова и Костенко.
— Ну, хлопцы, вам и карты в руки.
— Попробуем, товарищ капитан.
Солдаты быстро размотали веревки, прочно связали их и сделали на одном конце петлю. Новиков продел петлю под мышки и полез через парапет.
— Крепче держите, — коротко сказал он Костенко.
Перебирая одной рукой веревку, другой стиснув фонарик, Олешко с волнением следил, как он ловко и бесшумно спускается со скобы на скобу. Скоро в поле зрения осталась только вздрагивающая веревка.
— Еще одна шахта, — глухо донеслось из глубины, и веревка вяло обвисла. — Хватит травить, из петли вылез, пойду смотреть.
Прошли томительные четверть часа. Новиков не давал о себе знать. Из глубины тоннеля, куда пошел полковник, раздались голоса и шаги, мелькнул огонек, и скоро к колодцу подошел Крюков со своими двумя солдатами.
— Там хода нет, — коротко сказал он. — Что у вас?
Олешко рассказал.
— Думаю, следует спуститься еще кому-нибудь, — добавил он. — Разрешите мне.
Полковник решительно отказал:
— Полезет Костенко.
— Слушаюсь, товарищ полковник, — прогудел ефрейтор и вдруг озабоченно свистнул. — Не вытягивается, однако.
— Кто не вытягивается?
— Веревка. Однако, Новиков ее, видно, к скобе прикрутил. Да я и так полезу, товарищ полковник.
— Ладно, лезь. Пропусти только веревку между ног.
Костенко уже спустил ноги в колодец, когда снизу донеслось:
— Товарищ капитан, дозвольте сюда Костенке спуститься!
— Что у тебя там, Новиков? — наклонившись над парапетом, спросил полковник.
— Странная здесь вещь, товарищ... Это вы, товарищ полковник?
— Да-да, ну что?
— Кладбище здесь...
— Что ты сказал? Спускайся, Костенко. Повтори, не расслышал!
— Кладбище нашел. Мертвецов видимо-невидимо.
Полковник и Олешко переглянулись.
— Слушай, Новиков! Сейчас к тебе спустится Костенко, отвяжи веревку. Спустим капитана. Доложишь ему подробно или покажешь. Понял?
— Так точно. Только докладывать тут нечего. Пусть спускаются, посмотрят.
Через пять минут Новиков и Костенко ловко подхватили Олешко и втащили его в тоннель. Тоннель был коротким, шагах в двухстах от входа его во всю ширину и высоту перегораживала ржавая решетка.
— Смотрите, товарищ капитан! — срывающимся шепотом проговорил сержант, просунув руку с фонарем между толстыми железными прутьями.
Зрелище было зловещее. Пространство за решеткой было заполнено мертвецами. Черные, как уголь, голые или прикрытые жалкими лохмотьями, они в разных позах сидели или лежали на каменном полу. Жутко блестели неестественно белыми зубами оскаленные рты. Слепо глядели перед собой пустые глазницы. Трупов было много, вероятно, не менее сотни. Точно сосчитать было невозможно, ибо луч фонаря едва проникал в темноту за ближайшими рядами.
— Ой-ой-ой, — пробормотал Костенко. — Однако, навалили их здесь японцы!
— Заметьте, товарищ капитан, — сказал Новиков, — это не скелеты. Они ничуть не погнили, только вроде как бы обуглились. Словно мумии.
Олешко и сам заметил это, но его мутило, и он только кивнул.
— Посчитать, однако, надо бы, — сказал Костенко.
— Пошли назад. — Олешко сморщился и украдкой сплюнул. — Только... А ну, попробуйте, тряхните решетку. Не поддается? Пошли.
Новиков и Костенко остались на краю тоннеля, а Олешко выбрался наверх и доложил обо всем, что видел, полковнику.
— Несомненно, это часть несчастных рабов, которые строили крепость. Японцы умертвили их, как поступали со всеми, работавшими у них на военном строительстве.
— Так. Говорите, даже кожа у них цела? — задумчиво сказал Крюков. — Очень интересно. Ну, это все потом. Соколов прислал записку, доносит, что тоже наткнулся на непроходимый завал. Значит, нарушитель мог попасть к выходу только из этого колодца. Им мы и займемся. Кстати, Олешко, для вас будет много работы по специальности. Соколов обнаружил под камнями несколько сейфов с японскими документами. Я приказал, чтобы он оставил там двух солдат продолжать раскопки, а сам шел сюда. Штурмовать преисподнюю будем все вместе. Мне почему-то кажется, что эти диковинные мертвецы и свинцовая банка как-то между собой связаны, — неожиданно закончил он.
— Товарищ полковник, — взмолился Олешко, — пустите меня вперед с Новиковым и Костенко.
Полковник сделал вид, что не слышит. Скоро пришел Соколов.
— Принес образец документика, — сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Пусть наш переводчик посмотрит.
— Не время сейчас, — поморщился было Крюков, но ему и самому было интересно, и он проворчал: — Ладно, переведи, что там... пока солдаты петли сделают на веревках.
— Кунасю, сиова дзюкунэн хатигацу микка... — забормотал Олешко, потом замолчал и стал медленно двигать головой сверху вниз, быстро вверх и снова медленно сверху вниз. Один из солдат подсвечивал ему фонарем.
— Ничего особенного, — сказал наконец Олешко. — Рапорт на имя коменданта Кунашу третьего августа сорок пятого года от майора... Сунагава, по-видимому, или Сунакава... о выделении ему саперной роты для каких-то работ.
— И все? — спросил Крюков.
— Все.
— Отлично. Теперь вспомним, что где-то поблизости бродят по крайней мере три нарушителя. Спрячьте эту бумажку, капитан, и приготовьтесь к спуску. Пойдете первым, так и быть. Крикните Новикову, чтобы двигался дальше.
Глава четвертая. Фабрикант смерти
— Я от всего сердца выражаю вам свое сочувствие, — сказал Сунагава.
Хилл остолбенело глядел на обломок спички. Короткая... Жребий пал на него. Лезть с головой в смертоносный багровый студень выпало на его долю. Он никак не мог заставить себя осознать это. Бред, кошмарный сон! Он перевел взгляд на японца. Тот сидел на корточках напротив него, положив руку с пистолетом на колено, внимательно следя за каждым его движением из-под опущенных век.
— Очень сожалею, мистер Хилл. По-видимому, так угодно богу, с вашего разрешения. Я расскажу шефу о вашем героизме и передам в Америку все, что вам угодно будет мне поручить.
Хилл все еще не понимал. Он с проклятием отбросил предательскую спичку и поглядел в сторону страшной ямы.
— Нет, — негромко сказал он, и сам удивился, услышав звук своего голоса. Ему показалось, что говорит кто-то другой. — Нет, я не хочу так... умирать.
Брови японца сдвинулись.
— Прошу вас обратить ваше благосклонное внимание на тот факт, что долгое пребывание возле красного газа весьма опасно. Я тоже рискую не добраться до выхода, если мы здесь слишком задержимся. Почтительнейше прошу вас поскорее выполнить ваш долг. Уверяю вас, я бы никогда не стал злоупотреблять вашим терпением.
— Не хочу, — сипло повторил Хилл.
И тут он понял, что погиб. Эта уверенность мгновенно овладела его сознанием, лишила его воли и сил. Ноги его подогнулись, и он мешком повалился на колени. Чарльз Хилл, матерый разведчик и диверсант, профессиональный убийца и шантажист, заплакал. Слезы лились по его ввалившимся щекам, застревали в четырехдневной щетине, капали на засаленную ткань куртки. Сунагава с омерзением смотрел на него. Это янки, один из тех, кто оккупировал Японию и правит ею от имени божественного тэнно... Какой позор! Он вскочил на ноги и ткнул американца стволом пистолета в лицо.
— В яму! Живо, трус, мерзавец! Сумей хоть умереть как человек, а не как пес!
— Да-да, я... я сейчас, я понимаю... — бессвязно забормотал Хилл, отодвигаясь от него ползком, спиной к яме.
Он, шатаясь, поднялся и, путаясь дрожащими руками в лямках, стал снимать мешок. В кровавых отсветах лицо его казалось маской. Он оглянулся назад, взвизгнул и снова повалился на колени.
— Не хочу! Не хочу! Не надо!
В его крике не было уже ничего человеческого. Сунагава понял, что банка останется в яме. Он поднял пистолет и дважды, почти не целясь, спустил курок. Вопль оборвался. Площадка опустела. На поверхности красной пленки медленно затягивалась глубокая впадина. Сунагава глубоко вздохнул, засовывая пистолет в карман брюк, и провел грязной ладонью по лицу. Вернулся к мешку с продуктами, достал бутыль с вином, сделал несколько длинных глотков. Понемногу возбуждение улеглось, и мысли потекли с обычной ясностью и четкостью. Необходимо было сделать две вещи: во-первых, открыть шлюзы, во-вторых, выбраться наружу и поспеть к назначенному месту к моменту прибытия подводной лодки. Времени оставалось в обрез. Сунагава сунул бутылку за пазуху, набил карманы галетами, затем, после минутного колебания, швырнул мешок в яму.
— Оватта, — вслух сказал он.
Да, все было кончено. Сунагава, офицер давно переставшей существовать армии, навсегда останется бесправным наемником тупых и кичливых янки, он навсегда обречен на покорное выслушивание брюзгливых нотаций от бездарей, вроде шефа, на совместную темную деятельность с ничтожествами, подобными Чарли Хиллу, на опасную и позорную жизнь третьеразрядного шпиона. И жизнь эта окончится либо в тюрьме, либо на виселице. Ему уже никогда не стать тем, кем мечтал он стать более десяти лет — могущественным хозяином грандиозного комбината багровой смерти. Он, Сунагава, имел для этого все возможности. Пусть Морган производит атомные бомбы, а Дюпон — водородные. Хорошее оружие, сильное оружие, кому-кому, а его соотечественникам это хорошо известно. Но он бы перехватил часть золота, которое льется в бездонные карманы этих миллиардеров. Ака-гасу мог бы стать славой и честью любой желающей платить армии, любой, кроме, разумеется, большевистской. И вот все кончено, мечты разлетелись в прах накануне их осуществления. Может быть, имеет смысл броситься головой вниз в страшную яму? Сунагава поежился. Нет. Надежды исчезли, а ненависть осталась. Если не ему, то никому. Во всяком случае, не русским. Через час сюда хлынет океан, и люди никогда не узнают о красном газе, если только... Нет, нужно надеяться, что тот болван заблудился в бесконечных галереях верхних этажей и сломал себе шею в какой-либо шахте. А если даже его выловили русские? Что поймут грубые безграмотные пограничники? Они испугаются, что в свинцовой банке спрятана какая-нибудь мина и поскорее выбросят ее в океан. В худшем случае распилят ее пополам. И найдут там... Сунагава даже улыбнулся, представив себе содержимое банки на грубых ладонях увальня-русского. Тайна красного газа, которую не смог разгадать до конца даже сам Сунагава, умрет вместе с ним. С кем — с ним? С Сунагава или с русским? Мысли снова стали путаться. И, не оглядываясь больше на место гибели всех его надежд, он почти бегом устремился в тоннель. Перед глазами мерцал фосфорический туман, зрение его как бы раздвоилось, и он видел одновременно и то, на что падал пляшущий луч фонаря, и мертвые лица убитых им на пути к славе и могуществу, и их было много. Преодолевая чудовищную усталость, падая, цепляясь за покрытые мерзостью стены, японец упрямо поднимался к развилке галерей, где находилась камера управления шлюзами.
До нее оставалось не более сотни шагов, когда он остановился и потушил фонарь. Ему показалось, что слышны голоса людей. В ушах гулко билась кровь, ему пришлось собрать всю силу воли, чтобы успокоиться. Но, когда глаза привыкли к полному мраку, сомнения исчезли. Кто-то шел навстречу. Сунагава увидел слабые вспышки света далеко впереди, затем послышались отчетливо негромкие голоса, звук торопливых шагов, кашель. На мгновение им овладел ужас. Но он сумел взять себя в руки. Не зажигая фонаря, ощупывая стену слева от себя, он быстро и бесшумно пошел дальше. Скоро рука его ушла в пустоту — здесь была дверь. Он на ощупь, высоко поднимая ноги, чтобы не запнуться, вступил в камеру и нащупал металлический обод колеса. Стопор он нашел быстро, но, когда приготовился крутить, шум шагов раздавался уже совсем близко. Колесо заскрипело тонким пронзительным визгом. Один оборот, два, три, четыре... На шестом оно внезапно остановилось. Мокрый от пота, затаив дыхание, Сунагава изо всех сил налегал на него, но все было напрасно. По-видимому, несложный поворотный механизм вышел из строя. Сунагава бешено выругался и выскочил за дверь. И сейчас же в лицо ему ударил яркий свет и раздался резкий окрик:
— Стой!
Он повернулся и бросился бежать.
— Стой, стрелять буду!
Грохот выстрела прокатился под сводами, пуля щелкнула о камни и с жалобным воем улетела в пустоту. Сунагава мчался вниз по уклону тоннеля, слыша тяжелый топот ног преследователей. Он знал, что свернуть здесь некуда и ему придется еще раз увидеть гнездо красного газа. В этом было его преимущество: те, кто преследовал, должны были внимательно осматриваться по сторонам, чтобы не пропустить возможного поворота. Кроме того, их фонари давали ему возможность более или менее свободно ориентироваться на бегу. Но он очень устал и скоро почувствовал, что задыхается. Начались заросли плесени. Он услыхал позади изумленные восклицания. Тогда он понял, как должен действовать. Из последних сил он добежал до края тоннеля, проскочил через площадку, озаренную багровым заревом, и оказался в галерее, по которой убегал сутки назад от волны красного газа. Тут он залег, достал пистолет и постарался отдышаться, чтобы не дрожала рука. Отсюда до выхода из противоположного тоннеля не было и двадцати шагов, а Сунагава всегда считал себя неплохим стрелком. Итак, Хилл оказался не последним из тех, кому суждено окунуться в красную пленку. Расчет японца оправдался. Через минуту к яме выбежали трое русских — долговязый офицер в очках и двое солдат с карабинами наперевес. Выбежали и остановились как вкопанные, пораженные невиданным зрелищем. Сунагава отчетливо видел их лица, выражающие сильнейшее удивление и растерянность. Он улыбнулся, упер для верности пистолет рукояткой в выступ скалы и поймал на мушку грудь офицера. И все же японец просчитался. Он забыл, что имеет дело с советскими пограничниками. Треснул выстрел, и офицер рухнул навзничь. Но одновременно с ним упали и оба солдата, выбросив на лету вперед стволы карабинов. И не успел Сунагава опомниться, как вокруг него защелкали пули. Одна из них содрала кожу и клок волос на его макушке, другая обожгла вскользь руку. Сунагава пригнул голову и стал отползать. Противный мокрый озноб охватил тело. Одежда вдруг стала тесной, мешала двигаться. «Ранен?» — подумал он, бессильно роняя голову, и сейчас же испуганно приподнялся: под ним была вода. Значит, шлюзы все-таки открылись, дело сделано. Он чуть не рассмеялся в припадке истеричного злорадства. Темная тень на мгновение заслонила освещенный вход в тоннель. Сунагава хотел выстрелить, но что-то обрушилось на его голову, ударило в мозг, яркими искрами озарило полумрак перед глазами.
Новиков сунул пистолет диверсанта за пояс, подобрал карабин и тревожно оглянулся. Костенко, покряхтывая, принес на плечах вяло обвисшее тело Олешко.
— Ну чего ты сюда с ним приперся? — с раздражением спросил Новиков.
— Там уже, однако, нельзя оставаться, — угрюмо пробормотал ефрейтор.
— Что такое? Почему нельзя?
— Вода...
Новиков взглянул под ноги. В неярких красных отсветах поблескивали вокруг голенищ тяжелых армейских сапог ленивые мелкие волны. Нарушитель, лежавший лицом вниз со скрученными за спиной руками, отчаянно забился, пытаясь подняться.
— Лежи, сволочь, — злобно крикнул Новиков.
— Захлебнется, однако, — озабоченно возразил Костенко. — Прислони-ка его к стене. Вот так. Мнится мне, однако, что водица-то прибывает... Вот, послушай...
Пограничники прислушались. Далекий смутный гул наполнял спертый воздух тоннеля. Казалось, где-то далеко работают мощные электромоторы.
— Ровно водопад, как ты думаешь?
Новиков не ответил. Он с удивлением и тревогой смотрел через плечо товарища. Костенко оглянулся, все еще держа Олешко на плечах. Прямо перед входом в тоннель маячил, покачиваясь взад и вперед, длинный узкий язык багрового пламени. Он медленно изгибался упругими, полными сдержанной силы движениями, словно чудовищная змея, и заметно было странное вращательное движение всей его поверхности. Он как бы ввинчивался в воздух, вытягиваясь все больше и больше.
— А-а-а! — прокатился по тоннелю дикий крик.
Японец дергался, сидя по пояс в воде, не спуская широко раскрытых глаз с того, что происходило над ямой.
— Икэ! Икэ! — кричал он. — Ака-гасу га дэру! Моттэтэ курэ! Тэйк ми эвэй, йэ рашэн дэвилс! Дэс! Дэс!
— Уйдем отсюда подобру-поздорову, — испуганно проговорил Костенко. — Не к добру, однако, этот поганец разоряется...
— Капитана перевязать бы надо, — нерешительно предложил Новиков.
— Выйдем куда повыше, там и перевяжем. Здесь все одно посадить его негде. Вода-то прибывает, не видишь?
Не дожидаясь ответа, он бережно поправил свою ношу, достал фонарь и зашагал в глубь тоннеля. Новиков поднял задержанного на ноги. Тот сразу же замолк и пошел, почти побежал, так быстро, что пограничники едва поспевали за ним.
Вскоре мутный розоватый свет померк и скрылся за поворотом. Вода все прибывала. Новиков споткнулся и ушел в нее с головой, едва не выронив оружие.
— Соленая, — сказал он, отплевываясь. — Океанская, видать.
Костенко хрипло выдохнул:
— Затопляет, никак, пещеры. Шагу прибавить, однако, надо.
Но они и без того бежали изо всех сил. Вдруг японец остановился и показал на узкий проход слева. Там виднелись вбитые в стену железные скобы, совсем как те, по которым пограничники спускались час назад. Костенко поднял фонарик. В своде тоннеля зияла круглая дыра. Новиков вопросительно взглянул на диверсанта. Тот кивнул головой. Возможно, это была ловушка. Ведь диверсант был не один в катакомбах. Где-то поблизости скрывались его приятели. Но выбора не оставалось. К тому же задержанный должен был понимать, что погибнет прежде, чем его смогут освободить. И Новиков приказал:
— Давай сюда капитана, Костенко, возьми веревку и лезь наверх. Оружие держи наготове. Оттуда спустишь петлю, вытянешь сперва капитана, затем самурая. Я поднимусь последним.
Когда мокрый с головы до ног сержант выбрался в верхний тоннель, Костенко осторожно разреза́л на Олешко гимнастерку, а японец сидел на корточках, опершись спиной о стену. Пуля прошла через мякоть плеча навылет и, по мнению Новикова, знавшего толк в подобных делах, кости не задела. Бессознательное состояние раненого объяснялось тем, что, падая, он сильно ударился затылком об острый выступ скалы. Крови из раны вышло немного. Пограничники тщательно перевязали капитана, истратив на это все индивидуальные пакеты. Затем, смущенно оглянувшись на сержанта, Костенко достал из заднего кармана плоскую флягу, открыл Олешко рот, сдавив ему сбоку челюсти своими железными пальцами, и влил туда чуть ли не половину содержимого. Капитан закашлялся, рванулся и застонал.
— Спиртец? — ехидно спросил Новиков.
Костенко кивнул. Избегая укоризненного взгляда товарища, завинтил крышку, сунул флягу в карман. Японец пристально наблюдал за этой процедурой.
— Что смотришь, бандит? — заорал на него зло Костенко, замахнувшись огромным кулаком. Тот отшатнулся и что-то быстро проговорил, ощеряя редкие блестящие зубы.
— Он говорит... ты не смеешь бить... пленного... Говорит, что он офицер и дворянин, а ты простой солдат... — слабым голосом сказал вдруг Олешко.
— Товарищ капитан, очнулись? — обрадованно вскрикнул Новиков.
— Кажется... Где мы? Что это... было? Красный свет...
Сержант кратко рассказал, что произошло внизу.
— Черт... Голова болит... и плечо... Ранен, значит. Это... ничего. Покажите мне... мерзавца. — Олешко, ужасно сморщившись, принял при помощи Костенко сидячее положение. Новиков подтащил диверсанта ближе и направил ему в лицо луч фонаря.
— Нихондзин да ка?
— Со дэс, — с угрюмой покорностью сказал японец. — Эйго мо дэкимас.
— Сорэ ва... бэнри да. Ребята, вы его обыскали?
— Так точно, товарищ капитан. Вот, пистолет я у него отобрал, нож, сухари, бутылка с чем-то, фонарик. Больше ничего нет.
— Прелестно. Теперь нужно выбираться. Дорога известна?
Новиков и Костенко переглянулись.
— Выберемся как-нибудь, — неуверенно сказал Новиков.
— Внизу никак не пройти?
— Никак, товарищ капитан. Вода кругом. Я последним поднимался, так мне чуть не по шею было. И откуда ей взяться, скажи на милость...
Олешко указал на диверсанта.
— Он знает. Это... его рук дело. Погодите, я с ним поговорю.
Исполнились его «романтические бредни». Раненый, измученный, сидит он в самом сердце зловещего подземного лабиринта и допрашивает только что пойманного при его участии диверсанта. Олешко внимательно разглядывал обтянутое заросшее лицо японца. Черный рот устало раскрыт, лоб испачкан запекшейся кровью, губы потрескались, а глаза... холодные, жесткие, безжалостные, они прячутся под набрякшими веками, словно боятся выдать страх и ненависть. Лицо врага.
— Кто вы?
— Я уже имел удовольствие сообщить вам, что я офицер и дворянин.
— Ваше имя?
— Это не имеет значения, с вашего разрешения.
— Говорить отказываетесь?
— С вами — да, почтительнейше прошу извинить. Я буду говорить с вашими почтенными начальниками.
Олешко подумал.
— Вы хорошо знаете эти тоннели?
— Да, смею сказать, хорошо.
— По-видимому, служили здесь раньше?
Японец не ответил. Олешко достал из кармана смятый листок, доставленный Соколовым полковнику, и попросил Костенко посветить.
— Вам известен некий Сунагава? — медленно спросил он.
По-видимому, напряжение и усталость, вызванные всем, что произошло за последние трое суток, сказались даже на этом прожженном пройдохе и лицемере. Японец сильно вздрогнул и с изумлением заморгал глазами.
— Вы... знаете? — пролепетал он.
— Понятно, — процедил Олешко, ловя его убегающий взгляд. — Вы?
Он был изумлен не меньше диверсанта, но сумел скрыть это. Недаром у него за плечами было участие в подготовке к Хабаровскому процессу, когда через его руки прошло несколько десятков подлых убийц, ученых бандитов из шайки генерала медицинской службы императорской армии Исии Сиро. Он хорошо знал своего противника, а тот, по-видимому, мог рассчитывать только на свое нахальство.
— Значит, — повторил Олешко, — вы — Сунагава?
Японец ожесточенно замотал головой и с трудом проглотил слюну.
— Нет, нет, — хрипло выкрикнул он. — Вы говорите ложно. Я не Сунагава. Но я его знаю. Он руководил нашей группой и погиб. Я все расскажу о нем, что мне о нем известно, если вам нужно...
— Сколько вас высадилось на остров?
— Дво... двое.
— Вместе с Сунагава? Врете.
— Я ошибся, нас было четверо. — Японец опустил голову.
— Где остальные?
— Погибли.
— Вы убили их?
— Их сожрал красный газ. Всех... троих. Они там, внизу, под водой.
Олешко с омерзением поглядел на диверсанта.
— Врете, господин Сунагава. Вы перестреляли их, чтобы избавиться от свидетелей. Но имейте в виду, одному удалось спастись. — Он помедлил немного и прибавил: — Свинцовая банка тоже в наших руках. Запираться бесполезно. Вас послали сюда за этим самым... за красным газом. Так?
— Я все расскажу... все расскажу, — торопливо забормотал японец. — Но почтительнейше умоляю вас, давайте уйдем отсюда. Сюда идет вода.
— Откуда вы знаете?
— Океан прорвал шлюзы, по моему ничтожному мнению. Так уже случилось в тоннелях на западной стороне острова... десяток лет назад, с вашего разрешения. Нужно уходить.
— Новиков, — сказал Олешко. — Загляни в шахту, по которой мы сюда поднимались.
Сержант отошел в сторону. Видно было, как он наклонился с фонарем в руке, потом лег на грудь. Сейчас же на сводах тоннеля заиграли причудливые световые блики.
— Вода, товарищ капитан, — тревожно проговорил он. — Уже до половины...
— Уходим, — коротко сказал Олешко. — Костенко, будь другом, помоги подняться. Нож забери, а галеты отдай японцу.
И они пошли. Впереди, сопровождаемый по пятам Новиковым, шел диверсант. За ним, опираясь на карабин, тащился Олешко. Шествие замыкал Костенко, готовый в любой момент подхватить шатавшегося от слабости капитана. Японцу было неловко идти со связанными руками, но шел он быстро, пугливо оглядываясь и прислушиваясь к чему-то. Во время короткой остановки, сделанной для отдыха, все отчетливо расслышали: издалека доносился грозный рев воды. Наступали последние часы существования подземной крепости.
Вскоре вновь пришлось прибегнуть к помощи веревочного кольца. На этот раз шахта оказалась очень глубокой, так что пограничники должны были связать две веревки вместе. Наверху с японцем произошла разительная перемена. Он принял гордый вид и грубо потребовал, чтобы ему освободили руки.
— Иначе дальше я не поведу, — нагло объявил он.
Олешко догадался, что опасность затонуть миновала. Эта галерея была, очевидно, уже выше уровня океана. Трясясь от ярости, он выхватил из рук Новикова карабин и щелкнул затвором. Диверсант отступил на шаг и принялся извиняться:
— Простите, пожалуйста, я не имел в виду ничего дурного. Я сам офицер, и ни за что на свете не пожелал бы навлечь на себя неудовольствие, — тут он приторно осклабился, — такого храброго офицера, как вы.
— Одаэва сиоко дзя най, кусо да, — прорычал Олешко. — Ведите дальше.
Но идти дальше Олешко не мог. Его лихорадило, горела рана, страшно ломило ушибленный затылок. Тогда Костенко, невзирая на его протесты, опять взвалил его на плечи. Свой карабин он повесил на шею японца, предварительно осмотрев узлы, спутывавшие руки диверсанта, и высыпав патроны. Идти с каждым часом становилось труднее. Измученный японец то и дело падал. Новиков в конце концов сжалился и забрал у него карабин. Олешко потерял сознание, метался, бредил. Но останавливаться больше было нельзя. Батарейки в фонарях были на исходе. Пограничники с тревогой следили за тем, как тускнеет и принимает красноватый оттенок световой круг. Новиков собрался уже достать свечу, когда японец вдруг встал как вкопанный, огляделся и выдохнул: «Коко...»
Направо виднелся узкий ход. Заглянув туда, сержант радостно вскрикнул. В конце хода слабо брезжило сероватое пятно дневного света.
Олешко очнулся от спирта, жидким пламенем наполнившего горло. Он открыл глаза и тут же зажмурился. Ослепительное радостное солнце било ему прямо в лицо.
— Выбрались? — прошептал он.
— Выбрались, однако, товарищ капитан, — прогудел Костенко, пряча заветную флягу. — Теперь отдохнем малость, и до дому.
— Далеко же мы зашли, — послышался голос Новикова. — Никак к серному заводу. Ну да! Глядите, товарищ капитан!
Олешко приподнялся. Они находились на склоне крутой скалистой горы. Внизу проходила утонувшая в зелени узкая долина, за нею поднималась вторая гряда сопок. Там, куда указывал Новиков, виднелись развалины какого-то деревянного строения.
— Это и есть серный завод. Там японцы серу добывали, что ли... Сейчас спустимся, пройдем километра два этой долинкой, поднимемся на сопочку и увидим горячее озеро... — Сержант запнулся. Олешко захохотал.
— Похоже, что свидание состоится, а, Новиков?
— Похоже, — пробормотал, смущенно улыбаясь, сержант. — А я, признаться, только сейчас о нем вспомнил.
— О чем это? — спросил Костенко, удивленно глядя на него.
— Так, об одном деле, потом расскажу. Ну, гляди, куда самурай нас вывел. Вот. Не думал, не гадал...
Это было огромным наслаждением — брести по колено в густой сочной траве, ощущая всем телом живительное тепло солнечных лучей, вдыхая полной грудью (пусть при каждом вдохе саднит рана в плече, для таких ощущений можно и потерпеть) чистый воздух, напоенный терпким запахом свежей зелени. Страшные катакомбы, обитающая в них фантастическая нечисть, вода, идущая по пятам, таинственный красный газ — все это казалось здесь нереальным и далеким, приснившимся после приключенческой книжки, сном, от которого осталась только тяжелая усталость, боль в ране и связанный диверсант. Олешко сорвал красивый цветок, поднес его к носу. К его удивлению, никакого аромата у цветка не было.
— Это уж так на нашем острове, — вздохнул почему-то Новиков. — Не пахнут наши цветы, хоть и красивые.
Перед подъемом на сопку отдохнули, лежа в траве. Видя, что японец совершенно выбился из сил, Олешко приказал развязать ему руки. На всякий случай сказал:
— Попытаетесь бежать — за последствия не отвечаю. От наших солдат не убежишь, а поймают, не будут, наверное, смотреть на ваше дворянское звание, господин Сунагава. Наложат по шее самым простонародным образом.
Японец сделал вид, что не расслышал или не понял. Повторять Олешко не стал. Воля врага была сломлена, и он знал это.
Когда они, запыхавшись, выбрались на гребень сопки, покрытый запыленным снегом, Олешко ахнул от восхищения. Далеко внизу синело ярко круглое озеро, окруженное желтыми и бурыми скалами. Кое-где из скал поднимались струйки белых паров. Свежий ветерок доносил слабый запах сернистых газов. Несколько десятков крохотных фигурок виднелись на берегах — молодежь из рыбацкого поселка не пожалела ног ради удовольствия выкупаться в целебных горячих водах, хотя мало кто нуждался в целебных свойствах этих вод. Озеро было поводом, а не целью для прогулки и веселого пикника.
— Отдохнули? — спросил Олешко.
— Отдохнули, товарищ капитан, — откликнулся Новиков. — Ну, ты, бандит, ступай вперед. — И он подтолкнул японца к спуску.
Путь их проходил по самому берегу озера, и парни и девушки с удивлением разглядывали почерневших от подземного праха пограничников и ободранного маленького японца, устало-равнодушно смотревшего себе под ноги.
— Поймали субчика? — крикнул кто-то.
— Молодцы, пограничники! Жаль только, что не пристукнули...
— И чего эта сволочь суется к нам?
— Глядите, чтобы опять не убежал...
— Убежит — поймаем да так дадим, что забудет, как бегать...
И Настя тоже была здесь. Увидев Новикова, она слабо охнула и шагнула было к нему, но сержант повел бровями, и она остановилась, прижимая руки к груди, глядя на него с немой преданностью и восхищением. Олешко улыбнулся, нагнал сержанта и проговорил вполголоса:
— Пропала теперь девка. Навеки приворожил ты ее сегодня.
Новиков растерянно оглянулся на него, хотел что-то сказать, но только вздохнул. Озеро осталось позади.
Вечером, с пристрастием расспросив доктора и фельдшера, полковник Крюков вошел в комнату, где лежал Олешко, и присел на край его койки.
— В состоянии? — спросил он.
— В состоянии, товарищ полковник, — сказал капитан. — Мне даже не терпится.
— Ну, лады. Нелюдин! Поставь здесь нам стол, дай бумагу, чернила и веди японца сюда. Будем ковать железо, пока горячо. Ну, Олешко, удивил ты меня. Зарекусь теперь тебя вышучивать.
Олешко с трудом сдерживал счастливую улыбку.
Глава пятая. Четвертое царство
— Прошу извинения, товарищ генерал, — сказал капитан Олешко. — Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о Четвертом царстве.
Генерал Игнатьев, ученый с мировым именем, улыбнулся, поглаживая небольшую серебряную бородку.
— Ну, видите ли... Это, разумеется, довольно условное выражение, — ответил он. — Поэтическая вольность, если хотите. Некогда естествоиспытатели делили природу на три царства: царство минералов, или неживых вещей и явлений, растительное царство и царство животных. В те времена считали, что эти области явлений природы совершенно обособлены и друг с другом не связаны. Современная же наука полностью отвергает представление об их обособленности. Четкой границы между живым и неживым нет, тем более нет ее между растительным и животным мирами. Так что употреблять выражение «три царства природы» в строго научном смысле по меньшей мере предосудительно. И когда я говорил о Четвертом царстве, то просто имел в виду явления, которые не укладываются в некоторые наши представления ни о растительном и животном мире, ни о неживой природе.
— Непонятно, — покачал головой Олешко. — Как же это так, ни живое, ни мертвое... Что-нибудь вроде вирусов, может быть?
— Нет. Биология отводит вирусам вполне определенное место в общей схеме органического мира. Вирус — простейший живой организм, нечто от переходной ступени от живого вещества к живому существу. И как он ни мал, сколь ни примитивны его физиологические отправления, принципиально он не отличается от более высокоразвитых организмов. Короче говоря, вирус — это живое. А Четвертое царство — оставим для простоты такой термин — должно коренным образом отличаться от живого. Ведь что такое живое? Что такое жизнь?
— По Энгельсу, — сказал Олешко, — жизнь есть способ существования белковых тел.
— Совершенно верно. Способ существования белковых тел. Следует добавить, что этот способ существования характеризуется способностью данной комбинации белков производить постоянный обмен веществ с окружающей средой, размножаться, так или иначе реагировать на внешние раздражители и так далее. Но самое главное — жизнь немыслима без белка. Вирус отвечает всем этим условиям. А вот явления, которые я отношу к Четвертому царству, не отвечают, во всяком случае, отвечают не полностью. Следовательно, они не являются жизнью. Четвертое царство не знает белка. В известном смысле оно даже враждебно белку. И в то же время оно резко отлично от инертной неживой природы, ибо обнаруживает, хотя и очень своеобразно, целый ряд свойств, присущих только живым организмам.
— Значит, то, что мы видели в тоннеле на Кунашу, и было из Четвертого царства?
— Совершенно не сомневаюсь в этом. Между прочим, товарищ Олешко, ведь вы — один из немногих, кому привелось взглянуть на красный газ во всем его великолепии, не так ли?
— Пожалуй, товарищ генерал. Если не считать Сунагаву, яму, гнездо красной пленки, видели только трое — я, сержант Новиков и Костенко. Да и то мельком. Нам было тогда не до этого. Мы наткнулись на нее неожиданно и были слишком ошарашены, чтобы разглядеть что-нибудь. Меня ранило, началась перестрелка, так что при всем желании я не возьмусь сообщить вам какие-либо подробности. Помню только широкую поверхность, переливающуюся темно-красным светом, словно расплавленный металл. И такой же багровый туман над ней. Может быть, Костенко или Новиков...
Генерал кивнул.
— Описание внешнего вида явления у нас есть. Ведь Сунагава, как выяснилось, давно уже был знаком с красным газом. Он совершенно случайно открыл его в начале сорок пятого года во время строительства этой самой подземной крепости. Среди бумаг, которые ваша группа обнаружила в сейфе в верхней пещере, оказалось много документов, непосредственно касающихся красного газа. Часть их составлена самим Сунагавой. Так что нам известно теперь о красном газе все, что знал о нем этот неудавшийся фабрикант смерти. И надо сказать, дорогой Олешко, редкое открытие уходит своими корнями в такую чудовищную пучину жестокости и научно организованного варварства. Вы — непосредственный участник событий на Кунашу, и вам следует знать кое-какие детали этого дела.
Генерал поднялся, прошел к книжному шкафу и достал большую зеленую папку.
— Здесь у меня все письменные материалы по красному газу, — сказал он. — Все, что найдено вами, все, что я обнаружил в архивах трофейных документов, все, что имеется по этому вопросу в иностранной прессе.
Он раскрыл папку, и Олешко увидел кипу пожелтевших бумаг, исписанных иероглифами, несколько тетрадей, конверты с газетными вырезками.
— Как видите, много документов на японском языке. К каждому приложен перевод. Впрочем, вы, кажется, сами знаете японский, не правда ли? В свое время я хотел привлечь вас к работе с этой документацией, но не смог договориться с вашим начальством... Ага, вот он.
Генерал извлек большой лист бумаги, истершийся на сгибах, и бережно развернул его. Олешко с любопытством скользнул взглядом по аккуратным колонкам иероглифов, написанных поблекшими синими чернилами. Поперек текста шла размашистая надпись красным карандашом.
— Докладная записка гарнизонного врача Кунашу майора Сунагава генералу Исии. Надпись красным — по-видимому, резолюция самого Исии, — сказал он. — Если вы не возражаете, товарищ генерал, я бы предпочел прочитать готовый перевод.
— Пожалуйста. — Генерал перелистал одну из тетрадей. — Вот он.
Олешко прочел: «Его превосходительству генералу Исии от майора медицинской службы Сунагавы, старшего врача гарнизона 17-А. 5 июня 1945 года. Считаю своим долгом довести до сведения вашего превосходительства, что при строительстве подземных сооружений в гарнизоне 17-А было обнаружено скопление неизвестного вещества, похожего одновременно и на коллоид, и на газ. Это скопление располагается в обширной пустоте в толще гранита на глубине около тридцати метров ниже уровня океана. Указанное вещество проникло в штольню, проходившую недалеко от места скопления. Проникновение его сопровождалось сильным взрывом, в результате которого обрушилась стена штольни. Вещество быстро затопило штольню, причем погибли не только те рабочие и техники, которые остались в нем, но и часть успевших выбраться на поверхность. Исследовав характер повреждений, нанесенных им, я пришел к выводу, что смерть их последовала не от контузии и не от отравления, а от странных ожогообразных поражений, напоминающих лишаи. Это навело меня на мысль о возможности использования упомянутого «газо-коллоидного» вещества в интересах империи. Воспользовавшись существующим приказом об уничтожении больных и раненых рабочих на стройках особого назначения, я с разрешения начальника гарнизона полковника Ояма собрал потерявших трудоспособность шестьдесят китайцев, корейцев и англо-американских военнопленных в одной из штолен по соседству с гнездом газа и велел им пробивать ход к гнезду. Результат получился удовлетворительный. Когда через два дня, приняв все меры предосторожности, я спустился к подопытным, все они были мертвы, в том числе охранявший их солдат. Никаких следов газа там не оказалось, не было его и в галерее, прилегающей к гнезду. К сожалению, пролом в стене оказался завален и доступ к гнезду был невозможен без специальных работ. Даю описание газа на основании собственных наблюдений и со слов оставшихся в живых свидетелей взрыва. Это клубящаяся, непрерывно движущаяся желеобразная масса, по-видимому, легче воздуха или одного с ним удельного веса. Светится интенсивным красным светом, запаха не заметно. Исчезновение его из прилегающих штолен объясняю разложением в результате реакции с воздухом. Уверен, что, проведя должные работы, можно добиться доступа к гнезду, исследовать это вещество и, возможно, найти ему военное применение».
— К этой бумаге приложено описание состояния убитых газом, — сказал генерал. — Суть этого описания сводится к тому, что кровь жертв содержит невероятно малое количество эритроцитов и кишит белыми кровяными шариками, что наблюдается омертвление кожных покровов и так далее. И резолюция Исии: «Благодарю за усердие. Продолжайте работу. Обещаю помочь». Как вам это нравится?
— Да, мерзавец отменный, — пробормотал Олешко. — Врач-убийца... И все остальные бумаги тоже в таком роде?
— Есть и такие, — сказал генерал. — Японские фашисты в людоедстве ничем не уступали немецким.
— Или американским. Стоит только вспомнить генерала-чуму Риджуэя.
— Кстати, да будет вам известно, — заметил Игнатьев, — что именно Риджуэй дал санкцию на проведение операции по добыче образцов красного газа. А вот еще один документ. Хотите послушать?
— Конечно, товарищ генерал.
— «Приложение 2 к рапорту от 17 июля. Описание методики третьей серии опытов с ака-гасу. Подопытных на веревках опускали с головой в гнездо и держали в красной пленке по хронометру от одной секунды до двух минут, после чего помещали в специально для этого отведенный штрек, забранный решеткой, что позволяло вести за ними непрерывное наблюдение. Установлено, что все подопытные, независимо от времени их пребывания в красном газе, умерли в страшных мучениях через двенадцать-пятнадцать часов после опыта».
— Сволочь какая, — непроизвольно вырвалось у пораженного Олешко. — Вы знаете, товарищ генерал, ведь мы нашли этот самый «специальный штрек». Он был битком набит мертвецами. Полковник Крюков рассказывал мне, что их пытались вытащить на поверхность и похоронить. Но они рассыпались при первом прикосновении, превращались в пыль...
— Это я знаю, — сказал генерал. — А вот не скажете ли вы мне, не было ли чего-нибудь необычного в тоннелях поблизости от гнезда?
Олешко подумал и рассказал о зарослях исполинской плесени, о громадных слизняках и мокрицах. Слушая его, генерал кивал головой. Затем достал еще один документ.
— «Эманации красного газа вызывают усиленный рост и развитие низших организмов, хотя на человека действуют весьма болезненно. Особенно благотворно их влияние на скорость размножения различных бактерий и микроскопических грибков». Это отрывок из проекта второй докладной Сунагава, в которой он, по-видимому, старался подытожить свои наблюдения. Теперь послушайте выдержку из его дневника: «В десять часов вечера на поверхности пленки начало образовываться воронкообразное возвышение, сопровождавшееся быстрым вращательным движением ее частиц вокруг этого места. Воронка увеличивалась, вытягивалась подобно смерчу, и закругленный конец ее раскачивался в разные стороны. Свечение было в этот момент особенно интенсивным. Затем она почти мгновенно превратилась как бы в длинное щупальце, которое протянулось из ямы и устремилось...» — тут неразборчиво, как отмечает переводчик. Так, дальше... «Все трое подопытных китайцев и один из солдат погибли через полсуток. Полковник Ояма порекомендовал мне быть осторожнее и обеспечить впредь безопасность солдат».
— Новиков рассказывал, — заметил Олешко, — что они с Костенко тоже наблюдали что-то в этом роде, пока я был без сознания.
— Вот как? — Генерал погладил бородку и с интересом взглянул на него. Потом махнул рукой. — Впрочем, теперь это уже все равно. А жаль... право, жаль... Но вы избежали, в таком случае, страшной опасности.
— Товарищ генерал, — набравшись смелости, спросил Олешко, — что же было в той свинцовой банке? Красная пленка?
— Да, там был единственный в мире сохранившийся образец Четвертого царства. К сожалению, мы не имели еще тогда бумаг Сунагава, а сам он упорно отлынивал от разговоров на эту тему. У нас был только сбивчивый и показавшийся нам малоправдоподобным отчет, составленный Крюковым с ваших слов. Тем не менее мы открыли банку со всеми мерами предосторожности. В банке оказался комок красноватой прозрачной массы, упругой и сухой на ощупь. В темноте он светился слабым багряным блеском. А внутренние стенки банки были покрыты слоем радиоактивного кобальта. Впоследствии это обстоятельство навело меня на кое-какие размышления, но тогда мы только удивились. В результате пленка, помещенная в простую толстостенную стеклянную посуду, распалась на следующий же день. Единственный в мире образец... Мы успели узнать очень мало. Срез под микроскопом показал подобие клеточного строения, напоминающего колонии бактерий или вольвокс. Химический состав — много кремния, есть следы кислорода. Об остальном можно только догадываться. Что касается смертоносных свойств красного газа, то вот...
Генерал положил на стол руки ладонями вверх, и Олешко увидел множество тонких извилистых шрамов, покрывающих их причудливым рисунком.
— Я забыл об осторожности и несколько раз брал пленку голыми руками. Зажили только через два-три месяца.
Олешко вздохнул.
— Я только побывал возле ямы, и то врачи удивлялись, почему моя рана так долго не затягивалась. Кроме того, мы все трое, а особенно японец, долго еще испытывали приступы головокружения и слабости. Потом прошло. Но что же все-таки представляет собой этот красный газ?
Некоторое время генерал молчал, приводя в порядок бумаги в папке. Затем неохотно сказал:
— У меня есть, конечно, на этот счет некоторые соображения, но насколько они соответствуют истине, сказать трудно. Для меня ясно одно: красный газ — не мертвая материя. С другой стороны, как я уже говорил, это не белок, следовательно — не живой организм. Несомненно, он может размножаться, иначе быстро распался бы, соприкасаясь с воздухом. Значит, он способен брать из окружающей среды материалы и энергию для своего воспроизводства. Можно представить себе такую форму организации материи, которая приспособлена для воспроизводства за счет, например, энергии радиоактивных веществ. Возможно, гнездо красного газа образовалось в толще радиоактивных залежей. Это представляется наиболее вероятным вариантом, и Сунагава, как видно, понимал это, когда упаковывал образец в банку с радиоактивным кобальтом. Конечно, возможны и другие теории... Но если принять «радиоактивную» теорию, красный газ должен выглядеть следующим образом. Его молекулы поглощают энергию жесткого гамма-излучения радиоактивных атомов. Не исключено, что они как-то способны перехватывать и энергию альфа-частиц и электронов, образующихся при радиоактивном распаде. За счет этой энергии они совершают обмен веществ с внешней средой, то есть хотя бы с гранитными стенами ямы или с веществами, входящими в состав радиоактивных руд. Может быть, они абсорбируют и атомы радиоактивных элементов... Так они растут, делятся и так далее. Излишки энергии они отдают в виде весьма мягкого излучения, состоящего из красной, инфракрасной и еще более длинноволновой частей спектра. Так можно объяснить и странное влияние красного газа на живой организм. По-видимому, излучение его состоит, главным образом, именно из электромагнитных колебаний такой длины волны, которые больше не встречаются нигде в природе. Искусственно их вызывали путем пропускания электрического тока через железные опилки, взвешенные в масле. Свойства их мало изучены. Вероятно, они действительно должны активизировать рост и развитие низших организмов. Но, повторяю, это только рабочая гипотеза. Что касается ячейкового строения пленки, то, мне кажется, естественно предположить красный газ похожим на вольвокс — колонию одноклеточных организмов. Как возник красный газ, закономерно ли его возникновение, или он самозародился в совершенно исключительных, неповторимых условиях, обо всем этом судить трудно. Остается только пожалеть, что мерзавцу удалось затопить крепость. Под водой красный газ несомненно погиб. Хотя, кто знает...
— Если красный газ не распался, — сказал Олешко, — мы все равно рано или поздно доберемся до него. Доберемся, изучим и заставим служить себе, как заставляем служить все силы природы.
— Судя по тому, что я слышал об этой самой крепости, — с сомнением проговорил генерал, — добраться туда будет трудно.
— Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Возьмем и эту!
Нарцисс
Доктор Лобс всегда был словоохотлив. К тому же сегодня он не взял с собой сигарет.
— Взгляните на господина у рояля, — сказал он. — Красавец, не правда ли?
Господин у рояля действительно выглядел очень привлекательно — высокий, стройный, с большими черными глазами на матово-бледном лице. Он беседовал с двумя дамами и говорил и двигался с удивительным изяществом. Превосходный образец мужской красоты. Одет он был безукоризненно.
— Пожалуй, — согласился я. — Слишком самодоволен, впрочем. Ему не следовало бы так часто смотреться в зеркало.
Доктор Лобс засмеялся.
— Знаете, кто это? Это Шуа дю-Гюрзель, последний граф Денкер.
— Денкер... Насколько я припоминаю, или, вернее, насколько я не припоминаю, не очень известный род?
— Не очень известный! Да это один из древнейших родов в стране! Правда, он пришел в упадок, но графство Денкерам было пожаловано еще во времена Безумного Правителя, так что родословная их насчитывает почти двадцать поколений. Они записаны в Первой Голубой Книге. У них есть замок с фамильными привидениями. Этот последний Денкер...
— Кстати, почему последний? — осведомился я, наблюдая, как граф изящно полирует ногти крошечной замшевой подушечкой.
— Последний... потому что последний. У него нет наследников. Нет и не будет.
— Он женоненавистник?
— Нет, он женат. Но это ничего не значит.
— Он педераст?
— Гораздо хуже. Ему не приходится рассчитывать даже на любовников жены.
— Почему?
— Она его безумно любит.
— А он ее нет?
— Он любит только себя.
— Вот как?
Я повернулся к доктору.
— Что-нибудь патологическое?
— Гм... Гораздо сложнее, чем то, что вы думаете. Послушайте, вы — большой любитель монстров, и я, так и быть, открою вам одну профессиональную тайну. Только при условии... Да вы все равно разболтаете.
Я с легким сердцем обещал не болтать.
— Тогда пойдемте в один укромный уголок, и я вам кое-что расскажу.
Бросив последний взгляд на последнего Денкера, я последовал за доктором в небольшую комнату рядом с библиотекой. Доктор уселся на диван и попросил у меня сигарету.
— Так вот, — сказал он. — Я вам уже говорил, что род Денкеров — один из самых древних в нашей стране. В четырнадцатом веке какой-то Денкер женился на баронессе Люст, и с тех пор Денкеры и Люсты женятся исключительно в своем кругу... ищут себе жен и мужей, если будет позволено так выразиться, только в ветвях своих сросшихся родословных деревьев. Как правило, такие замкнутые браки ведут к вырождению. Так оно и было со многими. Возьмите Карта сэ-Шануа, это полновесный идиот, ставший импотентом в шестнадцать лет, или Стэллу Буа-Косю, родную тетку графа Денкера, садистку и лесбиянку... да мало ли кто еще! Однако с Шуа дю-Гюрзелем случилось другое. Его прямые предки, вопреки всем законам природы, накапливали только все самое лучшее из физических и умственных данных своего рода и в конце концов стали даже приобретать некоторые... гм... полубожественные, сверхчеловеческие качества. Например, отец графа, говорят, мог читать мысли на расстоянии, дед обладал необычайно развитым инстинктом самосохранения, сослужившим ему хорошую службу в битве при Нуаи. Его прабабка... Короче говоря, Шуа дю-Гюрзель, граф Денкер, вырос таким, каким вы его видите, — совершенным физически, великолепно развитым умственно... и обладающим чрезвычайно редким даром — даром гипноза. Не улыбайтесь, это гораздо серьезнее, чем вы думаете. Дайте мне еще одну... Благодарю. Лучше положите портсигар на стол. Да... Дар гипноза проявился у него в раннем детстве, причем в отличие от большинства известных гипнотизеров ему, по-видимому, не составляет никакого труда пускать этот дар в ход. Ему не нужны никакие предварительные условия, сосредоточенность клиента, усыпление... Нет. Он просто глядит человеку в глаза и сразу овладевает его волей. Человек в полной памяти и здравом рассудке делает все, что граф захочет. Об этом свойстве Шуа дю-Гюрзеля знают многие, но не верит почти никто, даже его жертвы. Но я-то знаю и верю, потому что близко знаком с мэтром Горри, наследственным врачом дома Денкеров, и потому что... Да, вот таким необычайным качеством обладает этот молодой человек. Всего год назад он обладал еще одним незаурядным свойством. Дело в том, что он и сейчас еще является недосягаемым объектом подражания для нашей золотой молодежи. Как граф Денкер играет в карты! Как он кушает, как пьет! Вы бы назвали его современным графом де-Трай. Я бы назвал графа де-Трай прообразом — и весьма несовершенным — графа Денкера. Неудивительно поэтому, что граф Денкер с юности пользовался огромным успехом у женщин. И он любил их — всех. Вы смеетесь и хотите спросить, что тут незаурядного. Нет, дорогой мой, так любить женщин мог только он. Ни одна из его любовниц не теряла для него прелесть новизны. Он был искренне влюблен в каждую из них, во всех одновременно. Дон Жуан? Пожалуй. Но только Дон Жуан в интерпретации Кикутикана. Ну, вы видите сами, какова его наружность. Поверьте мне на слово, он еще и интереснейший человек. Огромная эрудиция, остроумен и все такое. И притом фантастическая неутомимость в любви. Так что победы его достались ему без особого труда. Шестнадцатилетняя виконтесса Аль-Торг, вдовствующая княгиня Са-Рио сэ-Куа, жены маркизов Лю-Сон и Гоппара, дочь миллионера Стэрна, прима-балерина Каппа... Какие это женщины! И вот что интересно — они все знали друг о друге, знали и не ревновали. Вот каков Шуа дю-Гюрзель, граф Денкер, командир бригады Серых Масок, видный фашист, необычайный гипнотизер и великолепный любовник, увенчавший собой два десятка поколений государственных деятелей, военачальников, советников и фавориток императоров...
Доктор Лобс бросил окурок в угол и взял третью сигарету.
— Теперь перейдем к сути нашего рассказа. Около года назад здесь, в этом самом доме, он встретил Валентину Пит, дочь Пита Третьего. Вы, вероятно, заметили, что хозяева дома — страшные снобы, и они ни за что не приняли бы Пита, если бы тот не пожертвовал восемнадцать миллионов на бригаду Серых Масок, которая должна была тогда отправиться в Корею. В Корее было заключено перемирие, и поход отложили до следующего случая. Одним словом, красавица Валентина появилась здесь на балу и встретилась с Шуа дю-Гюрзелем. И Шуа дю-Гюрзель моментально влюбился в нее. Все сразу заметили это, так как в ту ночь он ни на шаг не отходил от нее, сидел рядом с ней за ужином, приносил ей мороженое и напитки. Шокинг! Но она стоила этого, могу вас уверить. Гибкая, тонкая, как хлыст, с высокой крепкой грудью... синие глаза, роскошные пепельные волосы... Одним словом, папаша Пит, видя такую... гм... настойчивость графа, двинулся было к ним, чтобы «спасти ее репутацию и проучить нахального молодчика», как он заявил на весь дом, засучивая рукав на своей лапе потомственного мясника, но Шуа только взглянул на него, и старик, бормоча что-то себе под нос, удалился в буфет, где и напился в два счета мертвецки пьяным. Граф продолжал свои ухаживания, и вот тут-то оказалось, что нашла коса на камень. Нет, Валентина не хмурилась, не старалась отделаться от графа, охотно с ним танцевала, охотно смеялась его шуткам — и только. Не чувствовалось, что она «вот-вот падет», так что папаша Пит волновался напрасно. Она, вероятно, видела в графе только очень занимательного собеседника и на редкость любезного кавалера. Как показали дальнейшие события, она не притворялась.
Не буду описывать подробно того, что происходило в течение последующего месяца. Коротко говоря, граф впервые в жизни оказался в положении отвергнутого влюбленного. Он забросил все дела, не обращал больше внимания на прежних любовниц, не появлялся неделями среди Серых Масок, не ходил в Совет Голубой Крови и день за днем околачивался у подъездов загородной виллы Пита, где ему отказывали и иногда даже очень грубо. Мало того, он уподобился самым заурядным влюбленным идиотам и совершал массу пошлых поступков: посылал букеты с надушенными записками, вздыхал, устраивал серенады под окнами Валентины. Все было напрасно. Она не любила его и доказывала это ему при каждом удобном случае с каким-то капитаном дальнего плавания, своим другом детства. Тогда, выйдя из терпения и отчаявшись, граф решился на последнее средство.
— Удивляюсь, почему он не решился на него раньше. Простите, доктор, слушаю вас.
— Почему не решился раньше? Гм... Право, не знаю. Конечно, это было бы много проще, не сомневаюсь. Может быть, он не хотел впутывать в сердечные дела свои сверхъестественные способности, или это представлялось ему несовместимым с его естественными способностями. А может быть, он просто не догадался сделать это раньше. Ну так вот. Как-то июльской ночью граф прокрался к особняку Пита, усыпил наружную охрану и по водостоку вскарабкался на третий этаж, где размещалась спальня, уборная, гардероб и другие комнаты Валентины. Окна спальни были изрядно удалены от водостока, но граф, человек очень сильный и ловкий и к тому же распаленный любовью и нетерпением, кошкой пробежал по узкому карнизу, уцепился за мраморный наличник и заглянул внутрь. Бедный граф!
Лобс взял очередную сигарету, заглянул рассеянно в портсигар и продолжал:
— Спальня была ярко освещена. Прекрасная наследница Пита возлежала в высшей степени неглиже на огромной квадратной кровати черного дерева и читала. Ночь была душной, смятое одеяло валялось на полу. Я хочу, чтобы вы хорошо представляли себе все, что произошло. При виде возлюбленной, едва прикрытой незначительными обрезками кружевного крэйлона, граф окончательно потерял голову. Он распахнул окно, прыгнул в комнату и молча ринулся к кровати. Нет никакого сомнения, что ошеломленная Валентина не могла бы оказать серьезного сопротивления даже и без применения Шуа дю-Гюрзелем своих сверхъестественных способностей. Именно «не могла бы». Помешал пустяк, досадная случайность. Граф запутался в брошенном одеяле и с размаху упал головой вперед. Правда, он сейчас же снова оказался на ногах и затем, через мгновение, на кровати, но было уже поздно. Этой маленькой заминки оказалось достаточно, чтобы все изменилось. Валентина очнулась от оцепенения, завизжала и стремглав пустилась к двери. Секунда — и граф уперся глазами в ее роскошную, покрытую бархатным загаром голую спину, на которой от страха выступила испарина. Под его взглядом она запнулась и остановилась — остановилась возле самой двери. У нее подогнулись колени, она задрожала и припала лицом к платиновому зеркалу, вделанному в дверь. Да, в дверь было вделано овальное зеркало из платины, наподобие венецианского. Миллионеры немыслимы без таких штучек. Граф подбежал к Валентине...
Доктор Лобс обжег губы, сморщился, внимательно осмотрел окурок и бросил его.
— Граф уже готов был схватить вожделенную красавицу, но тут где-то в доме послышались встревоженные голоса и топот ног. Валентина снова взвизгнула, рванула дверь и захлопнула ее перед самым носом распаленного графа. И граф оказался лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Гипнотизер и его отражение взглянули друг другу в глаза. Гипнотизер прочел в собственном взгляде свой приговор.
— Приговор?
— Настоящий приговор. Вы понимаете, в каком состоянии был граф, на что была устремлена его невероятная воля. Взгляд его был полон желания, мольбы, властного и нежного повеления, призыва к покорности и любви. Мэтр Горри как-то говорил мне, что ни один человек на свете, ни мужчина, ни женщина, не способен противостоять воле Шуа дю-Гюрзеля. Он оказался прав. Воле Шуа дю-Гюрзеля не смог противостоять даже сам Шуа дю-Гюрзель. Когда домочадцы во главе с разъяренным Питом ворвались в спальню, граф стоял у трюмо и смеялся счастливым смехом, гладя себя ладонями по щекам. Обернувшись к изумленным преследователям, он со свойственной ему грацией послал им воздушный поцелуй, выскочил в окно и был таков.
Вот, собственно, и все. Граф Денкер без памяти влюбился сам в себя. Конечно, был небольшой скандал и все такое, Пит угрожал судом, но дело замяли. После той ночи граф не прикасается ни к одной женщине. Он объявил своей жене, что считает себя свободным от супружеских обязанностей, целыми днями сидит перед зеркалом, гладит и ласкает себя, не дает на себя сесть и пушинке, готов целовать следы собственных ног. Но он не стал затворником и не страдает от неудовлетворенной страсти, как тот мифический идиот. К его счастью, после Нарцисса жил еще пастух Онан. Граф живет сам с собой, выводит себя в свет, он кокетничает с дамами, вызывая, вероятно, у себя приятную возбуждающую ревность к самому себе... Фантастично, не правда ли? Но это так. И почти никто не знает об этом странном помешательстве... если это можно назвать помешательством. Жена и любовницы считают, что он либо стал гомосексуалистом, либо обратился к несовершеннолетним, и ждут, что он, в конце концов, перебесится и вернется к ним. Но он не вернется.
Доктор Лобс взял последнюю сигарету и встал. Я тоже поднялся.
— Любопытно только, — задумчиво сказал он, — как это можно объяснить с научной точки зрения? Может быть, все дело в том, что зеркало было металлическое. Мы еще очень мало знаем о гипнозе. Чертовски мало. Вернемся в зал?
Мне почему-то не хотелось еще раз видеть Шуа дю-Гюрзеля, и я отправился домой.
Борис Стругацкий
* * *
Мы сидим за партой, мы следим за картой,
Мы над геометрией корпим,
Пишем мы диктовки и для тренировки
Главы из учебников долбим.
Для одних ученье только развлеченье,
А для нас — что каторга, что класс.
Только б не спросили, пару б не влепили,
Только бы не трогали вы нас.
Хлор-бим-бом-пикрины, ди-амин-арсины —
Судорога сводит нам язык,
Дизраэли-Гладстон, Дрейфус-Тьер-и-Надсон —
Все смешалось, в голове шашлык.
Ох, какая скука вся эта наука,
Сонною зевотой скулы рвешь.
Тянется учеба, тянется до гроба,
Век учись и дураком умрешь.
* * *
Меня будто ударили чем-то сзади, сильно и упруго. Я охнул и полетел, растопырив руки, куда-то вперед. В глазах блеснуло что-то оранжевое, пахнуло дымом. Кругом все ревело и тряслось, а я летел в бездну, широко разинув рот и зажмурив до боли глаза. Руки наткнулись на какое-то препятствие, твердое и теплое, и я заорал от дикой боли в суставах. Что-то завизжало над ухом пронзительно и тонко, по спине забарабанили осколки. Я лег, закрыв голову руками, и с ужасом ждал конца. Визг сменился глухим рокочущим ревом, почва затряслась и рассыпалась: меня подбросило вверх. Я вскрикнул и, махая руками, подхваченный вихрем необычайной силы, понесся в пространство кувырком, натыкаясь на невидимые препятствия, оглушаемый чудовищным ревом, грохотом, треском. Что-то тяжело ударило в спину, я зацепился ногой, упал и поволокся по земле или там черт знает по чему. Температура стремительно повышалась, вихрь обжигал кожу, я кричал и не слышал своего голоса, перед глазами неслись в беспорядке темные и светлые пятна, мелькали желтые языки пламени. Я лежал, спрятавшись за какой-то плотно прикрепленный к почве предмет — на ощупь кусок гранита с очень острыми краями. Сверху из серого, дымного хаоса падали булыжники, кирпичи, куски дерева и железной арматуры. Проволоклась по земле балка, удивительно напоминающая фонарный столб, ударило по голове сломанным стулом, жарко было невыносимо, в открытый жадно рот летела пыль и разная дрянь вроде окурков. Потом вдруг все осветилось вокруг ярко-голубым светом и раздался такой звук, что я потерял сознание. Последнее, что я запомнил, было то, что невидимая сила прижимает меня к земле. Мрак окружал меня.
* * *
...Он тогда вышел из кабины и, потирая лоб, озабоченно пробормотал: «Что за черт... С дюзами не в порядке, елки-палки».
Вытащил скафандр, оделся. Прежде чем надеть шлем, крикнул за переборку: «Тонек, включи эфир — я постучусь» — и протиснулся в «предбанник». Бедный Тонга, мы больше не видели тебя. Ты ушел не простившись, даже головой не кивнул — ушел навсегда. Шагнул в черную пустоту и растаял... Кто знает, что случилось: испортился «револьвер», попался худой скафандр... Радио молчало — напрасно Тонек надрывался: «Тонга, Тонга, я — «Алмаз». Тонга, Тонга... Где ты...» Где ты, дорогой дружище... Отвечай! Молчишь... Видно, конец. Я не увижу больше тебя, не услышу твой смех. Ты больше не будешь помогать мне «скрипеть мозгой» в штурманской. Бедный Тонга! Проклятая черная пустыня, проклятые бледные звезды... Кто знает — может быть, ты был еще жив, когда тебя швырнуло в сторону и ты понял, что ракета уходит... И ты звал нас, звал до хрипоты, глядя, как удаляется огонек ракеты все дальше и дальше во тьму... навсегда. Кто знает — что видели звезды... Бедный Тонга...
Песни к выпускному вечеру в школе
* * *
Ура, окончилось ученье!
И мы, друзья, родились вновь.
Нас ждут труды и развлечения,
Начальство, карты, увлеченья
В дни черноморского леченья,
Женитьба, ревности мученья,
К сигарам тяжкое влеченье
И страстная к вину любовь.
* * *
Встает сентябрь во мгле холодной,
Трещит звонка гнусавый щелк,
И школа пастию голодной
Хватает мучеников полк.
Склоня главу к земле, тоскливо
К дверям ее они идут,
Стеная изредка слезливо,
И песню странную поют.
* * *
У подножья гордого Алтая,
Утопая в зелени садов,
Под палящим солнцем изнывает
Город замечательных плодов.
Там небо знойное, змеиный рай,
В тиши разносится собачий лай,
И желтым облаком взлетает пыль,
Когда идет автомобиль.
А когда над полуденным краем
Запылает желтый Гелиос,
Из палатки нашей выползаем,
Матерясь и прочищая нос.
Бежим без галстука и без кальсон,
Холодной влагою смываем сон
И, вместо завтрака попив воды,
Начнем обычные труды.
С неохотой сунув ноги в брюки,
Карандаш и записи собрав,
Потом обливаясь от натуги,
Волочем стандартный спектрограф.
Присев на кактусы и озверев,
Воспроизводим мы ишачий рев
И, отдыхаючи в тени садов,
Таскаем иглы из задов.
Над зеленым морем кукурузы
Две палатки, Башня, сад и дом.
У палаток корки от арбузов,
И внутри помойка и содом.
Подражание Г. Гейне
Первым словом, что испанец
Произнес в шатре индийца,
Было «золото»; воды
Он спросил себе уж после.
Житель Мексики и Перу
Видел это беснованье
Ради золота: он видел,
Как Пизарро и Кортес,
Дико золотом упившись,
В этом золоте валялись.
Видел он: во время штурма
Храма Квито Лопес Вакка
Стибрил солнце золотое,
Солнце, весившее ровно
20 центнеров, но в кости
В ту же ночь его спустил.
И с тех пор у мексиканцев
Сохранилась поговорка:
«Это Лопес, проигравший
До захода солнца — солнце».
А Фернандо де Касторес,
Своротивший с места идол
Бога Квито, обнаружил
В пьедестале два рубина.
Два бесценные рубина,
Так блиставшие, как будто
Капли крови идол Квито
Уронил на пьедестал.
Каждый был из них с тарелку
И гранен был тем народом,
Что до благородных инков
Обитал в долинах Перу.
Не влезали те рубины
В шитый кошелек испанца.
Он булыжником громадным
Их на части раздробил.
Словно капли свежей крови
Разлетелися рубины и
Рассыпались холодным и
Сверкающим дождем.
А Фернандо усмехался
Алчной зверскою улыбкой
И сверкавшие осколки
В кошелек небрежно сунул.
* * *
Зачем я пишу так подробно? Странно, не правда ли? Дневник — конспект событий — пиши кратко, ясно и самое основное. Никаких там метафор и аллегорий — тебе понятно, а другим... Н-да, другим... По-моему, люди — все — ведут дневники, тайно надеясь, что их кто-нибудь прочтет, даже не «кто-нибудь», а именно «кто-то»! Будет читать, вздыхать и думать: «Что за человек! Какая богатая духовная жизнь! Какой язык! Какая тонкость суждений! Charmant, Charmant!»
Да, хотел бы я видеть человека, для которого дневник — зеркало души... С удовольствием послал бы его к черту. Противные людишки, жалующиеся самим себе на себя, на других, на пр-р-р-роклятую жизнь, поверяющие свою душу бумажным листкам. Нет! Дневник — книга жизни, книга о том, что было и чего не было, летопись человеческих переживаний, стенограмма полета мечты. So! Да, я хочу, чтобы мой дневник прочел «кто-то», очень хочу. Пусть ей будет интересно. Пусть ей будет грустно, или весело, или смешно — там, где я хочу. Здесь будет много красивой лжи и некрасивой правды — неважно. Это должно быть увлекательным, и оно им будет или не будет вовсе. Уж если быть — то не быть скучным, надоедливым, однообразным. Не вызывать зевоту и боли в затылке. Не менторствовать. Не навязывать своих суждений. И не повторяться. Ради бога! Повторения уместны, лишь когда произнесено: Ergo bibamus! (Между нами говоря, каламбур — под стать слону.) Кстати (или некстати?), я почти уверен в том, что никому не покажу все это — дрянь получится наверняка. Впрочем, от интересной дряни я бы не отказался, хотя дрянь — это всего лишь дрянь.
Десяток лет и миллионы километров лежат между мной и шумным выводком зеленых птенцов, умеющих проводить время вместе. Орали. Острили, не щадя живота и друга своя. Изощрялись в колкостях. Пили. Пили часто и помногу — дорогие марочные вина. («Эм-м-м-мэ-э, “Алеатико”? Да, пил... Неплохо. Но букет, как бы это сказать, м-м-м... ну, ты понимаешь? Вот, скажем, “Доппель-Куммель”...») Наутро хотелось умереть. «Ездили в Ригу». (Великолепный Володькин пассаж. «На пол!..» — публика лежит и плачет.) О эти славные незабвенные попойки — дым синими струями слоится в воздухе, шеренги бутылок, грязные тарелки, и пятеро под звуки синкопирующего пианино сцепились в споре на какую-нибудь общую тему. («Стоило ли расстрелять Есенина?», «В Грине вы, братцы, ни черта не смыслите», «А философия, она на што нам?» и т. д.) Здесь, в голубом табачном тумане вставали в наших расширенных глазах силуэты могучих фрегатов, и скользкие утесы далеких коралловых островов, и

...люди с улыбкой обманной,
С глазами, как отсвет морей в янтаре,
С великою злобой, с могучей любовью,
С соленой, как море, бунтующей кровью,
С извечной, как солнце, мечтой о добре.

Да, мы умели мечтать, бродя по берегам Несбывшегося, по безмолвным странным джунглям Неведомого, где Непонятное сливается с Немыслимым. Смешно. Жизнь столкнула нас с такими приключениями, перед которыми спасовала бы самая разнузданная фантазия.
Где сейчас Луконин, старина Лукончик, меломан и мечтатель, романтик и фантаст до мозга костей; где он со своими заунывными, как восточный напев, персидскими стихами, с неистощимым добродушием и верой в мечту? Последнее письмо от него — вот оно передо мной — заляпано разноцветными штемпелями, покрыто марками трех государств — пришло из Удейпура, из дебрей Индии, — кладбища древнейшей, таинственно возникнувшей и исчезнувшей культуры.
А Громов, злой факир Громиня, — проф. Громов, потрясший мир своим открытием небелковых форм жизни, начавший новую эпоху в биологии! Где он сейчас? У него лаборатории где-то в тайге — секретная, увлекательная, благодарная работа!
Валька Калерт — хам, волейболист и запивоха! Дрался в Корее, во Вьетнаме, в Китае, в Индонезии. Прислал мне леопардову шкуру и высушенную лапу гориллы с Борнео. Где он теперь, и сам черт не ведает!
А это кто скалит зубы с мятой старой фотографии — встрепанный, очкастый и лопоухий? Ну что, что блестишь окулярами, чертов бугай, ишь шеяка-то — чисто боров! Может, скажешь, ты не мечтал о пистолетных выстрелах, о пенных бурунах, о знойной экзотике, о теплом любимом взгляде? Что ж, жизнь дала тебе все, мой небритый друг, все, кроме, пожалуй, последнего. (Что за оказия? Почему в меня всегда влюбляются до самоотречения девицы, которые мне либо не нравятся совсем, либо не нравятся как девицы? А те, кому я готов отдать искренний порыв души, предлагают мне взамен дружбу, платоническую любовь и прочие эрзацы. Горько и глупо.)
...Уже совсем поздно. Улицы опустели и уснули. Легкий ночной туман повис над Невой. Тихонько бормочет внизу у подножия гранитных ступеней сонная вода. Теплый ленивый ветер влажно дышит запахом города — чуть-чуть гарь, немножко — пыльная зелень и резкий сырой запах Невы. Гранит парапета теплый, он хранит зной угасшего солнечного дня. Тихо. Крикнет жалобно пароходная сирена, всплеснет эхо у стен спящих домов — и снова тихо. И говорить не хочется. И думать. Только глядеть, дышать и молчать. И знать: рядом, может быть, счастье (или горе?) — чуть полное лицо — самое знакомое и любимое. Любимое? Да. Да или нет? Да. Кто это сказал «да»? Я оборачиваюсь и жадно вглядываюсь в спокойные глаза. Густые черные ресницы, смешливые морщинки в уголках, тонкие дуги бровей. Она молчит. Она ничего не сказала. И «да» она не говорила — но она здесь, со мной, в час, когда спят все, кроме, кроме... Она не сказала и «нет», она просто молчит. Но ведь так нельзя. Или «да», или «нет». Comprenes vous? Нельзя. Хорошо молчит только тот, кто собирается произнести очень много слов. А тебе надо сказать только «да». Или — «нет». Скажи. Да или нет?
* * *
Смейся, смейся над судьбою,
Над несчастьем и удачей,
Над ошибкой, над собою
И над Смертью — старой клячей.
Смейся, даже если горе
Душу стиснуло страданьем.
Если лед в девичьем взоре,
Если давишься рыданьем...
Тот, кто весело смеется
Первым, пятым и последним,
Тот пробьется, тот добьется,
Тот не будет серым «средним».
Арканар
Взвизгивает джаз —
Это Арканар.
Золото и газ —
Это Арканар.
«Эйбиси»-палас —
Это Арканар.
Выпьем пару коктейлей!
Зарево реклам —
Это Арканар.
Грохот и бедлам —
Это Арканар.
Кабаре «Салам!» —
Это Арканар.
Поцелуем крошку Нелли!
Важитомо-трот —
Это Арканар.
Сладострастный рот —
Это Арканар.
Грязь, вино и пот —
Это Арканар.
Покупайте телетайпы!
Буги-вуги
В жарких гаванях Манилы
Раздаются эти звуки —
Краснорожий ма́трос Билли
Рвет на банджо буги-вуги.
Там грохочут барабаны,
Надрываясь от натуги,
Бьют чечетку моричманы,
Лихо жарят буги-вуги.
О скулу трещат кастеты,
Льется кровь из-за подруги,
Хриплым лаем пистолеты
Вторят ритму буги-вуги.
Старый шкипер бьет бокалы
И блюет себе на брюки.
В диком скрежете металла
Полыхает буги-вуги.
Если видишь двери холла,
Если слышишь лязг и стуки,
Выпей, парень, кока-колы
И послушай буги-вуги...
* * *
На штурвале застыла рука.
Мачты срезал седой туман.
Тяжело на душе моряка.
Впереди — только ветер и тьма.
Где-то там — на далекой земле —
Ищут парус во тьме глаза.
«Ты ушел на большом корабле,
Ты теперь не вернешься назад...»
Серебрится луною залив,
Над болотами мрак упал,
И мурлычет вечерний прилив
У подножья знакомых скал...
* * *
Мне помнится берег — пустой и печальный,
И соль на губах, и багровый закат,
Мохнатые скалы, поникшие пальмы
И спящий в лагуне угрюмый фрегат.
Мне помнится город — ночные притоны,
Безликие звери с телами людей,
Слюнявые губы, продажные стоны
И грязная похоть отвисших грудей.
Мне помнится бой — полыханье пожара,
Свирепая свалка в горячем дыму,
Хрипение, вопли, удары, удары
И желтый огонь, раздирающий тьму.
Мне помнится друг — я стрелял ему в спину,
И темное дуло плясало в руке,
Когда, захлебнувшись, он лег у камина,
Царапая пальцами теплый паркет.
Мне помнится женщина... Вот она — рядом,
В спокойных глазах догорает свеча...
Блаженство небес и мучение ада —
Курить, забывать, целовать и молчать...
* * *
Бледнели торговых судов капитаны,
С орудий срывали соленый брезент.
Как легкая тень из морского тумана
В лагуну скользнула «The Happy Event».
На мостике женщина. Рейд оглядела,
Кивнула, сказала негромко: «Tres bien!
Всех выгнать к чертям, пока солнце не село —
Останется на ночь “The Happy Event”».
Мелькнули сигналы... В неистовом хоре
Окутанных паром ревущих сирен
Суда уходили в открытое море
Под грозным прицелом «The Happy Event».
Намотаны цепи на вал кабестана,
И песни прощальной закончен куплет...
Счастливого плаванья, дочь океана!
Попутного ветра, «The Happy Event»!
* * *
К полудню ветер стих, но Эр не почувствовал себя лучше. Правда, бригантина больше не зарывалась бушпритом в пену и тяжелая вода не перекатывалась через борта; палуба перестала проваливаться под ногами и вставать на дыбы, но осталась зыбь, мерная, бесконечная зыбь. От нее выворачивало внутренности... Эр закрыл глаза, ему хотелось умереть. Его тошнило от одного вида этой черной, бешено несущейся воды. Он слишком долго созерцал ее, обвиснув на борту, не в силах даже вытереть лица. Он ослабел, продрог и промок до нитки. Господи, плевать он хотел на деньги, на удачу, на любовь... Нужно было быть идиотом, чтобы пуститься на эти дурацкие авантюры; круглым, законченным идиотом! И подумать только: где-то светит солнце, теплый ветерок шелестит кронами кокосовых пальм, перекликаются в зарослях цикады, а под ногами похрустывает ракушками твердая земля — тяжелая, добротная, упоительно прочная!..
Эр приподнял веки. Господи, лучше не смотреть! С закрытыми глазами, бессильно мотая головой, попытался вытащить из-за борта окоченевшие руки и уцепиться за перила... Черта с два! Легче снять сапог зубами.
— Не проводить ли вас в каюту, сэр?
Это как? Черномазая сволочь! Наверное, скалит зубы там, за спиной. Хорошо бы лягнуть его ногой. Куда там! Зубов не разжать!..
— Мистер — ваш друг — пьет кофе с коньяком. Он хотел бы вас видеть, сэр!..
Кофе? Палуба полезла в небо — господи, дай сил! — ноги подгибаются, Эр еще плотнее оседает на перила; выше, выше, еще выше... Госп... Все летит вниз, в ад, к дьяволу... Эр открывает глаза: темная вода мчится ему в лицо... Тело его судорожно изгибается.
— К дьяволу кофе! — Эр не узнает своего голоса.
— Слушаю, сэр!
Пр-р-роклятая образина!.. Однако надо как-то добираться до каюты, где Кро пьет кофе с коньяком. Легко сказать — добраться.
— Эй, ребята! Помогите... Сволочи. Нет никого. Вахтенный! Эй-ей!
Шаги за спиной. Ледяной голос (помощник капитана):
— В чем дело, сэр?
Гм, в чем дело? Интересно, а как он думает, в чем?
— Я хочу в каюту. — Плохо, ох как плохо, старина Эр! У тебя чертовски жалкий голос. — Я хочу к себе в каюту. Вам понятно?
— Филлипс, Джонни! Отклейте мистера от борта и проводите домой. Да пошевеливайтесь, он может умереть по дороге...
Кто-то почтительно хихикнул, обхватывая Эра крепкой длинной рукой...

Мистер Кро Босс пил черный, невыносимо горячий кофе и с удовольствием разглядывал зеленого, как трава, Эра все время, пока стюард снимал с того мокрое платье.
— Hallo, Эрти! Я вижу, вам туго пришлось сегодня утром?
Эр пробормотал что-то про дьявола и вонючую бригантину.
— Ну-ну, мой мальчик! Шторм был маленький, а «Инесса» — неплохое судно. На своем веку мне приходилось попадать в переделки и похуже нынешней. Помню, как сейчас... — Кро хлебнул кофе, с наслаждением затянулся трубкой. — Как сейчас... Помню десятибалльный шторм у берегов Пату-Пату, где «Ягуар», тральщик флота Его Величества, расправлялся с прибрежными деревеньками... Не помню уж, в чем там было дело, кажется, съели какого-то пастора, а вместе с ним — коллекцию орхидей, которую он вез в Дао-Рао для меня. Я плевал на пастора, но мои орхидеи! Покуситься на частную собственность свободного предпринимателя великой Арканарии! Я пошел к консулу и потребовал возмещения убытков. Грязные дикари жарили пастора, обкладывая его корнями моих орхидей. Там могли быть ценнейшие экземпляры! Консул уклонился от разговоров на финансовый сюжет, туманно сославшись на недостаточную осведомленность, и предложил принять участие в карательной экспедиции. Я погрузился на тральщик и через два дня имел удовольствие наблюдать действие зажигательных ракет и радиоактивного газа. Любопытные вещицы! — Кро допил кофе и начал чистить трубку. — А ночью налетел шквал. Капитан — славный парень — развернул кораблик и повел его в открытое море от горящих берегов. Тут и начался ад: кромешная тьма, ветер — густой как кисель, волна — выше мачт. Лежишь у борта, уцепившись за бомбосбрасыватель, и медленно выворачиваешься наизнанку. Из тьмы идет фосфоресцирующая громадина с пенным гребнем. Тральщик начинает с трудом, еле-еле двигаясь, ползти по склону. Глаза лезут на лоб — читаешь молитву. Потом забирается на гребень и — ух! — с высоты пятиэтажного дома. Желудок моментально вылетает через глотку — у’эк!..
Кро весело засмеялся. Эр, позеленев еще больше, злобно прошипел:
— Знаете, если вам больше не о чем рассказывать, то можете катиться ко всем чертям!.. В конце концов, можно жрать коньяк и в своей каюте...
Кро хохотал:
— Ничего, ничего, my boy! Это пройдет. Завтра вы уже будете пить виски и курить сигары... Так вот. О чем это я?.. Да, о Пату-Пату... Вы разве не хотите узнать конец истории?..
Эр хотел промолчать, но не удержался и начал выкрикивать бессвязные ругательства. Он проклинал орхидеи, Пату-Пату, всех пасторов мира, тральщики, волны и множество прочих вещей. Он добрался бы и до мистера Босса, но ему помешал неистовый приступ икоты.
— Выпейте коньяку, — предложил Кро, беря длинную бутылку с яркой этикеткой. — Не хотите? Как угодно... А история на Пату-Пату кончилась так...
Эр, злобно икая, махнул рукой и повернулся лицом к стене...
* * *
Пишу это я на всякий случай. Может быть, все кончится хорошо. Может быть, мне это приснилось. Но, может быть, я не увижу завтрашнего восхода. Поэтому я пишу — на всякий случай.
Я, Кро Маан, охотник за орхидеями, подданный Ее Величества Королевы, медленно схожу с ума в дебрях тропического леса в четырехстах милях к юго-юго-западу от Дао-Рао. Я пришел сюда за орхидеями — некоторые из них ценятся любителями очень высоко. Орхидей здесь нет. Во всяком случае, я их не нашел. Но я набрел на маленькое туземное поселение, где еще ни разу не видели белого человека. Но люди не удивились мне. Они не удивляются ничему.
Мне трудно писать — сильно болит рука, израненная прошлой ночью. Но мне кажется, я должен писать. Если бы я веровал, я бы покаялся. Но я не верю ни в бога, ни в черта, только — в удачу. Мне есть в чем покаяться... жизнь моя была греховна: я лгал, лгал много и многим, и я убивал, когда моя ложь не могла мне помочь. Но это бывало не часто — люди доверчивы, а туземцы — стократ. Всю жизнь я мечтал быть богатым, и всю жизнь гнался за золотом, и всегда — напрасно. Когда у меня водились деньги, мне казалось, что их слишком мало, и я тратил не жалея. Я обменивал их на еду, питье и одежду, но чаще я отдавал их людям просто так. Но никто никогда не любил меня.
Господи, какие здесь комары! Они величиной с палец и кусаются, как драконы. Я впервые вижу таких. Они не боятся даже дыма костра.
В селении тридцать хижин, убогих и грязных. И живут в них странные желтые люди. Они очень грязны, ходят почти голые и питаются рыбой. В речке очень много рыбы. В этой стране живет много разных племен. Я знаю тахов, ауров, каллогов — они красны, как медь; видел я закосов, пожирающих падаль, и виаров — охотников за кайманами. Мне приходилось встречаться даже с воинственными тамарисками, которые редко упускают добычу — будь то зверь или человек. Но все они красны, малы ростом и болтливы. Во всяком случае — женщины. Они болтливы, как обезьяны, и если не охотятся, то болтают, а когда закрывают рты, то открывают их только с тем, чтобы выть гнусные песни. Если же они не поют, не болтают и не бьют в том-томы — это значит, что они спят.
Эти люди — совсем другие. Я понял это сразу же, как только вылез из лодки и пошел протоптанной тропинкой к деревне. У первой хижины сидели двое: огромного роста, желтые и удивительно неподвижные. Они не разговаривали, а просто сидели на корточках и глядели на реку. Они не обратили на меня внимания, только глянули равнодушно и лениво. Я заговорил с ними. С тем же успехом я мог бы разговаривать со своими сапогами. Они даже не повернули головы. В деревне было тихо, даже дети не кричали. Я вошел в нее, держа руку на спусковом крючке. Но это было излишне. Сюда можно было приходить вообще без оружия. У некоторых домиков сидели еще люди. И все они молчали и почти не двигались. Клянусь удачей, их не удивило бы даже появление полка Белых Гусар или джаз-холла Харлоу Бидди на Дао-Рао.
Я пришел сюда, собственно, чтобы достать бататов и маиса, и я был голоден. Кроме того, близилась ночь. У каллогов или вааров я бы знал, что делать: я бы нашел вождя, дал ему бутылку виски или просто пустую бутылку, назвал бы его братом и попросил бы «еды, ложа и дружбы». Господи, да мне бы и не пришлось бы его искать: он сам бы пришел меня встречать, а с ним — целая куча воинов, баб и визгливой ребятни — весь поселок, словом. А тут я даже не мог разобрать, понимают ли мою речь. Я прошел всю деревню, обращаясь то к одному, то к другому с одинаковым успехом, т. е. безуспешно. И когда достиг последней хижины, солнце стояло уже очень низко, и я увидел, что за деревней нет леса, а расстилается холмистая степь, поросшая колючками. Холмы были невысоки и тоже поросли огромными колючками в рост человека. Деревня стояла на одном из таких холмов. Как далеко тянется степь, увидеть было нельзя: мешало низко стоящее солнце. Оно опускалось за отдаленную сопку, на вершине которой что-то чернело, и я никак не мог тогда разглядеть — что. У меня заслезились глаза, я отвернулся и увидел странную вещь. Все люди стояли около своих хижин и смотрели прямо на меня. Низкое солнце бросало причудливые черные тени, золотило верхушки соломенных хижин, а люди стояли — все — и глядели. Их было много, рослые, желтые, слегка сутулые — в жизни не видел людей, менее похожих на дикарей бассейна Рао. Мне стало не по себе, и я стиснул ствол карабина. Они глядели исподлобья, тела их желтели в последних лучах солнца, а глазищи были черны и казались бездонными и угрожающими. Это длилось две-три минуты. Как только солнце исчезло, они будто растворились в сумраке, и улица опустела. Но в тишине я слышал, как они зевали и ворча устраивались поудобнее в своих бунгало.
Сумерки в тропиках коротки, скоро стало совершенно темно, и я долго еще стоял с карабином наготове и вслушивался в ночные шорохи. Звенели москиты над головой, далеко в джунглях выли шакалы, трещали цикады в саванне. Деревушка молчала, и я стал понемногу успокаиваться. Неприятное ощущение прошло, я опустил карабин и осмотрел хижину, около которой стоял. В ней никого не было. Я вошел внутрь и устроился на охапке маисовой соломы, положив карабин так, чтобы он был под рукой. Обычно, когда мне приходится ночевать у туземцев или под открытым небом, я перед сном думаю о чем-нибудь приятном — о городах, где мне приходилось бывать, или о винах, которые я пил, когда у меня были деньги. Или о женщинах, с которыми я имел дело (их было немного), или о старых друзьях — их было еще меньше. А в ту ночь я вспомнил Эрти Сленда — моего друга. Это был славный парень, клянусь удачей. Он жил весело и хорошо, но умер плохой смертью. Его сожрали тамариски четыре года назад. Он был хорошим другом и любил посмеяться. Приятно вспоминать о нем перед сном. Я выкурил сигару и полторы сигареты, а сон все не шел. Я очень хотел есть, и мне было нехорошо. Я лежал, зарывшись в солому, и смотрел, как медленно светлеет треугольник двери — это вставала луна. Я пошел посмотреть на нее — когда бродишь по лесу, не видишь ни луны, ни солнца. Я даже забыл, когда в последний раз видел восход луны. Она выкатывалась из джунглей, заливая их мутным серебристо-желтым светом, сама — огромная, мутная, багровая. Стало очень тихо, даже цикады перестали трещать, будто весь мир вместе со мной смотрел на этот колеблющийся в горячем воздухе пятнистый красный диск. Черные тени легли на улице, и двери в хижинах чернели, как беззубые рты, и джунгли стояли безмолвной черной стеной, и серебрились верхушки неподвижных деревьев.
Надо было пойти и посмотреть лодку — там были ящики с патронами, виски и коробка с корнями орхидей. Я всегда осматриваю груз перед сном. Но, чтобы спуститься к реке, надо было пройти через всю деревню по тому же пути, которым я пришел в эту хижину. Пройти по улице, залитой теперь неверным голубым светом, перерезанной бездонно-черными тенями. Они были слишком черны, как-то по-особенному черны в этом странном поселке, полном странных людей, которые, может быть, смотрели сейчас на меня из глубины своих хижин — молчаливые, с глубоко запавшими глазами. Я не трус — спросите об этом где угодно, — меня знает вся Рао. Никто не назовет меня трусом. Я никогда не убивал из-за угла и знаю, чем пахнет порох. Я ношу в теле две пули и зазубренный наконечник копья тамарисков и одну ночь провел привязанным к столбу в хижине пыток у закосов. Мне двадцать девять лет, и у меня есть седые волосы, но никогда я не испытывал такого страха, как в эту ночь, представив себя идущим по лунной тропе мимо хижин, смотрящих мне в спину черными треугольными глазами. Поэтому я внушил себе, что эти желтые слишком равнодушны, чтобы расхитить мое имущество. Кроме того, они, наверное, крепко спят и проснутся не раньше меня. Так что стоит ли вообще беспокоиться. В конце концов, можно обойтись и без лодки, если что-нибудь случится, — Дао-Рао не так уж далеко. Я мог бы, пожалуй, спуститься к реке, но я слишком устал и хочу спать. И я вполз в хижину и лег на солому.
Это была ночь с пятницы на субботу — первая ночь сентябрьского полнолуния. Я не спал до трех часов: пил виски и курил до тошноты. Мне было очень нехорошо. И если бы утром мне сказали, что это была самая спокойная ночь из тех, которые я проведу в этих местах, я бы принял это за глупую шутку. Ведь мне было очень плохо в эту ночь.
Даже уже заснув, я скоро проснулся, почувствовав, что кто-то глядит на меня, стоя в дверях хижины. Я вскочил, схватив карабин. Это была луна. Тихая и сверкающая, она висела в дверях бунгало, будто и впрямь не спеша, с любопытством разглядывала чужого в этих краях белого человека. Я засмеялся, но, клянусь, мне было не смешно. Самые обычные вещи выглядели странно, и подозрительно, и жутко в этой проклятой богом деревушке. Я позорно спрятался от голубого сверкания в самый далекий угол хижины и промучился еще по крайней мере час, пока усталость не свалила меня и не заставила забыть обо всем...
Утром я вскочил и спросонок чуть не застрелил одного парня, вошедшего в мою хижину с огромной сетью рыбы. Щелканье затвора не произвело на него никакого впечатления. Мне пришла в голову одна мысль: хорошо, что они не проявляют никакой враждебности; в случае необходимости, надо думать, их трудненько было бы напугать — слишком уж они спокойны.
Я хватил виски, взял из сети (без спросу) пару рыбин и пошел зажарить их и заодно посмотреть, как поживает моя лодка. Солнце едва еще поднялось, над рекой стоял туман, и часы показывали двадцать минут шестого. Деревня уже проснулась. Дымились костры, мужчины, как и вчера молчаливые и равнодушные, сидели у своих бунгало. Я даже плюнул от злости: ну хоть бы глянули, что ли, на чужого белого. Что за люди!
Лодка осталась цела, груз — нетронут. Около лодки купались женщины. Я постоял и посмотрел — они были хорошо сложены. Впрочем, внимания на меня они тоже не обратили. Спешить мне, собственно, было некуда. Я развел костер из колючек, зажарил рыбу, поел. Выпил виски. Поглазел на девчонок — они, оказывается, не купались, а ловили рыбу бреднем — впрочем, мне было все равно. Стал искать сигареты и понял, что забыл их в хижине. Солнце поднялось уже довольно высоко, очень не хотелось тащиться в гору по жаре, но надо было. Я взял карабин и поплелся по тропе на холм, вслед за дюжиной женщин, несущих рыбу.
Страха больше не было. Днем я ничего не боюсь. Ночью — тоже, но этот странный лунный свет — голубой, как призрак! И черные двери бунгало. Теперь они тоже были черными, но кругом валялась грязная солома и воняло свежей рыбой. Правда, мне не нравились эти желтые, очень не нравились. Но у них не было ни оружия, ни злобы, а у меня был карабин.
Последней шла маленькая стройная бабенка. Очень стройная — но со страшным шрамом вдоль левого плеча. Не знаю, откуда он мог взяться, может быть — леопард. А в общем, девочка была чертовски приятна. По крайней мере, сзади.
* * *
Если все факультеты ты умело обыщешь
От сортиров истфака до матмеха, дружище,
Не найдешь, не надейся, будь ты хоть Пинкертоном,
Человека несчастней, чем бедняга-астроном.
Если видишь на крыше январскою ночью
Силуэт подозрительный в час неурочный,
Положив кочергу, не спеши к телефону —
Это, право, всего лишь безобидный астроном.
Если спутнице нежной какой-то верзила
Под дождем проливным, улыбаясь уныло,
Забивает головку всемирным законом,
Обойди стороной — то влюбленный астроном.
* * *
Молчишь, сказав так много и так мало...
(«Уйдя от блага, не содеешь зла!»)
Иль все возьми назад, уж если замолчала,
Или закончи, если начала...
* * *
Сижу у телескопа.
Отмерзла моя ж...па.
Сижу и в небо ясное смотрю.
Ищу я до рассвета
Проклятую комету
И шепотом полсвета матерю.
Ой, папа, милый папа,
Твой сын — большая шляпа,
Обидно, ето самое, до слез!
Он мог бы стать артистом,
Извозчиком, дантистом —
Но черт его в астрономы понес.
* * *
Вышибаем пробку,
Подымаем стопку
За удачу, песню и за смех!
Выпьем за рефлектор,
За дублетный спектр,
За родной далекий наш матмех.
Помним соль Арала,
Серый мох Ямала,
Снежные вершины и тайгу,
Синие просторы,
Облака и горы,
Пропасти, болота и пургу.
По путям-дорогам
Мы шагаем в ногу
Под палящим солнцем и в снегу,
С рюкзаком набитым
Да с теодолитом
Астропрактиканты ЛГУ.
Вышибаем пробку,
Подымаем стопку,
За веселье, песню и за смех,
За гранит науки,
За тюки и вьюки,
Пьем за ЛГУ и за матмех!
* * *
В окна сонные луна льет синий свет,
Тени резкие ложатся на паркет.
Час пошел не ранний,
И в ночном тумане
Дремлет опустевший факультет.
Все мы знаем — эти годы пролетят,
Но всегда студент матмеха будет рад
Вспоминать порою
Ночи над Невою,
Молодость, матмех и Ленинград.
Вспомни ночи, когда так хотелось спать,
Когда было на науку наплевать,
Вспомни, улыбаясь,
Как зубрил анализ,
Вспомни, если будешь вспоминать.
Вспомни час, когда три слова не связать,
И три слова, что так хочется сказать,
Вспомни дорогие,
Самые родные,
Ласковые девичьи глаза.
В окна сонные луна льет синий свет,
Тени резкие ложатся на паркет.
Час пошел не ранний,
И в ночном тумане
Дремлет опустевший факультет.
* * *
Вперед, покорители неба!
Нас черные бездны зовут.
От теплой Земли до Денеба
Проложим межзвездный маршрут.
Вперед, капитаны Вселенной!
Нас вечное небо зовет.
Мечтой окрыленная смена.
Вперед, капитаны, вперед!
Затерянный в толпе
— Что-нибудь экстраординарное?
— Да как вам сказать... — Доктор Атта пожал плечами. Осторожно поднял бокал, отпил половину. — Да как вам сказать... Я ведь, собственно, не психиатр, я ларинголог, а горло у него было в полном порядке... (Гость вежливо улыбнулся.) В общем, сильное расстройство нервной системы... полная потеря памяти, речи... Нарушена координация движений — знаете, эдак заплетается на ходу, не сразу соображает, какой рукой взять что-нибудь, иногда сидит минут пять, не может встать — забывает, как... Одним словом, даже мне ясно — здесь пока нечему удивляться.
Гость согласно кивнул головой и сказал:
— Я видел случай более оригинальный. Помню...
— Да-да, простите. Я еще не кончил. Дело, конечно, не в этом. Знаете ли вы его историю? Как он попал к нам?
— Кое-что слыхал об этом, безусловно... Не уверен, правда... Это не в связи с катастрофой в Институте Сверхчастот?
— Да. Он был там швейцаром. Владислав Дьед — швейцар. В соседней лаборатории, где стоял новый генератор Ста — вы помните Ста, эдакий худощавый злобный мужчина? — так там лопнул какой-то баллон и произошло что-то вроде замыкания. Никто не пострадал — подождите, не перебивайте, я знаю, что вы хотите сказать, — никто не пострадал, потому, вероятно, что лаборанты в это время сидели в столовой. Возвращаясь оттуда, они заметили только, что Дьед мирно дремлет в своем кресле у подъезда... В лаборатории же, конечно, вонь, гарь, валяются горелые провода... Все, впрочем, оказалось, в общем, в порядке — да не перебивайте же. Ребята бросились прибирать и вдруг слышат — звенит бьющееся стекло. Выглянули в коридор — бедняга Дьед стоит белый как бумага, плотно прижавшись к стене... Глаза выкачены, руки в крови висят как плети... Рядом — огромное зеркало разбито вдребезги. Увидел людей — шарахнулся в сторону, налетел на колонну, упал, пытался уползти. Тут его и схватили. Привезли к нам в клинику, а у нас, разумеется, нет психиатрического отделения — откуда ему быть? — психиатра тоже нет, а ближайший теплоход с Большой Земли приходит через полмесяца... Но был у нас, правда, один врач-терапевт, молоденький парнишка, но великая умница, чертовски талантливый, упокой, Господи, его душу, как говорится...
Гость удивленно поднял брови, хотел что-то сказать. Атта опередил его:
— Да-да, это то самое, о чем вы порывались все время спросить. Взрыв, о котором все — и вы в том числе — знают. Разворотило весь Восточный корпус. Погибло человек пятнадцать — сам Ста, его лаборанты, этот парнишка-терапевт — звали его Авеесве, Артур Авеесве, Арчи, — и еще куча народу. Все, кто находился в лаборатории, в коридоре, на лестнице... В том числе, между прочим, новый швейцар. Беднягу обожгло радиацией — живого места не было...
— О, так вашему пациенту повезло! Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь... Но вы говорили что-то о враче-терапевте...
Атта допил вино, кивнул и устроился поудобнее в кресле.
— Артур сказал, что давно увлекался психиатрией и что он возьмется если не лечить, то, по крайней мере, следить за больным. До чего же умный был парнишка! Знаете, я уже не молод, то, что называется старый опытный врач, — ergo скептик и все такое, но он умел увлечь меня... Он находил проблемы там, где все было вроде абсолютно ясно, а из каждого белого пятна вытягивал дюжину хитроумнейших гипотез, предусматривающих результаты всех возможных экспериментов — и невозможных тоже, — на которые у него, конечно, никогда не хватало времени. И вот Арчи предлагает мне понаблюдать за этим больным, собрать кое-какой материал. Его, видите ли, заинтересовали причины возникновения этого помешательства... Обстоятельства, действительно, были, мягко говоря, не вполне ясны... Человек сходит с ума оттого, что за стеной, за капитальнейшей стеной, лопается баллон и происходит короткое замыкание!
— Что же это — удар, сильное нервное потрясение, шок? — Гость был явно заинтересован.
— Не знаю, — откровенно сказал доктор. — Совершенно не могу себе представить... Даже сейчас. Тогда я мог еще меньше и тоже заинтересовался. Что будете пить — «Сино-Руа» или «Каркетон»?
— Все равно, — сказал гость. — Рассказывайте дальше.
— Я налью вам «Сино-Руа», — сказал Атта, выволакивая из буфета темного стекла бутылку с яркой этикеткой. — Это вам должно, по-моему, понравиться больше. Нет-нет, позвольте уж, я налью в этот... Вот так... Пейте маленькими глотками... Ну что? Нектар? Отлично! Так вот. Мы начали наблюдать за несчастным Дьедом. Первые дни старик был ужасен. Он не принимал пищи и почти не мог двигаться. Он лежал на койке в отдельной палате и часами остекленело глядел в потолок. Периоды мертвой неподвижности сменялись буйными припадками, когда его приходилось привязывать к постели. Говорить членораздельно он не мог, только мычал как паралитик. Его мучил, по-видимому, нестерпимый непроходящий ужас. Он боялся всего: санитаров, мух, тарелок, гудков машин... Какими глазами он смотрел на нас с Арчи, когда мы обследовали его!.. Увидев паука, он однажды чуть не выпрыгнул в окно... Но всему этому даже я не удивлялся. Собственно, те сумасшедшие, которых я видел на своем веку — еще в институте, на практических занятиях, — выглядели в общем так же. Артур уже тогда находил какие-то странности, но я как-то не удосужился поговорить с ним основательно на эту тему. Однако проходили дни, Дьед начал успокаиваться, в известном смысле приходить в себя, и тут-то и появились странности, которые поразили даже меня.
Атта медленно раскурил сигару и задумался. Потом продолжил:
— Знаете, сейчас очень трудно объяснить, что собственно странного было в его обыденном поведении. Ведь сумасшедшему все можно — думают обычно, — на то он и сумасшедший... Но, понимаете, это сумасшествие было каким-то необычным, каким-то... осмысленным, что ли! Вот случай: вхожу, он сидит на койке и внимательнейше рассматривает свои руки. Подходит ко мне, начинает изучать мои ладони, сравнивает со своими, и глаза у него при этом ну самые что ни на есть здоровые. И в них — живейшее любопытство. Или — прогуливаемся с ним по аллейке вечером, солнце опускается в океан, небо темнеет, показывается серп луны. Он тычет пальцем на луну, на солнце и показывает мне на пальцах — «два». Потом себе в грудь, и на пальцах — «шесть». И так не один раз, в течение трех-четырех вечеров. И при этом что-то оживленно щебечет... Странно было все это. А по ночам иногда вскакивает, страшно кричит, бьется в двери, в окна... Приходят к нему, успокаивают, укладывают, он тихонько вырывается, плачет, неумело вытирает слезы и смотрит на мокрые руки с огромным удивлением... Но самое странное впереди. Однажды, войдя в его комнату, пока он прогуливался с Арчи, я увидел, что стюард старательно скоблит стену. В чем дело? Он мне показывает уже наполовину стертый, еле заметный рисунок: изображение большой птицы в полете. Сделано углем. Расспрашиваю стюарда. Этот болван рассказывает, что подобные рисунки Дьед оставляет на стенах, на полу, на мебели уже не в первый раз и что он, стюард, уже жаловался управляющему, что ему надоело их каждое утро соскабливать. «Дурак, — говорю я, — пошел вон. И больше не смей стирать». Так мы обнаружили у бедняги его странный талант. Подождите, не задавайте вопросов, я все знаю и все расскажу сам... Лучше выпейте... Вот так!.. На следующий день мы с Артуром приходим к больному, подзываем его к столу (он уже научился немного понимать нас) и раскладываем на столе бумагу, карандаши и все такое прочее для рисования. Он долго ничего не понимал, до тех пор, пока я не взял карандаш и не попытался изобразить лошадь. Артур, увидев эту лошадь, сказал, что боится, как бы у больного не возобновились припадки ужаса, но Дьед меня понял. Меня, я помню, тогда еще поразила мысль, что все это похоже не столько на разговор с сумасшедшим, сколько на объяснение двух людей, живущих в разных странах и говорящих на разных языках. Так или иначе, Дьед берет карандаш и... вот...
Атта пыхтя рылся в записной книжке.
— Вот... Извольте глянуть... — Он протягивал четвертушку бумаги, перегибаясь через стол грузным телом.
Гость осторожно взял, изумленно поднял брови, рассматривая, улыбка медленно сползала с его тонких губ.
— Дьявол!.. — выдохнул он.
На желтоватом клочке твердые четкие штрихи сливались в чудесную странную картину: пылающий огонь, несколько человеческих фигур у костра, бесформенная глухая чаща вокруг и темное, неуловимо прозрачное ночное небо с четырьмя узкими светлыми серпами, висящими над вершинами леса... Странное, неземное очарование струил этот диковинный пейзаж. Гость закрыл глаза и почувствовал вдруг, как пронесся мимо теплый ветер, полный аромата незнакомых цветов, влажный, тяжелый. И услыхал шорох затаившегося леса, и крик ночной птицы, и дыхание тех, что сидели у огня... Он сам стоял перед огнем, опираясь на тонкое копье и слушая ночь, глядел на блестящие серпики над серебристыми вершинами неподвижных деревьев...
— Это его последний рисунок. Чудесно, не правда ли?
Гость вздрогнул. Это было как сон. Виновато улыбаясь, протянул чудный рисунок доктору. Тот бережно спрятал его между страниц. Усмехнулся, встретившись взглядом с гостем.
— Я предупреждаю все ваши вопросы. Нет, Дьед никогда не был художником. Он не любил рисовать даже мальчиком, в школе. Нет, он никогда не был романтиком, для этого он был слишком хорошо воспитан. Это был прозаик до мозга костей. Он не любил читать и, держу пари, никогда не видел лесного костра. Откуда он взял талант и столь странные сюжеты своих рисунков — не знаю. Да-да, у него было сделано множество рисунков и даже одна небольшая картинка масляными красками. Набор красок привел меня в ужас — я никогда не видел голубых людей и ядовито-зеленых облаков. Но рисунок был великолепен. Вы слышали сейчас дыхание ночного леса? Картина пела! Клянусь богом, я слышал журчание воды и треск цикад. Моментами мне казалось, что я слышу даже шелест шагов голубых людей, идущих через высокую траву... На многих рисунках он изображал ту самую птицу, о которой я уже говорил вам.
— Но где все это? — вырвалось у гостя.
— Ага, — удовлетворенно заметил доктор, — и вас заело... Давненько я не видел, чтобы вы волновались! Еще бы! Мне лично эта четырехлунная ночь во сне снилась... Где все это? Да погибло! Погибло вместе с Арчи, славным маленьким Арчи... Он взял эти рисунки, чтобы показать их Ста, они были большие друзья — Арчи и Ста, и пошел в Институт. Не знаю, успел он показать их или нет, но он ушел в девять утра, а в двенадцать Восточный корпус уже был перекошен и охвачен пламенем... Мы даже не нашли его тела, ни Арчи, ни Ста, ни лаборантов — они сгорели...
Атта замолчал, уткнувшись в стакан, — бокал он уже давно отставил в сторону. Они долго молчали, потом гость сказал:
— Простите, Атта, но я хотел бы услыхать конец истории.
— Конец?.. Это и был конец. Через три дня после взрыва прибыл корабль и забрал Дьеда. Мы очень трогательно простились. Он произнес речь — клянусь богом, она была вполне членораздельна, хотя я и не понял ни слова. Он подарил мне свою последнюю работу, — Атта положил руку на записную книжку, — а я сделал все, что мог, чтобы спасти его от сумасшедшего дома. Что с ним было дальше — не знаю. Родственники — они очень любили и жалели его, по слухам, — вместе с ним уехали куда-то на материк. Куда — не знаю.
— Но что же это — гениальный бред? Шутка природы? Что это за человек, Атта?
— Я не знаю, — задумчиво сказал Атта, — и никто, пожалуй, не знает. Арчи, бедняга, накануне смерти развивал передо мною свою очередную теорию, но мне хотелось спать, я мало что понял и еще меньше запомнил... Он называл эту болезнь «находкой памяти». Память, говорил он, это клетки мозга и процессы в них. Если переставить клетки или изменить процессы, человек может потерять одну память и «найти» другую. Дали, например, парню дубиной по голове, клетки переставились так, как они расположены в голове, скажем, американца, родившегося там-то и тогда-то, в такой-то семье и испытавшего в жизни такие-то потрясения. Даже лучше, например, пусть это будет не американец, а... ну, скажем, папуас. Мы скажем: человек потерял рассудок и память от сотрясения мозга. А бедняга будет лупить нам на океанийском наречии в тщетной надежде, что «белые люди объяснят ему, как он попал сюда с острова Фиджи и что с ним вообще происходит». Что-то в этом роде говорил Арчи, по крайней мере, я так понял. Приобретение памяти — да, именно так. Что?
— То есть, позвольте... Может оказаться таким образом, что... э-э-э, как бы это выразиться... что пострадавший, как вы говорите, «обретет» память вообще не существовавшего человека или, скажем, человека будущего? Я вас верно понял?
Атта утвердительно замычал, энергично кивая головой, — он раскуривал сигару. Гость пожал плечами:
— Н-ну, знаете...
Они снова надолго замолчали, глядя, как стелется голубой дым.
— А где сейчас может быть этот старик?
— Господи, да где угодно... Привык к людям, к новому для него миру, бродит где-нибудь, стараясь понять, как и куда же он попал — следуя последней теории Артура Авеесве. — Доктор Атта встал и вытащил из буфета новую бутылку. Разливая оранжевый пахучий напиток, сказал: — Я думаю, мы выпьем коньяку... На прощанье.

...Да, он бродит, затерянный в толпе, одинокий и жалкий. Он привык к вечному шуму большого города, к странным людям и к вою сирен. Он научился даже ездить в метро. Но город подавляет его, гнетет. Только по вечерам, когда над улицами загораются желтые в тумане лучи фонарей, он будто немного оживает. Подходит к людям на остановках автобусов и, глядя поверх голов, громко говорит со всеми сразу на странном птичьем языке. Люди испуганно сторонятся или смеются, указывая на него пальцами, и никто, ни один человек, не знает, что видят сейчас эти тусклые старческие глаза — блики огня на темных лицах сидящих, спящие заросли и четыре блестящих серпа над неподвижными вершинами, озаренными их серебристым светом...
Импровизатор
(перевод-плагиат с неизвестного английского автора)
В то лето, помню, я отдыхал в Северной Шотландии, на берегу моря. Тамошние места чаруют — скучные и сказочно прекрасные, тоскливые и бесконечно живые, суровые и солнечные, — они обладают замечательной способностью глубоко западать в память и заставлять вас уже через много лет с судорожной поспешностью, пугающей родных и друзей, собираться в дорогу, чтобы вновь увидеть эти серые, потрескавшиеся от ветра скалы, груды мшистых валунов у самой воды, хмурое, всегда неспокойное море... И свежий пьянящий воздух, полный тугого ветра, солоноватой влаги, криков морских птиц, и бесконечно пустынный берег, и вересковые поля, и купы сухих, согнутых ветрами деревьев...
Я поселился в маленькой прибрежной гостинице «Крыло Альбатроса», где и жил один неделю или две, упиваясь восхитительным одиночеством, чудесной погодой и великолепным элем, который готовила своими руками миссис Бибз — хозяйка гостиницы, вдова, женщина весьма почтенная, исполненная множества достоинств, из которых главным было то, что она принимала меня за какое-то официальное лицо, а потому и никогда не рисковала завлечь меня в свою беседу, за что я ей и был весьма благодарен. Я, собственно, приехал туда отдыхать, но на всякий случай захватил с собой мольберт и не пожалел об этом. Обычно я весь день проводил у моря, пытаясь красками передать то странное чувство, которое охватывало меня, когда я видел эти груды камня, влажные от ударов тяжких мутных волн, вечером ужинал, пил эль, выкуривал трубку в темной гостиной и шел спать, сладко уставший от ходьбы, от шума ветра в ушах, от мыслей и впечатлений.
Однажды, когда я сидел, углубившись в работу, смакуя игру света на изломах прибрежных камней, позади меня послышался легкий шум, и, оглянувшись, я увидел невысокого, очень худого человека, который стоял, опираясь на тяжелую, темного дерева трость и с интересом через мое плечо заглядывал на картинку, стоявшую на мольберте.
— А, — лаконично произнес он, поймав мой взгляд, — художник!..
Я выразительно промолчал, давая ему возможность убедиться, что я именно художник, а не шофер и не охотник за черепами. Я ожидал неизбежного в подобных случаях разговора, когда вам сначала выражают весьма сдержанное восхищение вашим пейзажем, называя его почему-то акварелью, хотя бы это было явное масло, потом без особого перехода сообщают о собственных способностях к живописи, проявлявшихся в детстве, и о том, что «им неизвестно, кем бы они были сейчас, если бы пошли не по пути торговли сапожным кремом, а по пути свободного художника», и наконец, у вас осведомляются, не импрессионист ли вы, и переходят к самому главному — к собственной трактовке нового искусства, причем невыносимо путают Моне с Мане, Дерена с Роденом и Гогена с Ван Гогом. Я повернулся к нему спиной и ждал этого потока глупости с терпением, достойным лучшего применения. Но он молчал. Переступал с ноги на ногу, пару раз кашлянул, но молчал. Это было настолько необычно, что я не выдержал и оглянулся. Он уже уходил прочь вдоль берега, слегка прихрамывая и сильно опираясь на черную трость. Мне пришло в голову, что со спины он кажется старше лет на двадцать — сутуловатый сухой старик с белыми волосами — он был без шляпы. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за холмом, и снова принялся за работу, думая о том, что моему безмятежному одиночеству пришел конец.
Так я впервые повстречался с Эриком П. Доваджером, человеком в высшей степени любопытным. Познакомились мы в тот же день за столом — он, конечно, остановился в той же гостинице «Крыло Альбатроса», и обедать нам накрыли за одним столом. Я внимательно украдкою рассмотрел его за время обеда. Он был очень молчалив и казался утомленным. Представившись и бросив несколько отрывистых фраз о погоде, он замолчал и молчал до самого конца обеда — худой, с редкими белыми волосами и очень длинным бледным лицом. Глаза его были всегда полузакрыты, что придавало ему вид сонный и равнодушный. Голос его был тих и бесцветен, фразы коротки и отрывисты. Он не располагал к себе с первого взгляда, вызывал смешанное чувство жалости и недовольства. Разглядывая его, я думал, что, пожалуй, было бы слишком жестоко намекнуть ему, как я собирался, на то, что мне больше нравится проводить время в одиночестве. Я совсем было уже примирился с потерей всех выгод своего прежнего положения, как обед кончился и мистер Доваджер, подымаясь вместе со мною из-за стола, чтобы идти в курительную комнату, неожиданно заговорил. Он был очень краток и прям и произнес только несколько фраз как раз в промежутке между отодвиганием стула, на котором он обедал, и обрезанием кончика сигары в курительной комнате. После этого он закурил, а я, поклонившись, выразил свое полное удовлетворение тем, что только что услышал: мистер Доваджер сразу разъяснил положение вещей, сказавши мне именно то, что я не решался сказать ему.
Вскоре мы стали большими друзьями, хотя вряд ли обменялись больше чем дюжиной слов. После завтрака обычно мы вместе выходили из дому, я с мольбертом, он — со своей тяжелой тростью, вежливо кивали друг другу и шли в разные стороны. Я проводил время на берегу, работая или просто размышляя, он бродил по холмам или сидел где-нибудь под скалой, сложив руки по-стариковски на набалдашнике трости, и глядел на море. Вернувшись, мы обедали вместе, потом шли курить и проводили вечер либо каждый у себя, либо в гостиной у открытого окна, выходящего на пляж. С ним чертовски приятно было молчать, следя за голубоватым слоистым дымом трубки, наблюдая, как сгущается сумрак в углах маленькой гостиной, как разгорается и гаснет огонек на кончике его сигары. Иногда мы встречались взглядами и улыбались друг другу — не больше, — и именно в такие минуты я чувствовал, что мы друзья. Наступала тьма, мы отодвигали наши кресла, вставали и желали друг другу доброй ночи.
Но лето подходило к концу, погода портилась, и однажды мы оказались на целый день заперты и отрезаны от мира отвратительным моросящим дождем, превратившим дороги в грязь, а лето в осень. С моря приполз и тяжело улегся на берегу холодный густой туман, и, глядя в окно, мы видели только струйки воды, сбегающие по стеклу, да бездонную белесую мглу. День я провел, валяясь на диване и читая какую-то чушь, а вечером за холодным ужином Доваджер вдруг сказал мне:
— В такую погоду жалеешь, что ты не рыба.
— Мг-м, — согласился я, с отвращением разжевывая холодное мясо.
— У вас не появлялось еще желание пустить себе пулю в лоб?
Я сказал, что такое желание у меня еще не появлялось, но будь я проклят, если я уверен, что оно не появится у меня завтра. Тогда он проговорил, обрезая кончик сигары:
— Что вы думаете о том, чтобы провести этот вечер у меня? Покурить, выпить портвейну с горячей водой... поговорить?
Я согласился немедленно — воистину этот человек угадывал мои желания — перспектива провести этот вечер одному пугала меня.
Мы попросили миссис Бибз затопить камин в комнате Доваджера и в халатах расположились у огонька со стаканами горячего портвейна, трубкой и сигарами. Сначала мы довольно оживленно болтали о том о сем, и в общем ни о чем, потом замолчали, глядя, как пляшет огонь по сырым поленьям.
Доваджер приподнялся, чтобы подбросить хворосту, и я впервые заметил, что он плохо владеет левой рукой, а когда он потянулся за сигарой, рукав соскользнул, и я увидел, что рука сильно изуродована — неестественно изогнута в запястье и покрыта старыми, довольно жуткого вида шрамами. Он перехватил мой взгляд. Усмехнулся.
— Неприятное зрелище, да?
— Нет, отчего же, — сказал я неловко.
Он несколько секунд молча разглядывал свою руку, потом резко опустил рукав.
— Это память об одном странном случае в моей жизни, — сказал он задумчиво. — И об одном человеке... Моем друге... Очень хорошем друге.
Он встал и, хромая сильнее, чем обычно, отошел в глубь комнаты к окну. Я глядел на него через плечо украдкой, скорее удивленный, чем заинтересованный. Он отодвинул портьеру и некоторое время стоял, прижавшись лбом к темному стеклу. Потом вернулся, взял свой стакан с камина и поглядел на меня.
— Не думайте, что я всегда был таким... заморышем... Десять лет назад я учился в Оксфорде, носил коричневую шапочку, жег книги по праздникам и играл в университетской футбольной команде... И играл неплохо...
— О, — сказал я, пораженный неожиданной догадкой, — Эрик Доваджер — центральный бек «Полосатых дьяволят»...
Он кивнул головой.
— Господи, да я видел вас десятки раз... Издали, конечно... Как же, как же... Эрик Доваджер, Эрик-Стена, вас тогда называли...
Он опустился в кресло и уставился на огонь. Это уже был не тот Доваджер, которого я видел каждый день в течение этой недели за обедом. Его глаза были широко раскрыты — огромные, серые, удивительно печальные, — и в них плясали розовые огоньки. И даже голос его изменился, когда он начал говорить.
— Я был коренастым, плечистым парнем тогда, мастером на веселые шутки, душой общества, кумиром родных и близких. У меня была куча приятелей, богатые родители, невеста и один друг. Джонатан Бауэр, сын известного Бауэра, автора «Пропадающих Звезд», — помните, конечно. (Я не помнил, но кивнул в знак того, что припоминаю.) Мы знали друг друга с детства, я больше не встречал таких людей... Да и не встречу, должно быть...
Он повторил последние слова дважды, помолчал и потом поглядел на меня исподлобья.
— Это случилось так. Мы с Джо шли поздно ночью с небольшой студенческой вечеринки, веселые и пьяные как никогда. Джо всю дорогу шутил, громко пел песни и предлагал то ограбить полисмена, то выкупаться в Темзе, то взорвать Вестминстер. Мы могли бы доехать на такси, но вечер был хорош, поэтому мы шли пешком. Было очень поздно, город спал, газовые фонари освещали пустынные мрачноватые улицы. Мы дошли до его дома и, стоя в парадной, еще немного поболтали и выкурили по сигаре. Потом Джо пригласил меня ночевать к себе, я отказался, и, простившись, мы разошлись... Разошлись, чтобы больше никогда не увидеться... Я успел отойти не более чем на десять шагов и остановился, чтобы закурить еще одну сигару, и в этот момент раздался громкий — очень громкий в ночной тишине — крик, полный, как мне показалось, злобы, бешенства, ярости... Я сразу обернулся, пытаясь сообразить, откуда он донесся. Бренди стучало в виски, и я подумал, помню, что я ошибся, но второй вопль заставил меня сорваться с места и броситься вперед. Кричали в парадной, кричали теперь жалобно, моляще, и, клянусь Юпитером, я узнал голос своего друга.
— Нет! — услыхал я. — Нет!!
Сжимая кулаки, потеряв шляпу на бегу, я ворвался в вестибюль, охваченный страхом и тревогой. Дверь, бешено распахнутая мной, со звоном ударилась в стену и так и застряла в этом положении. Споткнувшись о несуразно высокий порог, я влетел внутрь и застыл в изумлении. Вестибюль был пуст! Обыкновенный грязноватый вестибюль, освещенный мигающей желтой электрической лампочкой. Испорченный лифт с заржавевшей решеткой. Огромный камин, который никогда не топили и который должен был, по идее, обогревать лестницу. Сама лестница, довольно крутая, замусоренная и очень плохо освещенная. И никого! Было очень тихо, но мне вдруг пришло в голову, что в этот момент какие-нибудь личности обшаривают Джо, зажав ему рот, где-то на втором-третьем этаже. Я ринулся вверх, поднялся до самого последнего этажа — до пятого — и остановился там, задыхаясь, смущенный и пораженный. Потом стал медленно спускаться вниз, внимательно оглядывая пол и стены в тщетной надежде обнаружить какие-нибудь следы. Их не было. Я снова очутился в вестибюле и, подумав, заглянул за дверь; там тоже никого не было, и я сердито захлопнул ее. Все это было странно до такой степени, что я вдруг подумал о слуховой галлюцинации и решил подняться к Джо и посмотреть, дома ли он.
Мне открыл старый слуга семьи Бауэров, которого старик Бауэр отпустил к сыну на его холостую квартиру.
— Нет, сэр, — сказал он сиплым со сна голосом, — мистер Джо еще не приходил, сэр. Я ждал его до полуночи, а потом лег спать. Вообще никто не приходил, сэр.
Старик рассматривал меня с изумлением: у меня действительно должен был быть очень странный вид — частое дыхание, запах спирта, растрепанные волосы и никаких признаков шляпы. Я чувствовал себя очень глупо и, потоптавшись на месте, вышел. Добрый старик удерживал меня — он думал, наверное, что я сильно выпил, и боялся, что я не доберусь домой — я разуверил его в этом как мог.
Выйдя на улицу, я пригладил волосы, подобрал свою шляпу и направился домой, решив отложить решение этой задачи до завтра. Сам не знаю почему, но я успокоился, полагая, что это всё милые шутки моего друга. Но я ошибся. На другой день мне подали письмо, в котором я приглашался в полицию для дачи показаний по делу мистера Джонатана Бауэра. По-видимому, обеспокоенный слуга рассказал об исчезновении Джо родителям, а те, обзвонив знакомых, заявили в полицию. В то время убийства и ограбления в Лондоне были очень частым явлением, и тревога Бауэров передалась мне. Я собрался и пошел...
Тут Доваджер отвел свой взгляд с пляшущего пламени и отчетливо произнес, глядя мне прямо в глаза:
— В двух шагах от Скотланд-Ярда, на глазах у дюжины полисменов я был сбит огромным автомобилем, номер которого не успели заметить. Ко мне бросились — я был без сознания, и прошло по крайней мере полгода, пока я наконец снова обрел способность думать и говорить. У меня было сотрясение мозга, и весь я был изуродован до неузнаваемости и лишился памяти. Когда я пришел в себя и выписался из больницы, то узнал, что нашумевшее в свое время дело моего друга уже забыто, а сам он исчез бесследно... навсегда... Больше его не видел никто на целом свете. С тех пор прошло уже лет восемь, я стал таким, каков есть сейчас, — неизлечимо больным стариком, стариком в тридцать лет... В тридцать лет... И мое уродство — единственная память о днях молодости, о Джонатане К. Бауэре... и об этом случае — самом странном в моей жизни.
Он утомленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Камин угасал, было уже поздно, я искал и не находил удобного случая откланяться. Доваджер и тут помог мне.
— Вы, наверное, ждете объяснений, — сказал своим прежним скучным голосом, — их не будет. Никто не знает об этой истории больше меня, а я, как видите, не знаю ничего.
Я встал и пожелал ему доброй ночи.
Утром — я плохо спал эту ночь — за завтраком миссис Бибз передала мне письмецо от мистера Доваджера, который, как оказалось, к моему немалому изумлению, совершенно неожиданно выехал сегодня очень рано поутру. Письмо гласило:

«Дорогой сэр,
начну прямо с главного. Разрешите мне принести свои искренние извинения за ту маленькую мистификацию, разыграть которую вчера меня заставила отвратительная скука — спутница столько же отвратительной погоды. Оправдание себе я нахожу (надеюсь, вместе с Вами) только в том, что скука была слишком велика, а случай слишком удобен. К тому же, мне кажется, история получилась не так уж плоха. Позвольте также поблагодарить Вас за те чудесные минуты, которые я провел в Вашем присутствии, и выразить надежду, что эти минуты повторятся и, может быть, даже достаточно скоро.
Остаюсь искренне Ваш, Эрик П. Доваджер.
P. T. Что бы Вы сказали о тех же числах этого же месяца в следующем году здесь же в “Крыле Альбатроса”?»

Я прочитал письмо, пожал плечами и рассмеялся. Что мне еще оставалось делать?
..........................................
И мы действительно встретились с ним в следующем году на том же самом месте, встретились как друзья. Мы снова бродили вдоль берега, но на этот раз уже вдвоем, хотя по-прежнему обменивались не более чем парой слов за день. Доваджер похудел еще больше, ссутулился и постарел. Он по-прежнему не расставался со своей тяжелой черной тростью, но хромать почти перестал.
Однажды мы стояли с ним у самого моря на скользких валунах и глядели, как багровый диск солнца заползает за огромную черную тучу над самым горизонтом. Чайки, крича, носились над волнами, почти касаясь их крыльями, опускались на прибрежную гальку.
— Ну, ждите сегодня ночью шторм, — сказал я, оборачиваясь к Доваджеру, и замер удивленный. Его лицо было бело, как никогда, широко открытые глаза блуждали. Он стоял неестественно выпрямившись, сжимая побелевшими пальцами набалдашник трости.
— Чайки... — вдруг с трудом сказал он и облизнул губы, — море и чайки...
Я невольно снова глянул на неспокойное море и, ничего там не заметив, вопрошающе повернулся к Доваджеру. Он стоял в прежней позе и некоторое время молчал, а потом вдруг проговорил:
— Эти кричащие птицы над волнами... и закат... Они напоминают мне страшную историю... страшную историю... Дело было на...
Пятый...
А<де> К<арпелюк>
Небо — как зарево. В горле сухом
Жажда, сухая, как пыль...
А где-то далёко — бревенчатый дом,
Далёко — за тысячи миль.
Бревенчатый домик... Шестнадцатый год...
И очень хочется жить...
Но через минуту один умрет,
А четверо — будут пить.
Кафтан изодран. На голой груди
Шевелится синий змей...
И сзади — пучина, а впереди —
Свирепый оскал ножей...
И все уже сказано, и нет «потом»,
Осталось одно «вчера»...
А где-то далёко — бревенчатый дом
И запах лесного костра.
И пальцы сжимают горячую сталь,
И взгляд безумен и бел...
И серою дымкой затянута даль...
И пенится след каравелл...
* * *
А<де> К<арпелюк>
Ты слышишь печальный напев кабестана.
Не слышишь? Ну что ж, не беда!..
Уходят из гавани дети тумана.
Уходят. Надолго? Куда?
Ты слышишь, как чайка рыдает и плачет,
Свинцовую зыбь бороздя?..
Скрываются стройные черные мачты
За серой завесой дождя.
В предутренний ветер, в ненастное море,
Где белая пена бурлит,
Спокойные люди в неясные зори
Уводят свои корабли.
Их ждут штормовые часы у штурвала,
Прибой у неведомых скал,
И бешеный грохот девятого вала,
И рифов голодный оскал...
И жаркие ночи, и влажные сети,
И шелест сухих парусов,
И ласковый, теплый, ласкающий ветер
Далеких прибрежных лесов...
Их ждут берега четырех океанов —
Там плещет чужая вода...
Уходят из гавани «дети тумана».
Вернутся не скоро. Когда?
* * *
В поднебесье горит
Золотая Корона,
Опоясан зенит
Ожерельем Дракона,
И над спящей землей
Проплыла невесомо
Ночи черная тень —
Начинается день
Для семьи астрономов.
Археологическая
Я не поэт и не аскет,
Как ни грустно сей факт констатировать —
Набил кишку, схватил тишку
И пошел черепки выковыривать...
Наш Мугиан — не Магадан:
Здесь в диковинку люди культурные.
Верховный жрец — пан-шеф-отец,
Отрастивший усы нецензурные.
Струится пот, болит живот,
От урюка не ср...ся, а мочится,
Клубится лёсс, облазит нос,
И ругаться по матушке хочется...
Окончен день, тупой как пень,
До палатки своей добираешься,
Под сенью струй, промывши ХУМ,
Черным чаем до плеч наливаешься...
Взойдет заря, и снова зря
Машину гнать по дорогам раз...банным,
Не пить, не жрать — тепе искать,
Где статьи и монеты закопаны.
Я не поэт, и не аскет,
И не брюнет, — заявляю решительно,
Но Мугиан — не Магадан,
Что само по себе утешительно.
Кто скажет нам, Эвидаттэ?..
I
Это было похоже на продолжение странного сна, когда человек вдруг подскакивает на постели, тараща мутные глаза, и изрекает что-нибудь вроде: «Я не могу войти в этот домик на носу». В утреннем полусумраке уже виднеются знакомые стены комнаты, лампа-грибок на ночном столике и смятое одеяло, сползшее на пол, но сон еще здесь, еще не прошел, и на фоне стеллажей с книгами еще колышутся очертания гигантских деревьев сказочного леса, и не покинуло сонный мозг чувство досады и разочарования из-за того, что никак не можешь проникнуть в хижину, построенную собственными руками на собственном носу.
Сергей Сергеевич явно еще не успел проснуться — чмокал губами, всхрапывал, порывался перевернуться на другой бок, — но чувство чего-то не совсем обычного уже охватило его. Во-первых, только что колыхавшаяся перед глазами знакомая портьера на окне вдруг стала совсем расплывчатой и пропала. Пропало теплое одеяло, под которое Сергей Сергеевич пытался спросонья забраться с головой. Сам он оказался сидящим, по-видимому, в кресле, одетым и привязанным широкими упругими ремнями. Во-вторых, огромный, ярко освещенный зал, каких наяву не увидишь, вместо того чтобы померкнуть и пропасть, стал еще ярче, еще больше, еще явственней. В уши проник совершенно незнакомый шум, перед глазами вспыхнули и пропали два ряда ярко-красных лампочек.
— Странный сон, — пробормотал Сергей Сергеевич, с трудом шевеля языком и снова пытаясь перевернуться на другой бок, — удивительно яркий сон. Надо будет рассказать ребятам...
Ремни не дали ему повернуться, а собственный голос показался необычайно хриплым и совершенно незнакомым. Сергей Сергеевич открыл глаза и огляделся. В голове шумело, веки казались очень тяжелыми, и он решил, что удивительный сон продолжается.
— Ну что ж, посмотрим, — решил он и даже стал ерзать в кресле, устраиваясь поудобнее, как будто сидел перед экраном телевизора. — Не проспать бы только будильник... Будильник, прямо скажем, неважный — зря его мне подарили. Изящной формы, но... Однако, что ж это — все комната да комната... Приборы какие-то. Скучно. Пусть здесь появится человек!..
Сергей Сергеевич, как и многие люди, был убежден, что может, находясь в таком вот состоянии, управлять своими снами. Много раз это ему действительно удавалось, но сейчас человек не появился — комната осталась пуста. Огромная комната с высокими белыми стенами, с гладким, блестящим, надо думать — металлическим, полом. Вдоль стен тянулись громоздкие сооружения, тоже белые, украшенные многочисленными циферблатами, круглыми темными окошками и мигающими разноцветными лампами. В общем и целом все это походило скорее на зал центрального управления электростанцией, чем на сон, и вызвало в памяти Сергея Сергеевича звучные термины: пульт, реостат и двести тысяч вольт. Сергей Сергеевич был ихтиологом и плохо разбирался в электротехнике.
— Потолок, скорее всего, стеклянный, — размышлял Сергей Сергеевич, подняв глаза к небу. — Большой матовый экран на противоположной стене — телевизор. И вообще — это самый яркий сон, который мне когда-либо приходилось видеть.
Странный шум над ухом неожиданно прекратился, и наступила глуховатая тишина, нарушаемая только металлическим звенящим пощелкиванием, доносившимся откуда-то из-за спины. «Тик-дзанг, тик-дзанг, тик-дзанг...» Сергей Сергеевич машинально принялся считать щелчки и, досчитав до шестнадцати, вдруг подумал, что его мысли и ощущения все-таки слишком ясны и резки — даже для самого яркого сна. Эта мысль поразила его и заставила прибегнуть к классическому методу: он поднял руку и дернул себя за нос. Рука показалась ему непривычно легкой, а нос — до удивления маленьким, и он не проснулся. «Тик-дзанг, тик-дзанг...» — неслось сзади. Сергей Сергеевич поднял руку и приблизил ее к глазам.
— У-ди-ви-тель-ный сон, — сказал он, стараясь изо всех сил подавить в себе чувство необычного, переходящее в страх: это была не его рука. — Слишком гладка и бела... Гм... Я бы сказал, даже голубовата и... и я бы не прочь проснуться...
Тик-дзанг, тик-дзанг...
— Да прекратите вы это щелканье, — крикнул Сергей Сергеевич. Эхо пролетело под сводами зала и погасло в дальнем углу его.
— Тик-дзанг, тик-дзанг, — ответила тишина.
— Это сон, — твердо сказал ихтиолог и взялся руками за ремень, мягко охвативший его грудь. — Это сон, но я сейчас встану и... э-э...
Ему было неясно, что будет дальше.
— И... э-э-э... так сказать, пройдусь...
Он принялся шарить в поисках пряжки или чего-нибудь в этом роде, стараясь не замечать белой странной рубахи до пояса и коротких белых штанов, облекающих его тело (кстати говоря, тело было вовсе не его — маленькое, белое, мускулистое). Ремни он снял сравнительно легко, но так и не понял, как это у него получилось.
— Сон, конечно, сон, — подумал он с облегчением и встал.
Кресло было похоже на зубоврачебное и стояло на возвышении посреди зала с белыми стенами. Позади кресла, похожий на гигантский гриб, до самого потолка тянулся сверкающий матовым металлом агрегат с торчащими из него двумя длинными широкими трубами, уставленными прямо в затылок тому, кто сидел в кресле. В кресле сейчас никто не сидел, но в одной из труб вспыхивал и гас в такт «тик-дзанг» оранжевый огонь. Это было так красиво, что Сергей Сергеевич даже забыл на время, что видит сон. Он несколько раз обошел вокруг громадного гриба, рассматривая шкалы с бегающими стрелками, рубчатые кремальеры, цветные кнопки. Потом он споткнулся о кресло, остановился, озираясь.
— Пульт управления! — пробормотал он и дернул себя за нос изо всей силы. — Р-реостат...
Сон не проходил, сон оставался, и только теперь Сергей Сергеевич ясно себе представил, до какой степени он ничего не понимает. Он медленно спустился по лесенке на металлический пол, выложенный большими цельными шестигранными плитами, и, смахнув рукой пыль с последней ступеньки, уселся.
— Попытаемся суммировать, — сказал он, с содроганием вслушиваясь в хриплый, совершенно незнакомый голос, вырывающийся у него из горла. — Прежде всего, это — не сон. Следовательно, это — явь. Так. Что отсюда следует?
Отсюда ничего не следовало. Сергей Сергеевич абсолютно не мог представить, как он попал в этот пустой и довольно холодный (он поежился и стянул потуже ворот легкой рубахи) зал, уставленный приборами, не имеющими, очевидно, никакого отношения ни к нему, Сергею Сергеевичу, ни к его обычным занятиям. Память не подсказывала ему ничего определенного. Сначала в мозгу пронеслось название книги, которую он прочел сравнительно недавно, — «Опыт разведения осетровых на высоких широтах». Потом он обнаружил, что не может припомнить своей фамилии, и это снова заставило его усомниться в реальности окружающего. Он оглянулся. «Тик-дзанг, тик-дзанг», — подмигнул ему оранжевый глаз.
— Ага, — сказал ихтиолог. — Я психически болен и нахожусь в клинике. Меня лечат... И правильно делают, но где же, однако, врачи?
Потом он посмотрел на руки, лежащие у него на коленях, — чужие белые миниатюрные руки... «Тик-дзанг, тик-дзанг», — звенело в ушах.
— Главное — хладнокровие, — громко проговорил Сергей Сергеевич, поднимаясь. — Либо я болен и меня лечат — тогда скоро придут врачи и все объяснят. Либо (он снова оглядел себя, покусывая губу)... либо все это — кошмар, бред, и тогда... тогда... Очнусь же я вообще когда-нибудь!
Он осмотрелся по сторонам и пошел на чуть подгибающихся ногах к ближайшей стене.
— Наблюдать, наблюдать!.. Это интереснейший, любопытнейший бред! Смотреть в оба! Наблюдать...
Дойдя до стены, он пошел вдоль нее, огибая громадный зал, пытаясь одновременно и найти смысл всей сложнейшей аппаратуры, которая окружала его, и доказать ее бессмысленность, бредовость. Ничего не поняв, добрел до поворота и опустился прямо на холодный пол. Странное дело — ноги отказывались нести его тело, ставшее таким легким и упругим. Он испытывал ощущение человека, начавшего учиться ходить в зрелом возрасте.
Отсюда грибообразный агрегат с мигающими трубами казался маленьким и далеким, но звонкое щелканье было еще отчетливо слышно. Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Память бездействовала. Портьера на окне... Будильник в виде рыбы, стоящей на хвосте, с циферблатом вместо глаза... Какой-то забор с объявлениями... Ярко-красный закат над зеркальной гладью спокойной воды и заросли камыша. Строчка из стихотворения — «...зеленый вымпел над волной...» и снова — «Опыт разведения осетровых...». А в чем этот опыт состоит — хоть убей...
Он поднялся и пошел вдоль поперечной стены, опираясь рукой на выступ, поблескивающий циферблатами и круглыми выпуклыми иллюминаторами. За одним из иллюминаторов ему почудилась какая-то тень, он остановился и прильнул глазами к выпуклому стеклу.
Сначала он ничего не понял, а потом ахнул и отшатнулся. С другой стороны глядела на него волосатая человечья маска с маленьким ртом-трубочкой и большими желтыми глазами. Когда он отшатнулся, рот-трубочка вытянулся еще больше, глаза медленно моргнули и снова уставились пристально. Потом лицо исчезло. Сергей Сергеевич, слегка оправившись от неожиданности, долго вглядывался в темное стекло, но больше ничего не смог увидеть. Охваченный любопытством, он даже рискнул нажать одну из кнопок над иллюминатором, рассчитывая как-то осветить странное существо, но это привело только к тому, что за стеклом медленно выдвинулась серебристая пластинка и заслонила окошко. Другие кнопки Сергей Сергеевич трогать не решился и двинулся вдоль стены дальше, заглядывая теперь уже в каждое из окошек. Все они оказались закрытыми серебристой пластинкой.
Дверь обнаружилась совершенно неожиданно. Сергей Сергеевич шел задумавшись, по-прежнему опираясь рукой о стенку, как вдруг твердая белизна подалась под рукой, и он очутился перед приоткрытой дверью. Из-за нее виднелась освещенная лестница с высокими перилами. Сергей Сергеевич остановился и...
Дальше в сознании наступил какой-то непонятный провал. Кажется, он шагал по длинным пустым коридорам, уверенно распахивая двери, поднимаясь и спускаясь по узким чистым лестницам. Иногда ему казалось знакомым все, что окружало его, — коридоры, переходы, пустые комнаты, уставленные приборами, аршинные надписи на стенах... Он узнавал свои руки, свой голос, тело становилось то легче, то тяжелее, движения — более послушными или совсем непривычными. Он окликал кого-то, заглядывая в двери, и знал, кого окликает... Словно сон поминутно сменялся явью, явь бредом, бред — снова сном... Потом он словно очнулся, вспомнил громадный зал, тикающий гриб до потолка и странную физиономию за круглым окошком. Он вспомнил свою фамилию — Комлин, и это его страшно обрадовало и подбодрило.
— Какой, однако ж, громадный институт, — сказал он вслух.
Он стоял на площадке широкой, мраморной по виду лестницы. Внизу, у подножия, виднелись высокие тяжелые двери, рядом с которыми стоял столик — совсем маленький по сравнению с громадными блестящими створками. За столиком, уронив голову на руки, по всей вероятности, спал человек в белой одежде.
— Сторож! — Сергей Сергеевич начал спускаться по лестнице, все убыстряя и убыстряя шаг. — Сейчас, может быть, многое выяснится...
Человек внизу поднял голову и уставился на сбегающего с лестницы ихтиолога. Встал, шагнул навстречу. Скатываясь вниз, не в силах уже сдержать своего движения, Сергей Сергеевич почувствовал подступающую к горлу томительную тошноту страха: человек в белом не был человеком. Лысый череп, огромные, совершенно круглые глаза, маленькое возвышение вместо носа... Ушей нет, вместо рта — мигающий кружочек... Странный резкий голос, дикая жестикуляция... Сергей Сергеевич, не останавливаясь, вылетел за дверь...
Он шагал стремительно, почти бежал по темной широкой улице между рядами высоких куполообразных сооружений. Сжимал незнакомое лицо свое — безволосое, с маленьким носом и круглым, непрерывно двигающимся ртом, рвал и щипал податливое тело, пытаясь прийти в себя, очнуться. Он ожидал чего угодно: пусть его схватят санитары, потащат грубо и швырнут в камеры для буйных; пусть он сумасшедший, неизлечимо больной, отринутый от привычной жизни, пусть даже навсегда, но не это... Не эта явь, не это чужое тело, несущее его мозг, не этот уродливый квазичеловек в белом, не эти темные громады непонятного города...
На темной дороге впереди заплясала его уродливая растянутая тень — он оглянулся. Три слепящих глаза неслись на него, приближаясь стремительно. Аа-а! Мимо промчалось черное, обтекаемой формы, рассекая стонущий воздух. Сверкнула красная звездочка, пронесся горячий ветер — и все стихло.
Тяжело дыша, Сергей Сергеевич прильнул к теплой шершавой стене. Что это за город? Что за странные жители его? Где я, где? Он поднял глаза. Темное синее высокое небо, усыпанное звездами. Они тусклы, и рисунок созвездий чужой, дикий. Сергей Сергеевич пошел дальше. Цели у него не было, мысли разбегались. Странный город, окружающий его, был пуст. По широким темным улицам изредка проносились стремительные черные машины — так быстро, что ему ни разу не удалось разглядеть их. Один раз он наткнулся на группу людей в белом, стоящих в подъезде огромного особняка с погашенными окнами. Когда он приблизился, люди замолчали и повернулись к нему, как показалось, с почтительностью.
— Э-э... — начал Сергей Сергеевич растерянно. — Я чужой в этом городе...
Они стояли, уставясь глубокими блестящими стеклами глаз, круглые ротики их мигали. Сергей Сергеевич почувствовал себя крайне неловко.
— Мнэ-э... — Ему как-то нечего было сказать.
Люди в белом зашевелились и плавно, почти незаметно скользнули в тень под домом. Сергей Сергеевич поколебался, шагнул было им вслед, но потом раздумал: ну их, может, это влюбленные... неловко.
Странный был это город. Большой, очень большой, но какой-то слишком пустынный, слишком темный. Только один раз Сергей Сергеевич увидел здание с освещенными окнами — оттуда неслись непонятные голоса, звуки, похожие на заглушенную музыку, в ярко освещенных дверях стояло много существ в белом, группами и в одиночку... Сергей Сергеевич решил, что это ресторан или клуб. Здесь же, невдалеке за поворотом, он увидел огромное количество черных обтекаемых машин — скорее всего, автомобилей. Он перебежал улицу и долго бродил между машинами, ища кого-нибудь, чтобы поговорить с глазу на глаз в спокойной обстановке, но никого не нашел. Черные, молчаливо дремлющие машины показались ему герметически закупоренными — в них нельзя было ни проникнуть, ни заглянуть.
Странный это был город. Необозримые сумрачные площади, похожие на широкие озера, окаймленные высокими берегами куполообразных строений. На одну из них камнем упал с неба серебристый светящийся клубок света, подрожал немного, бросая блики на серый камень мостовой, снова взмыл к звездам и потух. На площади осталось несколько белых фигурок, которые неторопливо двинулись куда-то прочь и быстро затерялись на темном фоне зданий.
Небо вдруг посветлело, засеребрилось невидимыми до сих пор нитями высоких облаков. Из-за крыш далеко-далеко поднялись и торопливо пошли по огромной дуге две близко посаженные луны — два туманных широких серпа — и быстро скрылись за зданиями на другой стороне площади. Потом в обратном направлении бесшумно прорезала погасшие облака ослепительная точка, оставляя за собой не сразу гаснущую полоску света... И снова сумрак, тишина, холодок на коже, безлюдье...
Сергей Сергеевич сильно устал, кое-как доплелся до середины четвертой на его пути площади и сел на холодный камень, обхватив руками колени. Странное, странное пробуждение ихтиолога, специалиста по осетровым. Сергей Сергеевич Комлин, что с тобой? Куда тебя занесло?
— К сожалению, я материалист, — сказал Комлин вслух и подумал, что раньше у него никогда не было такой привычки — разговаривать с самим собой. — Для идеалиста все происшествие проще пареной репы. Переселение душ. Мое, комлинское, «я» — в другом теле. Однако...
Вдали вспыхнули огни тройных фар, минута — и мимо, совсем рядом, пронесся горячий ветер, блеснул красный бездымный огонек... И еще, и еще...
— Реактивные автомобили, — решил Сергей Сергеевич. — Чудесные машины будущего... А вот эта пара несомненно бредет сюда.
Двое в белом подошли и стали неподалеку, не обращая на Комлина никакого внимания. Оба в белом, оба глазастые и безносые, оба на одно лицо. Они звонко и певуче перебрасывались словами. Сергей Сергеевич подождал немного, потом встал и придвинулся к ним:
— Простите, ради бога... Видите ли — странное происшествие...
Он замолчал. Они, правда, не шарахнулись от него, как от чумного, но как-то сразу отодвинулись, повернулись спиной, отошли, не прерывая своего разговора...
— Н-да, — пробормотал Сергей Сергеевич. — С пьяным человеком какая беседа!.. Пойду, посижу... Чего уж... Буду ждать.
Он снова сел на холодный камень. Ждать, собственно, было нечего. Разве что — утра. Утро вечера мудренее. С неба упал, как давеча серебристый клубок, — сверкающий светом большой колпак. Откинулась дверца у земли, те двое вошли внутрь... Звон, горячий ветер — и опять — тишина, сумрак, безлюдье... Сергей Сергеевич уронил голову на чужие острые колени.
II
— Простите, мой Когга, но, насколько я понял, это попросту установка для разгона элементарных частиц.
— Вы правы. При малых мощностях Атта добился весьма широкого диапазона энергий...
— Я знаю эту работу. Мне непонятно, в чем секрет его последних опытов по... Как он говорил?
— По созданию искусственной памяти.
— Да. Его первые работы удивительно сумбурны, я подозреваю — ему самому очень многое неясно.
Говоривший присел на ручку кресла (того самого, в котором проснулся Сергей Сергеевич Комлин) и рассеянно погладил металл протянувшейся к нему широкой трубы, мигающей оранжевым огнем. Его собеседник — весь в белом, с черной шапочкой (знаком Института Высшей Нервной Деятельности) на голой буграстой голове — прикрыл прозрачными веками выпуклые глаза.
— Принцип прост, мой Эвидаттэ, принцип прост. Воздействие быстрых частиц вызывает коренные изменения нервных клеток мозга.
— Так...
— Старые связи могут быть нарушены, новые могут возникнуть. Психика Атта может стать психикой Эвидаттэ или... Когга...
— От изменений нейронов под действием частиц, мой Когга, до... до создания искусственной памяти — не один шаг!
— Это так, но Атта сделал эти шаги!
Оба помолчали, следя за белыми фигурами лаборантов, скользящими по обширному залу лаборатории. Потом Эвидаттэ сказал задумчиво:
— Правильно ли я понял, мой Когга, — ощущение вспышки света в глазу можно вызвать не только светом, но и острой иглой, коснувшейся нерва; связь в мозгу можно вызвать не только самим событием, но и чем-то совершенно не похожим на это событие?..
— ...скажем, пучком частиц определенной энергии! — быстро подхватил Когга.
— Но так можно создавать только сумасшедших! Посудите сами, мой Когга, — нарушить ряд связей, возникших как следствие ряда восприятий, просто. Не это ли делает кунигасса — болезнь облученных? Но воссоздать такие связи искусственно, надеясь на случайность, на удачу... Ведь Атта не нашел закономерностей, не правда ли?
— Не нашел, его опыты пока случайны. Он нашел пока только принцип и тот участок спектра энергий, который производит особо эффективное воздействие на нейроны.
— Вот видите! При таких условиях пытаться воссоздать цельное, единое непротиворечивое сознание искусственно — то же самое, что, смешав все оттенки цвета, надеяться получить упорядоченный спектр!
— Но Атта сделал это! — спокойно возразил Когга.
— Значит, он нашел закономерность. — Эвидаттэ встал. — Значит, он нашел, нашел ее, Когга!..
— Не думаю. — Когга покачал шапочкой. — Не похоже, мой Эвидаттэ. Он не принял никаких мер. Он не ждал таких результатов. Он действовал наудачу... Как и в первый раз.
— Да, как и в первый раз, — медленно повторил Эвидаттэ. — Вы знаете, что Совет поднимает снова вопрос о дисциплине? Боюсь, дело Атта будет рассматриваться одним из первых...
Когга промолчал, глаза его были полузакрыты.
— Его опыт необычайно интересен — открыл он общую закономерность или не открыл. Но постановление Совета запрещает производить над собою опыты, исход которых может быть особо вреден для здоровья. Тем более криминальны опыты, производимые тайком, в одиночку... Боюсь, что за опыт Атта придется отвечать вам, мой Когга, директору Института.
Когга молчал.
— Ведь это уже не первый случай...
— Я не могу запретить своим сотрудникам отдавать себя науке целиком, — проговорил Когга, его слова звучали резко. — Я сам был таким недавно, я знаю, что такое — любить свое дело.
— Как носитель мысли, я согласен с вами, — поспешно заметил Эвидаттэ. — Я не могу не восхищаться поступком Атта. Но я вынужден говорить с вами как член Совета...
— Я понимаю. — Когга слегка поклонился. — Если вы осмотрели оборудование, то, быть может, перейдем ко мне в кабинет? Прошу вас.
Они спустились с возвышения и двинулись к выходу, думая каждый о своем.
— Мне кажется, — сказал Эвидаттэ, — состояние Атта не внушает таких опасений, как после первого эксперимента?
— Конечно! Тогда он попросту потерял рассудок на некоторое время. Нарушил все нормальные связи, не сумев воссоздать упорядоченной системы новых... Это было типичное помешательство.
— Вы думаете, рассудок вернется к нему и на этот раз?
— Рассудок... Это не то слово, мой Эвидаттэ. Ведь он не только потерял рассудок, свой рассудок, но и приобрел рассудок — рассудок другого существа...
— О, не слишком ли это смело сказано! Не проще ли предположить, что он потерял память, впал в детство или что-нибудь в этом же роде? Ведь с полной определенностью ясно только то, что он потерял память. Он никого не узнает, элементарнейшие наши обычаи кажутся ему совершенно незнакомыми... Он даже не нашел пути домой!
— Да. Нам удалось собрать сведения, что он довольно долго бродил по научному поселку. Многие видели его после того, как он стремительно выбежал из Центрального здания, не сказав ни слова дежурному. Далеко уйти ему не удалось — его нашли на территории Института, на площади Белых Звезд, где он заснул прямо на мостовой. Потеря памяти — это верно. Но это еще далеко не всё!
В кабинете, лишенном окон, но залитом ярким дневным светом, они уселись в удобные кресла, и Когга продолжал:
— Уже сейчас можно утверждать, что речь Атта членораздельна. К этому выводу пришли специалисты по фонетике, изучившие звукозапись беседы главного врача с больным. Его поступки, может быть, странны, не спорю, но не лишены логики, и эта логика доступна нам. Нам удалось даже выяснить его «новое» имя — «ихтийологг». О, уверяю вас, можно было бы найти много косвенных доказательств того, что Атта, потеряв свой рассудок, заменил его рассудком иного существа. Существа, отличного от нас, но имеющего общую с нами природу...
— Иначе и быть не могло! — заметил Эвидаттэ, пристально разглядывая потолок, льющий ровный голубоватый свет. — Если можно воссоздать сознание, то это должно быть сознание, близкое к нашему, хотя и отличающееся как по совокупности знаний, так и по их качествам. Если я только верно понял гипотезу Атта...
— К сожалению, мы лишены возможности воспроизвести во всех деталях образ мышления «нового» Атта — работы по психозаписи еще только начаты, методы несовершенны. Но он идет нам навстречу! Его рисунки необычайно занимательны. Взгляните...
— О! — Эвидаттэ с изумлением поднял плечи, перебирая в голубоватых пальцах изрисованные квадратики плотной бумаги. — Какие удивительные существа! Неужели это внешность носителя мысли в представлениях «нового» Атта?
— Вряд ли! — Директор Института возбужденно прошелся по кабинету. — В высшей степени сомнительно, ибо «новый» Атта не потерял способности управлять своими органами. Я думаю, «новый» Атта не может сильно отличаться от «старого» ни внешностью, ни мышлением. Образ носителя мыслей во Вселенной един! Вспомните раскопки в Лунной пропасти в горах Ста — останки разбившегося чужого звездолета и останки экипажа. Наши механизмы отличаются больше, чем наши тела и наш мозг; все мы — Носители Мысли... А теперь, если удастся развить работы Атта, то и Творцы Мысли!
— Но это?.. — начал Эвидаттэ, с веселым любопытством следя за разволновавшимся коллегой, и тряхнул пачкой рисунков.
— Это? — Когга засмеялся. — Атта называет это «рыбба». Чудовища его мира. Что-нибудь вроде наших куффу...
Эвидаттэ кивнул согласно и углубился в изучение рисунков. Наступила тишина. Когга успокоился, присел за свой огромный стол и включил телевизионный экран. Потом сказал, прикрыв рукой микрофон, не отрывая глаз от сосредоточенных лиц своих товарищей, склонившихся за работой на экране:
— Атта поправится. Вернется к работе. Мы изучим набранный материал. Многое поймем из того, что он сейчас говорит. Узнаем, что такое «рыбба»... Но кто скажет нам, существует ли объективно во Вселенной носитель мысли по имени «ихтийологг», чье мышление создал труд Атта? И должен ли он обязательно существовать? Может быть, это — бред? Стройный, логичный, внутренне обоснованный бред. Кто скажет это нам, мой Эвидаттэ?..

...А в это время Сергей Сергеевич Комлин, «новый» Атта, вполне освоившись с обстановкой, сидел за столом напротив бледно-голубого человека и втолковывал ему, что такое «автобус» и как это слово звучит по-английски. Он только что вспомнил, что знает английский язык.
Возвращение (Из бумаг покойного Антуана Понтине)
«...начинается эта странная история.
Он не был дома почти полгода, никто не знал, что с ним, где он. На молоденькую мадам Тайо было жалко смотреть — она так любила мужа, да и было за что его любить: самый красивый мужчина в Дао-Рао, храбрец, силач, да еще и весельчак, каких мало...
Это была очень тихая и ясная ночь. Все уже спали — все поселение, — только плескалась вода у причалов и хохотали гиены в саванне. Никто не видел лодки, которая привезла Якомино Тайо: время было тихое, теллаков отогнали в глубь страны, и сторожа на пристани мирно спали, не выпуская изо рта тлеющих сигареток, пока им не обжигало губы. Тогда они просыпались, прислушивались, закуривали новую сигарету, устраивались поудобнее и засыпали вновь.
Никто не видел лодки, которая привезла Якомино Тайо в Дао-Рао, но когда луна поднялась над саванной, он уже открывал калитку своего дома — тяжелый, усталый, запыленный. Мадам Прискита услыхала только, как хлопнула дверь внизу, как заскрипели старые ступени под грузными шагами, увидела, как задрожали и наклонились огоньки свечей на столе. Она узнала эти шаги и тихое звяканье шпор, но не успела даже подняться, как он вошел в комнату, сгибаясь в низких дверях; вошел и встал у порога, медленно стягивая с большой головы широкополую шляпу с потускневшим золотым шитьем...
Он был очень, очень утомлен — лицо его потемнело от загара и пыли, тонкий полузаживший шрам тянулся, пересекая лоб, исчезал в грязных спутанных волосах. Что-то новое, необычно беспокойное проглядывало в каждом его движении — в бегающих, красных от бессонницы глазах, в странной безразличной улыбке, в том, как он замолкал, прерывая себя на полуслове. Мадам Прискита согрела ему ужин, помогла умыться, дала чистое белье — он попросил ее об этом («не надо будить слуг»), да она и сама хотела быть одна со своей радостью. Говорил он немного и неохотно, ел без аппетита, много и жадно пил. Ухаживая за ним, она весело вполголоса болтала, рассказывая все последние события маленького города, и то ласково прижималась щекой к его тяжелому плечу, то тихонько целовала смуглую большую руку — тогда он отрывался от еды и, повернув к ней темное обветренное лицо, утомленно улыбался. Казалось, он все время прислушивается к чему-то очень далекому или чего-то ждет; два раза он вздрогнул так сильно, что зазвенели стаканы на столе, а поужинав, неожиданно встал, перебив ее на полуслове, подошел к широко открытому окну и долго вглядывался в голубую ночь, полную теней и прохладного ветра. Потом крепко запер ставни и обнял жену, которая, чувствуя что-то неладное, подошла и прижалась к нему.
— Что с тобой, Якомино? Ты ждешь плохих вестей? — тихонько спросила она его. В ответ он прижался губами к ее губам, и они долго стояли так во тьме, и дыхания их не было слышно в комнатке, слабо освещенной желтым мерцанием свечей.
Потом он пошел спать, попросив ее разобрать письма, лежащие в его сумке. Они будут нужны ему завтра рано утром, пусть она прочтет их все и ответит на те, на которые сможет. Он очень устал и не в состоянии сейчас сам сделать это. Он приляжет и будет дремать и ждать ее — там не очень много работы, часа на два, не больше. Он очень любил ее и страшно соскучился по ней, и он расскажет, почему от него не было писем так долго, и будет просить ее прощения.
— Сегодня пятнадцатое? — спросил он, оборачиваясь, уже по пути в спальню. — Шестнадцатое? Ты уверена?
Она слышала, как он тяжело опустился на постель и уронил на пол башмаки. Писем было действительно немного, и она сделала уже половину дела, когда в спальне послышался шорох и Якомино окликнул ее:
— Малютка, так ты совершенно уверена, что сегодня шестнадцатое?
Она сказала «да» и, читая очередное письмо, услыхала, как он встал с кровати и прошелся по комнате. Потом послышался щелчок, напомнивший ей те времена, когда, жутко полыхая, горела саванна и красные свирепые теллаки штурмовали маленький городок у реки, — в соседней комнате взвели курок. Она вздрогнула, но Якомино сказал негромко:
— Не бойся, девочка, что-то не спится, и я принялся чистить Старого Тома... Просто от скуки...
В его голосе слышалась улыбка, и мадам Тайо успокоилась и сама улыбнулась, услыхав давно забытую кличку. Старый Том — так звали большой пистолет Якомино, из которого он мог на полном скаку попасть в доллар, подброшенный в воздух...
Свечи почти догорели, и мадам Прискита читала последнее письмо, когда в спальне что-то громко стукнуло, упав на пол. Женщина подняла голову и прислушалась. Было очень тихо, только трещали цикады в саванне, и она торопливо дочитала письмо, сделала пару пометок и на цыпочках прошла в соседнюю комнату. Там было совсем темно — Якомино опустил шторы и закрыл ставни, — догадалась она. Пришлось вернуться за свечами, три уже погасли, одна — только что, дымок еще струился, распространяя запах воска.
Молодая женщина, аккуратно сложив письма, вошла в спальню — и тотчас по сумрачным стенам, по низкому тростниковому потолку забегали широкие тени, слабо блеснуло зеркало в углу на столе.
Якомино спал, полузакрытый тонким одеялом, уткнувшись лицом в подушку; его могучие плечи были неподвижны, одна рука свешивалась, почти доставая до полу, — смуглая мускулистая с тонкой — знала мадам Тайо — нежной кожей, которая так сладко ласкает целующие губы. Женщина наклонилась, подняла с пола упавший пистолет, положила его на стол и сама села перед зеркалом, поставив рядом подсвечник. Ей было обидно, немножко обидно, чуть-чуть... Мог бы и подождать ее... Ведь не виделись полгода. Она страшно соскучилась... Нет-нет, какая она гадкая — он так устал, утомлен, чем-то удручен... Пусть, пусть спит, ласковый, любимый... Часы негромко отзвенели полночь...
Ей не спалось. Пробило полчаса после полуночи, потом час... Как тихо спит Якомино... Страшно устал, бедняжка... Ужасная все-таки должность — круглые сутки в седле или за веслами... Кругом степь, пыль, солнце беспощадное... Или болота — топь, кайманы ревут по ночам, как быки... змеи... москиты. Она повернулась тихонько на другой бок, стараясь не побеспокоить мужа. Обидно все-таки немножко — заснул, не подождал... А завтра — опять прочь из дому на месяц, на два... Цикады поют в саванне... Тихая ночь... тихая... Спать... Завтра раньше встать... завтрак Якомино...
Она дремлет и чувствует, как ее обнимают знакомые сильные руки. Дыхание на лице... Ласковые губы... Она отвечает на поцелуй, не в силах шевельнуться, не в силах открыть глаза... Влажные холодные губы скользят по ее лицу, шее, груди... Странно — такая жаркая ночь, а руки так холодны... Ты замерз, любимый мой? Как ласковы прохладные губы на груди... Сладкая, невыносимая истома охватывает мадам Тайо... Она шепчет что-то торопливо и бессвязно... Медленным тающим звоном уплывает сознание... Три негромких удара... Три часа пополуночи... В саванне, залитой лунным сиянием, кричат и кричат неутомимые цикады...
Она проснулась как от толчка, потянулась и разом приподнялась, припомнив все события прошлого вечера и ночи. В комнате было полутемно, сквозь ставни и шторы еле пробивались лучи ослепительного утра. Поселение уже пробудилось от сна — пролетели копыта по улице, кто-то весело захохотал, кажется брат Долни, а вот неуклюжая Инна загремела ведром по ступенькам. Пора, пора! Она уселась на постели, поправляя волосы. Якомино еще спит... Странно...
Якомино лежал все в той же позе — уткнувшись носом в подушку, свесив тяжелую обнаженную руку. Он казался каким-то странно неподвижным, окаменевшим... неживым... Мадам Прискита тронула его за плечо и с криком отдернула руку — кожа была холодна как лед.
— Якомино! — закричала женщина, вскакивая на ноги и прижимаясь к стене. Пружины стонали под ее ногами, постель колебалась, и на секунду ей показалось, что муж пошевелился, но он не поднял головы, не переменил позы, и, крича от ужаса, мадам Тайо спрыгнула с кровати и, путаясь в рубашке, подбежала к окну и сорвала штору... Яркий солнечный свет, пробившись сквозь щели в ставнях, залил комнату — мадам Тайо увидела, как тело ее мужа медленно сползало с постели, увлекая за собой простыни и подушку, увидела, как оно тяжело и глухо рухнуло на пол, как широко раскинул руки мертвец, опрокидываясь на спину, обнажая широкую волосатую грудь и могучую шею, покрытую черными страшными пятнами... На улице перекликались испуганные голоса, трещала лестница под тяжестью бегущих на помощь, а она стояла, прижавшись спиной к горячему железу ставен и не отрывая взгляда от дико исковерканного лица, от посиневших раздутых губ — кричала, кричала, кричала сквозь судорожно закушенные, не чувствующие боли пальцы...
Никто не видел лодки, которая привезла Якомино Тайо в Дао-Рао. Никто не знал, где провел последние полгода этот неутомимый следопыт и охотник. Никто не видел его добычи. Письма, которые читала в эту страшную ночь несчастная мадам Тайо, исчезли — были, вероятно, похищены тем же человеком, который задушил хозяина дома в его собственной постели. Кто это был? God knows — говорят англичане. Время было тихое, теллаков прогнали в глубь страны, никто не жег саванну, и сторожа могли спать ночью от одного конца сигареты до другого, но это была Дао-Рао — река, населенная людьми без прошлого, а когда имеешь дело с такими, надо уметь промолчать даже там, где промолчать нельзя...
Мадам Тайо, наверное, сошла бы с ума — первое время она и была настоящей сумасшедшей, — если бы не ее беременность. Это чудесно повлияло на ее рассудок. Доктор Гой, лечивший ее (сам старый неизлечимый пьяница, но человек милейший), просто поражался, как быстро она пошла на поправку: стала узнавать людей, разговаривать, улыбаться и даже петь тихонько за рукоделием. О муже не вспоминала никогда и избегала говорить о нем — вставала тихонько и уходила прочь, и в глазах ее — или я ошибаюсь? — мелькали страх, растерянность, отчаяние... Один только раз она заговорила о нем, один-единственный — как только пришла в себя после трехмесячного бреда. Мы сидели втроем — доктор, я и она. Развлекали ее, болтали обо всем и ни о чем. Она молчала и только слабо и болезненно улыбалась. А потом вдруг спросила:
— Скажите, Понтине (она всегда звала меня просто Понтине, мы были с ней хорошими друзьями), скажите, Понтине, убийца Якомино найден?
Мы были страшно смущены, но она настаивала, и доктору, который вел следствие, пришлось рассказать все, что он знал. Сначала он говорил неохотно, потом разошелся и, забыв обо всем, начал даже полемизировать сам с собой и с мадам Тайо и занимался этим, пока я не наступил ему на ногу под столом. Убийца не найден. Подозрение падает на двух метисов, у которых были, по всеобщему свидетельству и по их собственному признанию, старые счеты с господином Тайо. Но улик нет никаких. Оба метиса яростно отрицают свою виновность. Следов убийца не оставил. Экспертиза установила, что убийство было совершено не позже двенадцати...
— Когда? — переспросила мадам Тайо, и мне почудилось, что она побледнела.
Нельзя сказать точно когда, разглагольствовал доктор, распространяя запах дешевого рома, нельзя сказать точно, но, во всяком случае, не позже полуночи.
— Этого не может быть, — сказала мадам Тайо резко.
Доктор обиделся. Что значит — не может быть? Это определено совершенно научно, и он может повторить при всех и при ком угодно те факты, которые заставляют его сделать такой вывод. Скажем, состояние тетануса... Тут он понес какую-то околесицу по-латыни, и я, видя, что мадам Тайо бледнеет все сильнее и сильнее, наступил ему на ногу и давил до тех пор, пока он не замолчал. Воцарилось неловкое молчание. Доктор извинился и ушел, я хотел последовать за ним, но мадам Прискита удержала меня. Минут пятнадцать мы сидели молча, потом она начала говорить и рассказала мне все, что знала сама. Я несуеверен, но мне стало страшно. Я ничего не смог объяснить ей, помню — бормотал что-то совершенно бессмысленное... Я был просто ошеломлен тогда, а белое худое лицо мадам Тайо было ужасно...
— Чей это ребенок? — спрашивала она, стиснув тонкие руки. Я молчал. Больше она никогда не заговаривала о муже... Никогда, до самой смерти.
Через положенное время она родила мальчика — большого, тяжелого. Он убил свою мать — несчастная умерла, не приходя в сознание, у меня на руках.
— Три часа, три часа... — шептала она в бреду. И еще: — Понтине, дайте ему имя... У него нет отца... У него не было отца...
Никто не понимал ее, кроме меня, конечно. Несчастная женщина.
Я усыновил мальчишку и дал ему имя Хао, что значит «Удивительный» на языке ауров. Если бы я знал, что ждет этого крикуна! Сколько горя он принесет людям, как страшна будет его судьба! Три больших родимых пятна величиною с пятак были на его тоненькой шейке — рука дьявола, говорила старуха нянька, он еще многих сделает мертвыми — этот дьяволенок, убивший ту, которая родила его. Как она была права — старая колдунья!
Чертовски странный был этот мальчик! Помню...»

На этом рукопись прерывается, но архив дядюшки Понтине велик. Я не теряю надежды отыскать продолжение этой любопытной истории.
Аркадий и Борис Стругацкие
Песчаная горячка
— Знаешь, — сказал Боб, — я сейчас бы выпил томатного сока. Холодного томатного сока... — Он перевернулся на другой бок и с отвращением выплюнул окурок. — Когда от сигарет болит язык, лучше всего выпить томатного сока.
— Когда у тебя что-нибудь болит, надо пить коньяк. — Говоривший был велик ростом и тощ. Звали его Виконт. — Можно водку. Годятся и ликеры. Не возбраняется вино, в котором, как известно, истина. Но лучше всего — спирт...
— Ты забыл пиво. Ты болван, — сказал Боб, — я бы выпил сейчас пива...
В палатке было жарко и темно. На полу валялись спальные мешки, множество окурков, винтовка, стреляные гильзы и пара сапог. В низкую треугольную дверь палатки виднелись красноватые сумрачные барханы и обложенное тяжелыми тучами небо. Налетал порывами горячий ветер, шелестел брезентовыми стенами.
— Слушай, Боб, у тебя скрипит песок на зубах?
— Не успеваю отплевываться. А что?
— Мне надоело. Я жую его вторую неделю. Это нервит. Я подожду еще пару дней, накоплю побольше слюны, пойду к нашему и...
— По дороге ты будешь питаться слюной и гильзами. Ты будешь ужасен в своем гневе, ты будешь рубить колючки, но Багровое Небо сожжет тебя, и твой высохший труп занесут пески. Ибо такова жизнь. Уходя, не забудь выстрелить себе в лоб — это укоротит твой тернистый путь и сбережет много драгоценного времени. Я буду рыдать над твоим телом. Клянусь удачей.
Боб сплюнул и потянулся за сигаретой. Сел, чиркнул спичкой, закурив, стал разглядывать свои босые ноги. Осторожно потрогал вспухший синий шрам.
— Здешние муравьи кусаются подобно леопардам, — сказал он. — Ты должен пожалеть меня, Виконт.
Виконт не ответил. Порыв ветра распахнул полы палатки, дохнул горячим песком. Боб кряхтя поднялся, чертыхнулся, задев за столб, и неторопливо вылез из палатки.
— Горячо, дьявол, — донесся его голос. — Виконт, дружище, ты сгниешь заживо... Выйди подышать чистым воздухом. О, этот воздух! Он прохладен, как дыхание холодильника! Ривьера, Ривьера! Не верите? Нюхните сами...
Виконт, злобно жуя губами и поминутно сплевывая, слушал, как Боб бродил вокруг палатки — проверял крепления. Из-за стенки сквозь шелест ветра доносилось:

В стране, где зной, где плеск волны морской,
Жил длинноногий Джо...

До чего же горячо пяткам! Ай-яй!..

Ром кружкой пил, в бар часто заходил...

— Виконт, какой у нас обычно ветер?.. Ага, понятно.

...В бар часто заходил...

— Виконт, выйди, милый, дело есть...
Потом что-то случилось. Стенки палатки колыхнулись, треснул и накренился столб. Виконт поднялся и сел, прислушиваясь. Голос Боба:
— Эй-ей! Тебе чего?.. Пошел!.. А-а-а-а!.. Виконт, ко мне!..
За стеной дрались. Боб крикнул и замолчал. Палатка тряслась, доносилось хриплое тяжелое дыхание.
На ходу загоняя в карабин обойму, путаясь в спальных мешках, Виконт кинулся из палатки. Зацепившись затвором за петлю в дверях, несколько секунд остервенело рвал брезент, освобождаясь...
— Ввва-а-а!.. — неслось из-за палатки...
— Эге-гей! Держись, Бобби! — рявкнул Виконт, огибая угол.
Там не было никого и ничего. Только разрытый горячий песок...
— Бобби... — тихо сказал Виконт, озираясь, — Бобби, дружище...
Дымящиеся красные барханы, саксаул, раскаленное тяжелое небо... обвисший брезент палатки... всё. И разрытый горячий песок. Виконт облизал губы.
— Бобби, где ты?
Он выплюнул песок и медленно пошел вокруг палатки. Красные барханы, саксаул, разрытый горячий песок... всё.
— Я болен, — нерешительно сказал Виконт.
В брезент с глухим шорохом били мириады песчинок. Гулко стучала кровь в висках. Небо темнело, опускалось ниже и ниже. Виконт передернул затвор, несколько раз выстрелил вверх. Затем испуганно огляделся. Он был один.
— Если это шутка, Боб, то очень неудачная. И я воздам тебе... — Голос его упал.
Разумеется, это не было шуткой, и Виконт с самого начала прекрасно понимал это. Но ему вдруг почему-то стало смешно, и он рассмеялся:
— Ладно, Боб, захочешь жрать — придешь.
Виконт решительно обогнул палатку и полез внутрь. Разумеется, первое, что он там увидел, был Боб, вернее, его ноги — длинные, сухие, в серо-зеленых парусиновых сапогах, они торчали из-под спальных мешков. Тогда Виконт рассердился. Он снял с центрального столба знаменитую многохвостую плетку Джаль-Алла-эд-Муддина из жил древнего зверя Уф и угрожающе взмахнул ею.
— Вылезай, старое дерьмо! — заорал он. — Вылезай, не то восплачешь, аки жиды у стен Синайских!
Боб не двигался. Виконт осторожно ударил по мешку. Сапоги не дрогнули.
— Кэ дьябль! — пробормотал Виконт, боясь, что мелькнувшая мысль вернется снова. — Хватит валять Катта. Вставай.
И вдруг, задрожав от нестерпимого ужаса, отскочил назад: ноги не двигались. Шуршал песок по брезенту палатки. Гулко стучала кровь.
— Это ничего, — громко сказал Виконт.
Он бросил плетку и нагнулся над одеялами. Тонкий вязкий запах красного цвета ударил ему в нос. Тонкий пьянящий аромат — единственный в мире аромат — самый вкусный запах во Вселенной, запах свежей крови. Одеяла еще скрывали его источник, но можно уже было догадаться, что это не Боб. Кровь Боба пахнет не так, Виконт хорошо знал это. Но — сапоги? Серо-зеленые сапоги Боба? Ах, но ведь это очень просто... Виконт сбросил одеяла и усмехнулся:
— Так и есть!
Задрав вверх свалявшуюся бородку и открывая бесстыдно широкую черную щель над ключицами, загадив простыни кашей из крови и песка, лежал там смуглый человек в пестром халате.
— Здравствуй, Бажжах-Туарег, — улыбнулся Виконт.
Бажжах не ответил. Он пристально всматривался в обвисший брезентовый потолок и сжимал в правом кулаке клочья короткой рыжей шерсти — космы с круглой веселой головы Боба.
— Неужели Боб отдал тебе свои сапоги... да еще и вместе с ногами! — глумливо спросил Виконт.
Мертвец улыбнулся и сел, отряхивая руки. Его лицо заливала краска, светившаяся в темноте...
Палатка снова затрепетала. Голос Боба тревожно спросил:
— Виконт, ты что?.. Тебе плохо?..
Виконт обернулся: в дверях, согнувшись, стоял Боб черным силуэтом на красном фоне песков.
— Я тебя звал, ты не слышал? С кем это ты болтал тут? Да очнись ты, старый сапог!..
Виконт вытер пот со лба, сплюнул, глянул через плечо. В сумраке — покосившийся столб, сваленные в кучу спальные мешки, окурки...
— Плохо дело, Бобби, старина, — он не узнал своего голоса, — здесь был Бажжах. Я видел его лучше, чем тебя сейчас...
— Бажжах-Туарег?! — Боб нырнул в палатку, выпрямился, настороженно озираясь. — Ты не ошибся? Ты понимаешь, что ты говоришь...
Он осекся. Виконт опустился на пол, сел, обхватив голову руками.
— Бажжах-Туарег... — прошептал он с отчаянием. — Мы погибли, Боб. Господи, помоги нам! Мы хуже, чем умерли... Бажжах-Туарег!.. Это конец, это конец, Бобби... Мы все равно что мертвецы теперь...
Боб кинулся было из палатки, потом вернулся и встал, вцепившись в центральный столб.
— К дьяволу, Вик! — прохрипел он. — Я не видел его... Ведь меня не было в палатке, не правда ли? Почему МЫ? Ведь Я-то не видел его?..
Он сел на одеяла и начал быстро обуваться. Руки его дрожали. Виконт быстро повернулся к нему:
— Ты... ты... уходишь?.. — Он судорожно глотнул. — Ты хочешь уйти... Боб?
Боб не отвечал. Он торопливо шарил в полутьме, хватал одежду, коробки с сигаретами, патроны — совал в рюкзак. Виконт несколько секунд молча следил за ним, облизывая сухие губы.
— Не оставляй меня одного, Боб... — проговорил он наконец, — позволь мне идти с тобой... Ведь мы старые друзья, не так ли?.. — Он потянулся дрожащей рукой к плечу товарища — похлопать. Тот, дико глянув, шатнулся в сторону. Виконт рванул на себе ворот: — Я буду нести палатку, Бобби... И... и винтовки, если хочешь. Может быть, я ошибся?.. Ну ясно же — я ошибся, мне показалось... Мне...
Он замолчал и весь наклонился вперед, стараясь поймать взгляд Боба. Тот затянул ремни, вскинул на плечо карабин и, не глядя на Виконта, шагнул к двери, волоча рюкзак по песку. Вцепившись в одеяло судорожно сжатыми пальцами, Виконт смотрел, как он, наклонившись, вылезает наружу. Красный треугольник двери исчез на мгновение и вновь появился, шаги зашуршали, удаляясь, и вдруг остановились. Виконт не отрываясь глядел на дверь. Пот крупными каплями стекал по его худым щекам.
Палатка колыхнулась, тело Боба опять заслонило вид на красные пески.
— Мы старые друзья, Вик... — Голос Боба дрогнул. — Клянусь удачей, я всегда любил тебя больше прочих... Ни с места, — вдруг заорал он, выбрасывая вперед карабин, — без эксцессов!.. Не прикасайся ко мне!
Он быстро отступил назад, выпуская из палатки бросившегося было к нему Виконта. Теперь они стояли лицом к лицу: Виконт с потухшими глазами, устало опирающийся о податливый брезент, и Боб с карабином на изготовку.
— Ты знаешь, я не могу взять тебя с собой, — мягко сказал Боб. — Ты не первый и не последний... Вспомни Хао... и Дэрка... и Зисса... Тебе ведь и самому приходилось поступать так же. Теперь твой черед... Когда-нибудь придет и мой... Не сердись, Вик, дружище... Прощай.
Они посмотрели друг другу в глаза. Боб отвернулся...
Далекий протяжный грохот заставил обоих задрать головы. Небо задрожало, пелена туч лопнула, пропуская добела раскаленное громадное тело, окутанное паром и дымом. Оно медленно опускалось на равнину, сотрясаясь от грохота.
— Это они!!! — покрывая дикий рев, заорал Виконт, хватая Боба за плечи. — Это они!.. Клянусь богом, это они...
Тело коснулось почвы и мгновенно скрылось в тучах песка. Земля дрогнула под ногами. Виконт, покачнувшись, бросился к палатке, таща за собой Боба. Тот не сопротивлялся...
Лохматый черно-оранжевый столб уперся в низкое небо. Раскаленный ураган свалил Боба и Виконта с ног, и они покатились по песку, как пустые папиросные коробки катятся по асфальту летнего города в ветреный день.
— Это ничего! — кашляя и отплевываясь, кричал Виконт. — Это пустяки... все пустяки! Милая старая Земля! Ты пришла за нами!
Им удалось остановиться. Боб поднялся первым, протирая глаза и тряся головой. Вихрь наконец унялся, и стала видна дрожащая сизая масса в полукилометре от них. Постепенно воздух вокруг нее успокоился. Не спуская глаз с астроплана, друзья медленно, с трудом вытягивая ноги из песчаных наносов, двинулись к нему. Виконт всхлипывал судорожно от возбуждения и радости. У Боба был вид человека, вынутого из петли на секунду раньше, чем этого требовал приговор. Впрочем, карабин он держал под мышкой.
— Хао... Дэрк... Зисс... — бормотал Виконт. — Что мне за дело? Я вернусь и поправлюсь. Не правда ли, Бобби? Ведь я еще не совсем... И я не виноват, что Бажжах украл у тебя ноги... Но до чего все это смешно! Понимаешь, открываю я одеяло, а он тут... Такой же, как тогда... когда его убил Джаль-Алла... — Он захохотал идиотским смехом и забился от кашля. Боб ничего не сказал. Он только ускорил шаг.
До астроплана оставалось не больше двадцати шагов, когда часть его сизой щербатой поверхности откинулась, открыв квадратный провал люка. Несколько человек в легкой нейлоновой одежде выпрыгнули на песок, неуклюже подворачивая ноги.
— Эхой! Боб! Виконт! — крикнул один из них. — Живы? А где остальные?
Боб раскрыл было рот, но Виконт снова залился хохотом.
— Они все вернулись домой... и даже глубже! — заорал он. — Молитесь за них, ребята... за них и за старину Бажжаха. А я... вы видите меня, не правда ли? — я жив и здоров... не верите?
— Скорее! — стараясь перекричать сумасшедшего, визжал Боб. — Все в палатку и за дело! Забирайте товар! Грузитесь и сейчас же назад!
Экипаж астроплана окружил их. Кто-то схватил Виконта за руки и заставил замолчать. Командир растерянно сказал:
— У меня совсем другие инструкции, Боб. Я должен остаться здесь до тех пор, пока на базу не вернется группа Кайна... у них Золотое Руно.
Боб сбросил с плеч вещевой мешок и принялся с нарочитой медлительностью рыться в нем. Все стояли молча, неподвижные, не в силах оторвать взгляды от его дрожащих рук.
— Не держите меня, ребята, я здоров, — сказал Виконт. — Могу взять любой интеграл... или хотите, я расскажу вам, что случилось с Кайном?
Боб поднялся, протягивая командиру толстый сверток, обернутый в прорезиненную материю.
— Вот все, что осталось от группы Кайна. — Голос его дрогнул. — И это еще много. Так что торопитесь, ребята. В этих песках и без вас уже достаточно костей.
— Джаль-Алла! — прошептал один из вновь прибывших.
— Джаль-Алла, — сумрачно кивнул Боб. — Торопитесь же...
Командир бережно сунул сверток за пазуху и аккуратно застегнулся.
— Я все же думаю остаться здесь на более долгий срок, — сказал он.
— Не имеешь права, — хрипло выдохнул Боб.
— У меня есть указания дождаться Кайна.
— Я говорю тебе, Кайн и его группа...
— Я ничего не слышал и ничего не знаю.
— Но Золотое Руно, которое я передал тебе... — Боб ткнул пальцем в выпуклость под грудью командира. — Если не веришь, убедись, посмотри...
— Ты мне передал? — На лице командира изобразилось глубочайшее изумление. — Ты бредишь, Бобби.
Он повернулся к остальным.
— Передавал он мне что-либо, ребята?
Те молчали, с презрительными усмешками рассматривая Боба. Брови командира сурово насупились.
— Вы двое паршивых сумасшедших... болтаете черт знает что, сеете панику в моем экипаже... Я прикажу расстрелять вас обоих по законам Страны Багровых Туч...
— Предатель, — почти беззвучно проговорил Боб.
Командир вынул пистолет.
— За нарушение дисциплины, выразившееся в... э-э... попытке организовать саботаж, оскорблении старшего должностного лица при... э-э... исполнении служебных обязанностей...
— За сопротивление приказаниям, — добавил тот, кто удерживал под руки бьющегося в бессмысленном смехе Виконта. — Да стой смирно, сволочь!
— Вот именно... за сопротивление...
Рука с пистолетом поднялась. Боб, облизывая губы, смотрел в черный зрачок... Пистолет был пневматический, выстрел не был слышен.
— Теперь в дорогу, ребята, — капитан, морщась, совал пистолет в кобуру. — Пошевеливайтесь, дело сделано...
— А куда девать этого? — спросил тот, что держал Виконта.
— К черту! Пусти его. По местам!
Виконт сел на песок рядом с телом Боба. Беззвучно смеясь, хлопал труп по плечу.
— Так-то, Боб... Так-то, дружище... — услыхал командир. Он брезгливо скривился, пошел, увязая в песке, к астроплану. Около люка остановился, положил руку на пистолет, оглянулся: Виконт, подпрыгивая, размахивая длинными тощими руками, брел к завалившейся палатке. Оглянулся — капитан увидел его перекошенное лицо, широко открытый рот — Виконт пел, и слова сквозь ветер донеслись до командира, закрывающего люк:

...В бар часто заходил
...наш Джо... о-о-о...

Люк мягко захлопнулся.
Воздушным смерчем Виконта пронесло мимо палатки, и он еще несколько секунд лежал задыхаясь, полузасыпанный песком. Потом привстал и огляделся. Там, где только что стоял астроплан, тянулся к небу песчаный смерч, ветер гнал его вдаль. Песок вспыхивал, наливался горячей светящейся кровью, как давеча лицо Бажжах-Туарега, и это было очень смешно. Виконт хохотал от души, зарывался в горячий песок и нисколько не удивился, увидев рядом с собой Кайна. Тот тряс его за плечи, хрипел:
— Кто это был? Где Боб? Отвечай, отвечай!..
— Здорово, Кайн! — весело сказал Виконт. — Ты еще не видел Боба?! Он отправился туда, к вам... Веселый славный парень, ей-богу!.. Ему даже не дали рассказать, как тебя убил Джаль-Алла... тебя и Бажжаха... и всех. — Виконт разразился рыдающим хохотом.
— Песчаная горячка... — пробормотал Кайн, отодвигаясь. Он был весь черный, спаленный пустыней, покрытый вспухшими язвами, иссеченный песком.
— Я-то знал, что вы все живехоньки, — болтал Виконт, — я сегодня видел Бажжаха... Здоровый, веселый... светится... А Боб говорит: «Скорее, скорее. В песках и так уже... это... кости... Вот, мол, все, что осталось от Кайна». Шутник, ей-ей!..
— Что за дьявол, я жив! Он знал это. — Кайн растерянно озирался вокруг.
— Ругаются!.. Боб кричит — Руно! А тот говорит — прикажу расстрелять! Чудаки! Залезли в звездолет и — дззык!..
— Виконт, парень, очнись. — В голосе Кайна дрожали страх и надежда. — Где Боб? Может, он в палатке? Или улетел... Ведь не может же быть...
— Боб там лежит... Ты разве его еще не встречал? Он пошел к вам... к вам... Из пистолета... Золотое Руно, говорит, если не веришь — убедись...
— Золотое Руно?.. — прошептал Кайн, медленно поднимаясь с колен. — Какой подлец!..
Виконт видел, как с горизонта поползли красные мокрые облака, опускался мрак. Едва видимый теперь сквозь красную мглу, Кайн вдруг рванул на себе рубаху и, увязая в песке, тяжело побежал куда-то в туман. Туман на секунду рассеялся, и Виконт в последний раз увидел: красные барханы, саксаул, горячий песок, тяжелое багровое небо...
Дачное происшествие
— Разлейте, доктор, — сказал хозяин, — повторим, что ли...
— Жарко сегодня, — сказал инженер, — не развезло бы.
Низко над крышей дачи, над верхушками деревьев со свистящим шелестом прошли два реактивных самолета. Все подняли головы, проводили их глазами.
— В который раз уже, — сказал доктор и потянулся за бутылкой.
— Ах, вы представить себе не можете, — сказала хозяйка, — днем и ночью, днем и ночью. Тут аэродром где-то поблизости...
Доктор разлил всем, зацепил кусок селедки, положил на хлеб.
— Ну, пусть мы будем все здоровы, а они нехай все подохнут!
Все засмеялись, а жена инженера спросила:
— Это вы про кого, про летчиков, что ли?
— Ну что вы!.. — Доктор смутился. — Просто тост есть такой...
Выпили. Хозяин крякнул и понюхал корочку хлеба. Его сын Володя — студент первого курса — тоже крякнул и понюхал согнутый указательный палец. Инженер, крутя головой, полез в селедочницу. Дамы часто дышали носами. Доктор хакнул и просипел:
— Отрава... И как ее беспартийные пьют...
Все опять засмеялись. Хозяйка сказала:
— Ну, доктор, уж вы скажете!.. Володя, а ты бы закусил — захмелеешь.
— Смотрите, опять идут, — сказал Володя, глядя вверх.
Два истребителя шли на посадку, один на секунду закрыл солнце, пройдя черной тенью в ярко-голубом небе, и исчез за крышей дачи. Другой прошелестел вслед и вдруг резко клюнул. Дамы взвизгнули. Все произошло в одно мгновение: перед самым носом самолета вспыхнула ослепительная радужная вспышка, истребитель резко пошел вниз, потом выпрямился и с ревом взмыл к небу. Воздушная волна колыхнула верхушки деревьев, донесся тяжкий глуховатый грохот.
— Н-ну, сила! — восхищенно сказал Володя.
— Что он, пьяный, что ли? — сказал инженер, провожая глазами едва видимый теперь в синеве самолет.
Его жена открыла рот, но сказать ничего не успела. В воздухе промелькнуло что-то черное, раздался треск ломающихся ветвей, что-то с шумом обрушилось в кусты сирени шагах в двадцати от них. И все стихло. Некоторое время они сидели молча, обмениваясь изумленными взглядами, — жена инженера все еще с открытым ртом, — потом хозяйка проговорила:
— Этого еще не хватало! Теперь деревья в садике ломать начали... Только прошлой весной посадили сирень, и вот на тебе...
Володя вскочил.
— Как вы не понимаете! Ведь это летчик упал! Он, наверное...
Все поднялись. Хозяин смущенно оглянулся на жену.
— Похоже на то... Надо бы сходить посмотреть.
— Кстати, у нас и доктор здесь есть... Володя, вернись сейчас же!
Но студент махнул рукой и спрыгнул с веранды. Доктор торопливо дожевал бутерброд, вытирая руки о салфетку.
— Надо сходить посмотреть, — проговорил он. — Хотя если это действительно летчик, то я вряд ли смогу быть полезным.
Предводительствуемые доктором, все спустились в сад.
— Думаю, нам лучше разделиться в цепь и пройти... прочесать, так сказать...
Но тут послышался взволнованный голос Володи:
— Сюда, товарищи! Он здесь! Доктор, скорее!
Поспешно и суетливо, но не очень быстро дачники двинулись через сирень. Хозяйка надменно вскинула голову и демонстративно пошла в обход по аккуратно посыпанной песком дорожке.
Доктор первым увидел в кустах сгорбленную спину сидящего на корточках Володи. Солидно хмыкнув и засучивая на ходу рукава сорочки, он подошел к нему, заглянул через его плечо и попятился. Заметив это, жена инженера взвизгнула и вцепилась в руку мужа, а хозяйка, подходившая с другой стороны, остановилась.
— Эк как его-о-о... — протяжно произнес доктор и опустился на колени рядом с Володей. Затем, не оборачиваясь, крикнул: — Воды принесите, побольше... и марганцовки, и бинтов... Володенька, помогите-ка мне, голубчик.
В то время как обе дамы с готовностью пустились к даче, инженер и хозяин подошли ближе и увидели, как доктор и студент с трудом и осторожно приподнимают что-то продолговатое, черное и, по-видимому, очень тяжелое. Володя вдруг растерянно сказал:
— А где же у него голова?
Тогда инженер остановился и положил руку на горло.
— Не могу, — пробормотал он. — Не выношу я таких вещей. Раз крушение поезда видел, такая, понимаешь, каша, — так, веришь ли, неделю потом снилось.
Хозяин нахмурился, решительно приблизился к месту происшествия, посмотрел, затряс головой, наклонился и посмотрел еще раз. И еще раз затряс головой, словно не веря глазам. На слегка опаленной траве, судорожно сокращаясь, дергался длинный, метра полтора-два, черный сверток — очень черный, вероятно, обуглившийся. В воздухе стоял отвратительный запах горелого мяса и еще чего-то, от свертка доносилось слабое, но отчетливо слышное в растерянной тишине жужжание. Доктор очнулся первым:
— Ну-с, ну-с, — бодро сказал он, — прошу лишних отойти... Володя и вы, милейший, останьтесь... Так, помогите мне его перевернуть лицом вверх. Да нет, господи, берите его под руки и... того... осторожненько... Ну!..
Отец с сыном растерянно топтались вокруг:
— Н-да... Н-да... Под руки... Володя, бери его... Гм, доктор, у него вроде и рук нет... А? Катить его, может, просто...
Сверток осторожно покатили по траве. Он был очень горяч на ощупь и упруго пульсировал. Жужжание стало громче.
— Вот так... На спину... Глаза целы ли... — пыхтел доктор, бережно переворачивая тяжелое тело. — Жаль парня... ожог сильный... Та-ак!
Потом все разом разогнулись и выпрямились, пораженные. Лица не было. Не то чтобы оно обгорело или было изуродовано до неузнаваемости — а просто отсутствовало. У их ног корчился бесформенный горячий мешок, без рук, без ног, без головы...
— А я бы так просто запретила бы им летать, где люди есть... Да-да, вот как хотите... — донесся голос хозяйки. Женщины приближались, неся домашнюю аптечку и бинты. За ними шел бледный инженер с двумя ведрами воды.
— Ну как, доктор, он жив?.. Ай!.. — Дамы взвизгнули разом, а инженер поставил ведра и торопливой неверной рысью направился к дому.
— Бедненький, — сказала сентиментальная хозяйка, не отрывая взгляда от пульсирующего тела. — Помогите же ему, доктор! Что вы стоите?.. Папаша, да спрысни ты его хоть водичкой... Он же обгорел...
Хозяин с натугой подтащил ведро, зачерпнул кружку воды, нерешительно посмотрел на доктора и, поколебавшись, плеснул прохладной влагой на один конец свертка.
— Господи, какой дурак! На лоб надо брызнуть, на лоб! — с сердцем воскликнула хозяйка и испуганно оборвала. Черный мешок судорожно изогнулся, выбросил из себя два темных гибких отростка, облачко голубого пара поднялось над ним и растаяло, распространяя удушливый запах. Жужжание прервалось, а потом возобновилось вновь с большей силой. Все переглянулись и потом уставились на доктора. Тот имел вид необычайно смущенный и растерянный. Жена инженера сказала вдруг:
— Да это просто комбинезон обгоревший. А человек внутри... Запутался в одежде и рвется! Кричит, а мы не слышим...
— Глупости, — сказал доктор сердито, но тем не менее опустился на колени и начал что-то делать руками. Володя присел рядом на корточки, а остальные, вытянув шеи, с боязливым любопытством заглядывали через него. Было видно, как доктор осторожно прощупывает длинными белыми пальцами какую-то складку посередине свертка.
— Ага! — торжествующе сказал он. — Сейчас мы тебя... того... Нет, как будто не здесь... А, вот оно где!
Он ухватился обеими руками за то, что показалось всем свисавшим лоскутом толстой материи. Володя, видевший, по-видимому, что-то другое, поспешно положил ладонь на руку доктора.
— Подождите...
Доктор, тянувший до этого момента осторожно, сердито взглянул на него и вдруг дернул изо всех сил. И тут произошло нечто неожиданное. Черный продолговатый сверток, словно игрушка «уйди-уйди», невероятно раздулся. В одно мгновение он увеличился втрое и принял почти шарообразную форму. Внутри его послышался глухой хлопок, и прямо на руки и на колени изумленному доктору быстрой струйкой потекла омерзительного вида зеленовато-коричневая жидкость. Изрыгая проклятия, белый как мел доктор откинулся на спину и поспешно отполз в сторону. Володя прыгнул назад, налетел на отца и повалил его. Дамы молча повернулись и побежали прочь. Когда доктор обернулся, он увидел, что черная, безобразная распухшая масса медленно сокращается, а из нее, как иглы ежа, торчат во все стороны прямые короткие отростки. Резкое жужжание усилилось.
Тогда доктор отполз еще на несколько шагов в сторону и громко сказал, вытирая испачканные руки о траву:
— Как хотите, друзья мои, но это не человек.
Держась горстью за распухший нос и помаргивая слезящимися глазами, к нему подошел хозяин. Володя продолжал сидеть на земле, не отрываясь глядя на черный мешок, который успел уже принять прежнюю форму. Только напряженные мясистые отростки все еще торчали из него, слегка покачиваясь в такт судорожной пульсации влажно блестевшей черной кожи.
— Я думаю, — вполголоса сказал хозяин, — что это какой-либо новый вид вооружения.
— Пустите-ка, — сердито сказал доктор, отталкивая его в сторону и поднимаясь. — Глупости какие...
— Володя! — истерически закричали со стороны дома. — Немедленно сюда! Немедленно! Ты слышишь меня?
— А я вам говорю — вооружение, — настаивал хозяин, стараясь оттащить доктора подальше, — очень просто — химическая бомба...
При этих словах он вдруг отпустил молча сопротивлявшегося доктора, пораженный какой-то новой мыслью.
— А вы бы помылись, доктор, — сказал он опасливо и понюхал свои ладони. Доктор, не отвечая, осторожно приближался к странному телу. Володя поднялся и последовал за ним. Остановившись в паре шагов, они некоторое время сосредоточенно разглядывали таинственный предмет, потом доктор пробормотал:
— Не-ет, это не человек, черт возьми... Бомба? Вздор, вздор...
Он оглянулся, привлеченный пыхтением и плеском воды за спиной — хозяин мыл руки в ведре. Крики около дачи стихли — видно было, как хозяйка рассматривает их в театральный бинокль. Около одного из деревьев стоял, держась за голову, согнутый в дугу инженер. Низко над головами снова прошелестели два реактивных самолета. Стало очень тихо.
— Доктор, а вдруг это... — сказал, тронув его за локоть, Володя и замолчал, стараясь поймать взгляд врача. Тот неловко пожал плечами, вытащил было носовой платок и вдруг резко шагнул вперед.
— Вот оно! — Он смело наклонился над пульсирующей массой, разглядывая широкую рваную щель, сочащуюся зеленой жидкостью. Один из отростков осторожно ощупывал это место, каждый раз судорожно отдергиваясь, когда касался краев страшной раны. Трава темнела коричневыми золотистыми пятнами.
— Слушайте, он ранен, страшно ранен!.. — шепотом проговорил Володя над самым ухом. — Это же кровь течет... Он, может быть, умирает...
Доктор, поколебавшись, сначала осторожно прикоснулся к ране, а потом решительно принялся что-то делать с ней. Странное существо взмахнуло было отростками, вздулось, но вдруг сразу опало и втянуло все щупальцы. Володя не дыша следил за быстрыми пальцами доктора. Тот, копаясь в ране, бормотал:
— Поищем, поищем... Тэ-эк-с!.. Па-анятно... Вот оно... Вот...
Он напрягся, отрывая от тела что-то невидимое со стороны. Жужжание перешло в протяжный вопль, который поднялся над зеленой лужайкой и резко оборвался. Доктор выпрямился, протягивая Володе кусок коричневого мяса. Тот невольно отшатнулся.
— Осколок! — торжествующе вскричал доктор. — Обыкновенный осколок!
— А я вам что говорю, — сказал ничего не понявший хозяин. — Пойдемте отсюда от греха подальше. А то ОНО жужжит-жужжит, а потом как даст. Заявить надо кое-куда... Да пойдемте же, ей-богу! Доктор, Володя!
Доктор опустил бесформенный комок в ведро и снова склонился над своим необычайным пациентом.
[Далее текст отсутствует.]
Тексты подготовлены: С. Бондаренко

II. Публицистика
Опубликованное
А. Смолян. Отцы и дети
Смена (Л.). — 1947. — 29 дек.

Восьмиклассник Борис Стругацкий писал сочинение на тему «Моральный облик советского молодого человека». Первые страницы он посвятил тем героическим представителям нашего народа, которые воплотили в себе лучшие черты советского общества. Он писал о гвардии рядовом Александре Матросове — комсомольце, отдавшем за Родину свою жизнь; о писателе Николае Островском — коммунисте, которого даже страшная болезнь не смогла вывести из строя борцов; о школьнике Павлике Морозове, мужественно выполнившем долг советского пионера.
Это были хорошие, яркие примеры, но они были известны Борису лишь из книг. А он хотел написать о людях, которых знал сам. Юноша задумался, стал перебирать в памяти тех, на кого стоило равняться, кому хотелось подражать. Потом он обмакнул в чернила перо и продолжал писать:
«Думая о моральном облике советского человека, стараясь на конкретном примере представить себе этот облик, я невольно вспоминаю отца, вспоминаю его жизнь, целиком отданную на служение Родине и партии.
Ему было лишь немногим больше, чем теперь мне, когда он стал членом подпольной большевистской организации...»
Борис писал о том, что знал по рассказам матери, потом — о том, что помнил сам. Сочинение превратилось в биографию рядового солдата революции, настоящего большевика, горячего патриота.
Гражданская война. Потом — еще пять лет, отданных строительству Советской армии. Годы мирного труда. Партия посылает отца начальником политотдела в одну из далеких сибирских МТС. Работа над укреплением колхозов, потом — работа в Ленинграде. Война. Отец добровольцем уходит на фронт. Кратковременный отпуск отца, его рассказы о героизме товарищей по части. Гибель отца на Ленинградском фронте.
«Я хочу, — дописывает свое сочинение Борис Стругацкий, — быть таким, каким был мой отец: человеком высокой культуры и глубоких знаний, отдающим все эти знания народу; а в дни опасности — храбрым воином, мужественно защищающим любимую Родину».
Борис Стругацкий учится в 107-й школе Выборгского района. Именно здесь научился он понимать, что самое главное в жизни — это «служение Родине и партии». Именно здесь открылся перед ним прекрасный смысл жизни его отца. Школа помогла ему понять, что путеводной нитью для каждого комсомольца должно быть равнение на коммуниста.
С большой и искренней любовью говорят о своей школе, о своих педагогах Борис и его товарищи. С особой теплотой рассказывают они о классной руководительнице, преподавательнице литературы Ольге Васильевне Третьяковой.
— Вы знаете, какой у нас класс был? Даже вспомнить стыдно! А за два года Ольга Васильевна нас людьми сделала!
Слушаешь эти горячие слова или читаешь сочинение Бориса Стругацкого — в голову приходит одна и та же мысль: совсем по-новому складываются в нашей стране отношения поколений, отношения между отцами и детьми, между педагогами и школьниками. Эта новизна — одно из отличительных свойств нашего общества.
Такая же любовь, с какой говорят о своих учителях ученики 107-й школы, слышится и в отзывах учителей о своих питомцах.
Директор школы, преподаватель истории Ефим Александрович Чудаков говорит:
— У нас с ребятами крепкая дружба, особенно со школьным комсомолом. Я как директор могу сказать, что комсомольская организация школы — мой лучший помощник в борьбе за успеваемость, за повышение дисциплины. А особенно в политико-воспитательной работе.
Каждую пятницу после уроков в кабинет к Ефиму Александровичу приходят члены школьного агитколлектива. В числе агитаторов — члены комсомольского комитета, активисты, лучшие ученики старших классов: Марк Предтеченский, Борис Аксенов, Аркадий Антонов, Владимир Дробатенко, Виктор Моисеев и другие.
— Это мои политработники! — полушутливо говорит директор, вспоминая, видимо, фронтовые годы.
И в этой шутке есть большая доля правды: вот агитаторы прослушают инструктаж и через два дня — в начале следующей недели, как следует подготовившись, пойдут проводить беседы «по подразделениям» — в классы, к которым прикреплены. Всерьез и с полным правом можно назвать это политработой, политическим обеспечением учебы!
В одну из пятниц директор провел инструктаж по газетным материалам о ленинских местах нашего города. С каким интересом слушали потом в классах беседы на эту тему! Девятиклассник Аркадий Антонов проводил беседу в 3-м классе.
— У нас, на Выборгской стороне, — говорил он, — есть очень много мест, связанных с жизнью Ильича. Вот неподалеку от нас расположена улица Комсомола. Каждый из вас, ребята, множество раз проходил по этой улице, где в доме № 12 свыше пятидесяти лет назад Владимир Ильич проводил собрания «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Эта улица называлась тогда Симбирской. Собрания, конечно, проводились тайно...
Потом Аркадий рассказывает о том, как революционный Петроград встречал Ленина на площади Финляндского вокзала, о том, как Ленин выступал на заводах Выборгской стороны. Аркадий заканчивает беседу рассказом о том, как хорошо учился Владимир Ильич и как завещал он молодежи не жалеть себя в борьбе за знания.
— Советский патриотизм, верность великому делу Ленина–Сталина, — говорит Аркадий, — проявляются в наших успехах. На фронте лучшими патриотами были те, кто первым поднимался в атаку; на заводах — те, кто выполняет пятилетку в четыре года; а в школе — те, кто учится так, как завещал нам Ильич!
Выйдя из класса, Аркадий замечает, что закончил беседу теми же словами, которые слышал от Ефима Александровича. Во всех классах проводились в этот день такие беседы, и всюду «школьные политработники» говорили ребятам о замечательном примере ленинской жизни, о незабываемом ленинском завете. Вот она — неразрывная цепь, идущая от старой гвардии ленинцев через поколения директора школы и комсомольца Аркадия Антонова к поколению юных ленинцев.
Какое бы начинание ни намечал директор, он всегда привлекает комсомольцев, уверенный, что их помощь обеспечит успех дела. Поколения отцов и детей — коммунистов и комсомольцев — объединены здесь, как и во всей нашей великой стране, общей борьбой за дело Ленина–Сталина, за счастливое будущее человечества.
Когда-то один из многочисленных журналистов, откликнувшихся на появление тургеневского романа, писал:
«Отцы и дети! Вечная проблема, существующая с тех уходящих в седую древность времен, когда человечество впервые стало осознавать сущность отношений между поколениями. Но вечно живой остается эта проблема, и никому никогда не удастся разрешить ее, пока продолжается род человеческий, пока дети сменяют отцов, чтобы в свою очередь уступить затем место собственным детям... Да и есть ли нужда решать эту проблему? Не лучше ли понять неизбежность извечной борьбы между идеями поколений, ибо без этой борьбы было бы невозможным развитие человечества».
Владимир Чурсин, ученик 10-го класса 107-й школы Выборгского района, наверно, не читал забытого рецензента шестидесятых годов. Но некоторые места из сочинения десятиклассника звучат прямой полемикой с теорией «неразрешимости» проблемы отцов и детей.
«Мне кажется, — пишет он, — что в будущем исчезнет деление на «мораль молодого человека» и «мораль зрелого поколения». Люди будут молоды духом всю жизнь, до глубокой старости. Ведь уже и сейчас молодежь ставит себе в пример поколение людей, совершивших Великую Октябрьскую революцию и до седых волос сохранивших революционную идейность, юношескую бодрость, энергию и страстность в борьбе».
Борис Стругацкий, поставивший себе в пример отца, и Владимир Чурсин, пишущий о новом характере взаимоотношений между поколениями, правы, глубоко правы. Это решение «проблемы отцов и детей» — проблемы, казавшейся раньше неразрешимой, — подсказано им жизнью их школы и всей советской действительностью.
Что же касается вопроса о развитии человечества — на этот счет мы спокойны: нам выпало счастье равняться по революционному, новаторскому поколению, по отцам, которые учат своих детей никогда не останавливаться на достигнутом. Не антагонизм между поколениями, а дружба между ними, равнение комсомола на партию, общая борьба — вот одна из могучих сил, движущих наше общество вперед. И никогда еще развитие человечества не шло такими исполинскими шагами, какими идет оно ныне!
Аркадий Стругацкий. Послесловие
Кобаяси Такидзи. Избранное. — М.: Гослитиздат, 1957.

Такидзи Кобаяси родился в 1903 году в бедной крестьянской семье на севере Японии. Ценой больших усилий ему удалось получить образование и поступить на службу в Сельскохозяйственный банк, финансировавший разоренных крестьян — переселенцев на Хоккайдо из Внутренней Японии. В начале двадцатых годов скромный банковский служащий Кобаяси обратился к литературной деятельности. Успех пришел не сразу. Первые произведения, композиционно рыхлые и художественно незрелые, не привлекли внимания общественности. Но Кобаяси обладал неоценимыми качествами истинного писателя: острой наблюдательностью и умением анализировать виденное. Эти качества в сочетании с превосходным знанием жизни мелких хоккайдоских арендаторов, среди которых он вырос, и зловещей роли Сельскохозяйственного банка в их разорении и закабалении вскоре помогли начинающему автору создать произведения, которые, при всей их литературной незрелости, вызвали сенсацию. Никто до Кобаяси не писал о жизни японского крестьянина с такой обличающей резкостью. Результаты этих первых удач сказались очень быстро: в 1925 году правление Сельскохозяйственного банка выгнало Кобаяси со службы.
В начале 1928 года Кобаяси закончил повесть «Снегозащитная роща». В ней он рассказал о том, как доведенные до отчаяния арендаторы, преодолевая страх перед помещиком и полицией, поднимаются на борьбу за право работать на своей земле, за право пользоваться плодами своих трудов. Следующая повесть Кобаяси «Пятнадцатое марта», вышедшая в свет в конце того же года, посвящена так называемому «инциденту 15 марта» — массовым арестам и избиениям коммунистов и членов революционных профсоюзов в крупнейших городах Японии. Правда, не обладая тогда достаточной политической зрелостью, автор не сумел, да, вероятно, и не ставил перед собой задачи вскрыть значение этого события полностью и ограничился зарисовками характеров отдельных революционеров; тем не менее повесть привлекла всеобщее внимание.
В 1928 году Кобаяси был избран секретарем Союза японских пролетарских писателей. В этот же период он вступил в ряды Коммунистической партии Японии. Начался самый важный и ответственный период в его жизни: он стал признанным вождем пролетарских писателей и активным работником партии.
В 1929 году он опубликовал повесть «Краболов», где описывает чудовищную эксплуатацию рабочих на плавучей крабоконсервной фабрике. Повесть эта интересна и тем, что в ней автор выразил свое отношение к Советскому Союзу. Наперекор японской официальной прессе повесть утверждала светлые идеи подлинного революционного интернационализма, дружбы между советским и японским народами. Первое издание «Краболова» было конфисковано, но буржуазные издатели знали, что повесть будет иметь громадный успех. Стремление к выгоде взяло на этот раз верх над классовыми интересами, им удалось добиться разрешения печатать повесть, и тираж «Краболова» за полгода достиг невиданной тогда для Японии цифры: двадцать тысяч экземпляров. После этого повесть издавалась почти ежегодно, хотя и со значительными цензурными купюрами.
Если в «Краболове» Кобаяси описал процесс пробуждения классового самосознания у забитых сезонных рабочих, процесс перерастания примитивного стихийного протеста в организованную борьбу, то повести «Фабричная ячейка» (1930) и «Организатор» (1931) явились яркими картинами повседневной практической деятельности японских революционеров. В этих произведениях писатель рассказал о том, чему он сам был свидетелем, в чем сам активно участвовал. «Фабричная ячейка» и «Организатор» — это конкретные эпизоды борьбы японского пролетариата в 1929–1930 годах. Это повести о героизме солдат революции, повести, призывающие к борьбе и показывающие, как нужно бороться.
В 1932 году была опубликована повесть «Деревня Нумадзири». В ней Кобаяси вновь обращается к крестьянской тематике. Показывая, как обманутые арендаторы поднимаются против угнетателей, он вскрывает всю сложность и противоречивость отношений в современной японской деревне. Кобаяси не пытается выдать желаемое за действительное, он не скрывает того, что единодушие крестьян в их выступлениях против своих врагов далеко не всегда является проявлением подлинной классовой сознательности. Интересно, что в этой повести Кобаяси выводит образ фашиста-демагога, пытающегося играть на антикапиталистических настроениях крестьян. Этот образ мог создать в то время только тонкий наблюдатель и знаток политической обстановки.
С началом захватнической войны в Маньчжурии новая волна реакции и террора захлестнула Японию. Коммунист и прогрессивный писатель Такидзи Кобаяси вынужден был уйти в подполье. За его поимку была назначена крупная награда. Скрываясь от преследований, полуголодный, лишенный крова, он работал по поручению партии на одном из военных заводов, организуя там выступления против войны. Но и в этой невероятно тяжелой обстановке Кобаяси не переставал писать. Именно тогда было создано одно из наиболее значительных его произведений — автобиографическая повесть «Жизнь для партии».
«Жизнь для партии» — правдивый документ об участниках японского сопротивления, о героях, отдавших все силы для того, чтобы остановить наступление фашизма в своей стране, о японских патриотах, предвидевших гибельные последствия войны, развязываемой агрессорами, и старавшихся предотвратить ее. Рассказывая о себе, Кобаяси в то же время говорит о сотнях таких же рядовых работников партии, действовавших по всей Японии. Им приходилось бороться в труднейших условиях. Против них выступало японское гестапо с его громадным шпионским аппаратом; против них была направлена раскольническая деятельность правых социалистов и оппортунистов, проникших в ряды партии; им мешала слабость японского рабочего движения, оторванного от мирового рабочего движения; их голоса заглушала оголтелая пропаганда шовинизма и милитаризма.
От коммунистов требовалось огромное мужество и беззаветная преданность и стойкость. Герои повести «Жизнь для партии» обладали и мужеством, и стойкостью. Эти качества придавала им нерушимая преданность идеям ленинизма. Недаром право называться большевиком являлось для них наивысшей похвалой. И, несмотря на трагические обстоятельства, в которых развертывается действие повести, она проникнута жизнеутверждающим духом, верой в будущее.
Картина неисчислимых трудностей подпольной работы, показанная в повести «Жизнь для партии», правдива даже в мельчайших деталях. Кобаяси не преувеличивает опасность, когда пишет о преследованиях и избиениях: его личная судьба подтверждает это. «Жизнь для партии», последнее крупное произведение Кобаяси, осталась незаконченной. Проведя год в подполье, писатель в феврале 1933 года был схвачен, доставлен в полицейский участок и зверски замучен там через час после ареста. Его изуродованный труп полиция выдала родным, а после похорон охранка бросила в тюрьмы многих прогрессивных деятелей японской культуры, выследив их, когда они пришли отдать последний долг писателю-борцу.
Через год, в январе 1934 года, было официально объявлено о «самороспуске» Союза японских пролетарских писателей. Реакция повела наступление по всему фронту.
Литературная деятельность Кобаяси продолжалась всего несколько лет. Но и за этот короткий срок он получил признание на родине и далеко за ее пределами. По действенности, по непоколебимому оптимизму и обилию фактического материала его произведения являются документами огромного познавательного и литературного значения, превосходными иллюстрациями к истории революционной борьбы в Японии. Созданные им образы профессиональных революционеров — коммунистов Ватари, Кудо («Пятнадцатое марта»), Кавада («Фабричная ячейка»), Исикава («Организатор»), Сасаки, Ито, Суяма («Жизнь для партии») — самоотверженных борцов, отказавшихся от личной жизни для великого дела своей партии, до сих пор служат вдохновляющим примером для прогрессивно настроенной молодежи Японии.
Прогрессивная японская литература тридцатых годов стремилась подчеркнуть свой боевой публицистический характер, начисто отвергая психологизм старой буржуазной литературы. Эта тенденция в большей или меньшей степени была характерна для творческой манеры всех прогрессивных писателей того времени. Характерна она и для Кобаяси. В его произведениях бросается в глаза известная сухость изложения и некоторая прямолинейность в описании мыслей и чувств героев. Автор стремился избежать всего, что могло бы отвлечь читателя от главной идеи произведения. Но эти особенности стиля не заслоняют и зачастую даже подчеркивают объективные достоинства творчества Кобаяси. Заслуга Кобаяси состоит в том, что он вывел на страницы литературных произведений не только покорных и страдающих, но и борцов. Его произведения не только обличают, но и учат, зовут на борьбу. Кобаяси показал человека труда поднявшимся во весь рост, готовым к смертельной схватке с эксплуататорами. Он нарисовал широкие картины растущего самосознания японского рабочего класса и крестьянства, их героической борьбы за свои права, показал лучших сынов и дочерей народа — коммунистов, единственных до конца последовательных и верных защитников трудящихся масс. Борьба против старого мира, кропотливая, будничная, но озаренная светом прекрасного будущего, — вот главное в произведениях Кобаяси.
Произведения Кобаяси несомненно принадлежат к числу лучших образцов японской прогрессивной литературы. И в памяти народов навсегда сохранится образ верного друга трудящихся, несгибаемого революционера Такидзи Кобаяси — писателя, борца, коммуниста.

III. Письма. Дневники. Записные книжки
Н. З. Стругацкий, А. И. Стругацкая. Семейная хроника, 1941–1951
[почерк Натана Залмановича]
8/III.<1941>
Были с Саней в Доме Художника (б<ывшее> Общ<ест>во Поощрения, что на Морской) на концерте с участием Дав<ида> Ойстраха и Льва Оборина. В программе: Моцарт, Шуман, Паганини, Рахманинов. Мастера европейского класса.
Беби прихварывает: вялый и бледный, устает. Арк. получил по естеств<ознанию> двойку, удручен.
9/III
Были с Саней в Ц. Д. И. (дом театр<ального> работн<ика>) на концерте Д. Шостаковича с участием квартета им. Бетховена и автора. Исполнялись: 4-й концерт и знаменитый «квинтент», нашумевший в последнюю декаду сов<етской> музыки. Некоторые места в квинтете, особенно скерцо, несут на себе печать несомненной гениальности. Шостакович — юн и еще удивит свет. На концерте присутствовал Д. Ойстрах.
22/VI
Самый трагический день в истории страны и, следов<ательно>, в жизни нашей семьи. Война! В тяжелом предчувствии грядущих бед слушал с Арк. в Ц<ентральном> П<арке> К<ультуры и> О<тдыха> речь Молотова. Потом поездка на дачу к Сане и Боре в Бернгардовку, спешный отъезд, и все завертелось...
22/XII
Полгода войны! Сколько головокружительных событий! Сколько мучительных физических и моральных переживаний! Был: в Народ<ном> ополчении, Рабочем отряде (на казарменном положении в Г<осударственной> П<убличной> Б<иблиотеке>), в 212-м Истребит<ельном> бат<альо>не (25/X–19/XII), откуда отчислен по возрасту и состоянию здоровья), копал противотанковые рвы у ст<анции> Молосковицы под Кингисеппом и на Москов<ском> шоссе за Сред<ней> Рогаткой. Саня с этой же целью была под Гатчиной.
Муки голода: 145 гр. хлеба, без жиров, без круп. Мучительные заботы о сохранении жизни детей. Саня проявляет поистине героизм, добывая на стороне: то хлеба, то дуранды, то горсть картошки, то кошек (съели 7 штук). Истощены, опухоли лица и ног. Трупы на улицах. Умертвия в ГПБ: Добрин, Слонимский, Драганов...
25/XII
Радость: хлеба дали 200 гр. Это хороший симптом, возбуждающий надежды и упования. Блокада прорвана, и можно ждать облегчений. Живу перспективно и ретроспективно: воспоминаниями и мечтами.
27/XII
Умер Саша Пашк<овский>, что произвело удручающее впечатление на семью. Как надо беречь и беречь детей! Главный (и единственный, по существу) добытчик Саня превосходит себя самоё в ухищрениях по раздобыванию. Сегодня добыла горсточку риса и песку для Бори. Пережили большое огорчение в связи с тем, что мать вместо долгожданных конфект взяла замазки (что-то вроде фруктовых жмых, лишенных всякой сладости). Ходили скандалить в магазин и без результатов. Очень скверно выдают продукты. Голод, голод! В Биб<лиоте>ке почти ежедневные умертвия. Положение на фронтах почти блестящее.
1/I.1942 г.
Победы на фронте: взятие Керчи, Феодосии, Калуги. Но продовол<ьственное> положение все еще тягчайшее. Спасает только добыча со стороны. Сдали «внаймы» ванну двум продавщицам из булочной: хлеб и конфетки, кое-что от Сан<иных> клиентов, кое-что в обмен на вещи. Ходил безрезультатно на базар в поисках дуранды. Нов<ый> год встретили несколько сытно и весело-дружно. Мать хворает.
2/I
Неприятность: Арк тащил из шкапа припрятанные для Бори печенье, сухарь и конфетку — гадость, презрение! Стыдится и испуган.
3/I
Утром умерла мама, убрали труп в холод<ную> комнату, вздохнули с облегчением. Нужно беречь детей, добывать и спасать. Есть надежда на дуранду и дрова (часть уже привезена вручную на санках). Пока еще в комнатках (кухня и Аркашки) тепло. Нет света, редко идет вода, до сегодня — свирепые морозы, замер весь город<ской> транспорт — всюду пешком, а сил нет! Остается вопить СОС! — но никто ничем помочь не может, город вымирает как обреченный на гибель, надо спешить с помощью, а она все медлит. Мы не получаем даже положенного по голодной норме: за декабрь не получено масло, вместо крупы выдали вчера отруби. Очень тяжело! Мечемся между безнадежностью отчаяния и несбыточными надеждами.
18/I–42 г.
Вспыхнула мечта об эвакуации. Положение невыносимое: нет выдач продуктов почти месяц, кругом умертвия (Банк, Арт. Ник. <Шлосберг>, Айзик <Гликштейн>), город-кладбище, без транспорта, света, тепла, воды, канализации. Выступление с интервью Попкова 13/I с уверениями и обещаниями не обнадеживает. Мать «похоронена» (сброшена в сарай на Саратов<ской> ул. к другим трупам только 15/I). Надо из города выбираться ради сохранения жизни детей и своих.
[почерк Александры Ивановны]
19/V–42 г.
Как тяжело! Прочла случайно найденный дневник НЗ. Милый, ты мечтал об эвакуации и погиб, мой родной, дорогой, незабвенный друг. Я плачу безутешно. Буду продолжать дневник.
25/I–42 г. мы выбрались на Финляндский вокзал, чтобы эвакуироваться — бежать куда глаза глядят, чтобы спастись от голода. Сидели в холодном вагоне 6 часов. Мороз —32°. У Аркадия отмерзли на ноге два пальца (утром ходил в Неву за водой, промочил валенок и никому ничего не сказал — терпел). Вечером узнали, что эшелон не пойдет, т. к. городской водопровод не дал паровозу воды. Перемерзли. Салазки украли. Еле притащились домой. Безумие. Холод, голод, тьма. Хлеб по блату забран до 1-го февраля (надеялись, что быстро выберемся из города). Я решила никуда не ехать, умирать в родном жутком городе. Но Бог мой, как жалко смотреть на моих трех мужчин, голодные глаза и лица меня сводят с ума, о себе совершенно не думаю, хотя теряю силы.
26/I и 27/I съели всё, никаких перспектив. Впереди четыре голодных дня. Утром НЗ с Аркой идут на рынок менять — безрезультатно: никому ничего не надо, кроме еды. Новые валенки просят 500 гр. хлеба, золотые часы просят 1000 гр. хлеба, вещей полон рынок, а продуктов нет. У нас этого ничего нет, и мы опять голодны. Приношу один обед, суп и кашу, кипячу, долив водой, и разливаю на четыре тарелки. Следят, кому больше, кому меньше, подозрения, споры, упреки, что я Аркашу больше люблю, что Борис мал, ему надо меньше, а он собирает крошечки. Сердце обливается кровью. Возникает мысль эвакуировать Ноту и Аркашу, говорю об этом. Не могу себя простить за это, будь проклята та минута, когда возникла у меня эта мысль. Аркадий вцепился за эту идею, начал просить, уговаривать отца. Отец, бедный Наток, не хотел ехать, боялся оставить меня в этом диком городе, но мы с Аркадием его уговорили ехать. Мои слова как сейчас звучат: «Вы мужчины, вам легче пробраться без вещей, тем более что библиотека дала командировку в Мелекесс, а я здесь проживу, обед будем съедать вдвоем, а не вчетвером, я слабею, силы падают, ходить далеко (пешком ежедневно до Райсовета), поезжайте, ведь я люблю вас, а здесь вы умрете!» — и как раскаленным железом жгут теперь меня слова Наточки: «Что ж, если ты так желаешь, мы уедем». Какой ужас! Хлеба нигде не достать, ехать не с чем.
29/I–42 г. Придя домой, я узнала, что муж и сынок эвакуировались. Как стало пусто, тяжело, но как-то спокойно за них, что они спасены. Все внимание обратила на Бориса. Уходила в 9 утра, приходила в 7 вечера. Мальчик оставался один-одинешенек, но умница, он понимал, что иного выхода нет. Так прошло два м<еся>ца. Мы поправились и окрепли, но появилось беспокойство — отсутствие писем. Все хранилось ото всех в тайне. Больше не выдержала, рассказала соседям — утешают. Шлю письма, телеграммы в Мелекесс — безрезультатно. Прошло три месяца — ни звука ниоткуда. Беспокойство доходит до болезненности. Считаю дни. Мало уже надежд на то, что они живы.
17/V. Горе, горе! Последняя ниточка надежды оборвалась: из Мелекесса телеграмма: «Стругацкий Мелекесс не прибыл». Кажется, сойду с ума. Как, при каких обстоятельствах погибли? Что с ними случилось. Неужели оба сразу. Ночью просыпаюсь от тяжелых снов и предчувствий, плачу. Как буду теперь жить без них? Все стало немило. Как я их люблю, моих родных, дорогих. Все пропало, солнце жизни для меня закатилось, ничто меня не радует.
18/V. Ночь была кошмарная. Тревога, обстрелы, зенитки — целый ад, но мне даже не страшно. Мне все равно — слишком велико мое горе. Нет, не хочу верить, что они погибли, они должны жить. Это будет безумие, несправедливость без границ. За что?
На Харьковском фронте успех. На Ленинградском все еще не снята блокада. Теперь уже мы сыты, уже можно купить хлеб 100 гр. — 45 р., масло 1000 гр. 2000 руб., крупа 700 руб., песок 800 руб., молоко 200 р. Как бы я могла теперь их поддержать, можно кое-что достать из питания. Где они, что с ними, ничто меня не интересует, я хочу их, дайте мне их, душа кричит, слезы облегчают, жалко расстраивать Бориса. Буду крепиться.
19/V. А все же надо как-то жить, быть может, еще живы. В городе все обзаводятся участками земли. Вскопала и я огород в две грядочки, хорошо устала, а сердце ноет. И кровоточит... прочь, прочь, надо жить для Бориса. Я как безумная целую все вещички, принадлежавшие им. Безумно тяжело! Питаемся хорошо. Боря в дет<ском> саду з<аво>да К. Маркса. Поправился, я тоже. Но к чему это, где они, что с ним?!
22/V
Думы, черные, тяжелые, тоска камнем лежит на сердце. Боря бросил упрек: «Ты меня совсем не любишь и не думаешь обо мне». Надо встряхнуться, боюсь моральной дистрофии. В наст<оящее> время это очень частые случаи. Учительн<ица> 5-й шк<олы> В. С., культурнейший человек, сошла с ума, ругается матом в разговоре с директором. Учитель Н. В. плачет, когда ест, и объясняет это тем, что все очень вкусно и кончается — плачет навзрыд. Учительница К. А. в стационаре потеряла разум и безумно выкрикивала «дайте мне мой пульс, я вам дам мои продуктовые карточки». Кошмарные вещи я узнала об учительском стационаре (рассказала З. К.). В одной комнате едят, спят, лежат больные, умирают, сумасшедшие, тут же ходят за нуждой... кошмар! У нас, как назло, хорошую меру правит<ельственного> постанов<ления> изуродуют. Напр<имер,> дополнит<ельное> питание или «усиленное». Отбирают все карточки и записывают столько людей, что люди на завтрак, обед и ужин тратят весь день: стоят в очереди у столов за стулом кушающего по 4–5 человек. В столовую при открытии вваливаются толпой, драки, увечья! Воровство доходит до того, что больные почти не поправляются.
Я, как педагог, в этом м<еся>це получаю первую категорию — ощутительно. Вчера получила 100 гр. шоколаду и 200 гр. конфект (рада, что будут лакомства для Бори). Сегодня получаем масло и рис.
Все ленинградцы взялись за огороды. Вскопала и засеяла я тоже две грядочки против окон, в скверике ВМА. Решила перестирать все белье, хотя это очень трудно, воды в доме нет до сих пор — но надо отвлекаться работой. Нашла дворника, который носит мне дрова: вязанку за 150 гр. хлеба; отказываю себе в хлебе, но запасаюсь дровами. Выклянчила еще стекла в РЖУ, заплатила 80 р. (вылетели 6 фрамуг и 4 боковых стекла). Отсутствие всякого транспорта. Работаю все в РЖО, Кудряшова сняли, без начальника трудно, народу плывут сотни, всех беспокоит квартирн<ый> вопрос, будто и войны нет — хороший симптом, но очень надоели люди. Отзывают в школу, метят меня директором — категорически отказываюсь, в РЖО не отпускают. «Я являюсь предметом спора — значит, ценят!» Но к чему все это, если нет мужа и сына, милые, где вы! Неужели никогда не увижу? Нет, не может быть, надеюсь, что живы, с этой надеждой и буду жить.
По радио хорошие вести, «наши наступают, немцев бьют!». Скорей бы конец войне!
26/V
Нет писем, отчаяние. Из РЖО, кажется, отзывают, метят в директоры школы — отказываюсь. Педагоги до сих пор полуголодные. Жизнь тоскливая, однообразная, без всяких перспектив. Живу надеждой увидеть моих любимых. Сегодня во сне видела Аркашу очень явственно.
10/VI
Кошмарные новости я услышала сегодня в школе (я теперь переведена опять из РЖО в школу, мертвое дело, тоска!): учитель черчения Мыльников, эвакуировавшийся в начале февраля, пишет своей жене, которая тут умерла уже от истощения, чтобы она никуда не уезжала из Л<енингра>да, что он мотался по всему Союзу, пока не прибыл на место, что эвакуация была дикая, сущий ад, что из всего эшелона едва уцелело 30 %, что умирали люди от холода, голода, переутомления, давки, что люди потеряли всякие чувства, матери бросали детей, дети убегали и бросали заболевших родителей, жены бросали мужей, чемоданы и постели, всякие вещи бросались тут же. Сплошной ад.
Как это ужасно! Милые, дорогие мои, любимые, какая же участь постигла вас, где вы сложили свои головушки?!! Болит сердце, живу как во сне, все еще жду, а все говорит за то, что погибли они.
Получила на днях телеграмму от эвакуировавшейся учительницы Бекман, в которой отчаянный вопль «умоляю сообщить, где мои дети и что с ними». Она уезжала с двумя детьми, девочкой и мальчиком, ее провожала Т. Г., но не дождалась отъезда поезда. Что же это такое? Какой ужас эта эвакуация. Шофер рассказал, что немец бомбит эшелоны с эвакуируемыми.
Какая тоска меня гложет, где мои, что с ними, от чего погибли, как это могло случиться.
Как мне жить без них, в квартире дико, пустынно. Боречку жалко. Живем голодновато. Еще не было лета, а уже страшно зимы. Ползут слухи, что будет на днях страшный бой, что Лен<ингра>ду угрожает опасность. В воздухе какое-то зловещее затишье. Жить становится отвратительно. К чему мне жить, жалко только Борюшку. От Берты Изр<аилевны> письмо меня тронуло и разбередило раны.
14/VII–42 г.
2/VII получила от Аркаши первое письмо. Жив — радость захлестнула меня, но смерть Н. З. убила.
Пишет о том, что 29/I выехали из Л<енингра>да, а на другое утро были уже на другой стороне Ладожского озера, но здесь в Жихарево их так накормили (впервые за 3 дня), что они не встали. Потом их погрузили в эшелон на Вологду. Отец заболел; 7/II в Вологде их выгрузили, т. к. отец был в ужасном состоянии и Аркаша в не лучшем, отправили в больницу; через два дня Аркаша узнал, что отец умер, а он еще три месяца болел желудком и легкими и только 12/V выписался из б<ольни>цы и был отправлен в Чкалов, откуда его направили в м<ясо>/совхоз, где он и работает.
Горю моему нет границ. Такое чувство, что обрезали у меня крылья, и я никогда уже не оживу. Тоска, слезы, недомогание моральное и физическое заглушили огромную радость, что Аркаша жив. Послала сразу пять телеграмм и шесть писем.

11/VII — получила от Ар<каши> еще письмо (второе). Тоскует мой бедный мальчик, пишет, что слезы душат, но плакать не может, т. к. прошел через такой ад, о котором раньше не имел представления. Работает маслопромом, что через его руки проходят огромные количества молока, сливок, масла; что сахару и белых булок нет, но хлеба, картошки и молочн<ых> продуктов ест вволю. Он просит приехать к нему. Часто повторяет фразу «если вы живы». Бедный, совсем отчаивается в надежде видеть нас. «Если до сентября не получу от вас известий, то пойду добровольцем на фронт, т. к. жить без тебя и Борьки я не могу». Как это чудесно, приятно слышать. Мое горе мне кажется легче. Я рада, что у меня такой сын. Решила твердо уехать, хотя безумно жаль покинуть угол, созданный мною с таким трудом, где так много было хорошего, семейного и трудового. Зашиваю тюки, думаю выехать числа 20/VII. Силы покидают, питание неважное. Сводки с фронта удручают: «бои в районе Воронежа». Вчера получила повестку на эвакуацию из города, рада, т. к. есть толчок. Население находится в ужасном состоянии: все только и говорят об эвакуации; по улице тянутся тачки с тюками к Финл<яндскому> вокзалу, люди мрачные, изможденные. Город заметно опустел. В н<ашем> доме считанные единицы жильцов. Надо паковаться, надо побольше взять тряпок на обмен, т. к. денег нет, и сил нет.
22/VII
Опять эти муки голода. Я нигде ничего не могу достать дополнительно, а нормы не хватает. От зеленых щей мутит, хлебом приходится делиться с Борей, т. к. кормят в дет<ском> доме плохо — обкрадывают. Я совсем собралась к Аркаше, но жду его ответного письма, куда и как мне к нему проехать, чтобы не разъехаться нам навеки с ним. Бодрюсь, тоскливо, одиноко. Безумно люблю своих детей, хочу быть с ними вместе. Письма идут очень долго (11/VII было от Арика письмо, в кот<ором> он стонет от неизвестности). Послала пять телеграмм и 11 писем, ответа еще нет. Как только получу, так и уеду. Голод самое позорное состояние в человеке — ничто не идет на ум, даже горе притупляется. Хочется сытного, сладкого, вкусного. Читаю «Педагогическую поэму» Макаренко — герои. Небо хмурое, идет дождь, в комнате чистенько, уютно, в доме и на улице тихо, безлюдно — страшен город. Говорят, наши взяли Петергоф, Лигово, Левашово, но по радио ничего. Где Аркаша, физически ощущаю боль отсутствия его. Милый сынок. А Боря никак не может уснуть, ворочается. Спрашиваю: «Кушать хочешь?» «Да!.. но ведь ничего нет!» Даю сухарик из неприкосн<овенного> запаса — сгрыз и уснул. Бедный мальчик, умница, голодненький, делаю преступление, оставаясь в городе.
31/VII
Сегодня получила, наконец, эвакоудостоверение на отъезд в Чкалов<скую> обл<асть> эшелоном № 238 в 18 ч. 30 м., но, к сожалению, поезд не пошел, на Ладоге шторм. Такое состояние, будто никогда не увижу Аркашку. Милый мальчик!! Невольно вспоминаю твое стремление к эвакуации, твои угрозы, что если не отпущу, то сбежишь сам. Вот и ушел, а что получилось, одни страдания. Быть может, если остались бы до теплых дней, то и отец был бы жив, и не надо было бы сейчас мне ломать в корне жизнь. А сейчас ехать необходимо, вся моя жизнь принадлежит детям, к черту и квартиру, и вещи, которые никто не покупает, кстати. Денег у меня мало. Мягких вещей везу 7 тюков. (Что я с ними буду делать в дороге?!!) Мое счастье, что со мной едет Зента Яковл<евна> Подолян, ее выселяют как немку (бедная женщина, а мне радость!). Вчера получила на эвако-столовой обеды: две каши и две котлеты (себе и Боре). Для Бори дали шоколаду 50 гр. и печенья 250 гр., а также белого хлеба 750 гр., и мне черного 1,5 кгр. Наелись до отвала. Если и сегодня дадут, то это будет великолепно. Боря еще питается в дет<ском> доме, т<ак> ч<то> это великое подспорье, я свободно могу уплатить 1 кгр. хлеба за перевозку и погрузку вещей. Аркаше дала телеграмму о выезде, Аркаше ищу обувь, одежду, думаю об Аркаше!! Борис радуется. Я придавлена усталостью и заботами.
Была у Пашковской Наталии Мих<айловны>, сжалось сердце от тоски — Саши нет. Она стала лучше выглядеть. Искренне или нет, но она очень горячо говорит об Аркаше — это приятно. Отнесла ей лампочку, но трубу задержала, прости господи, из-за любви к Аркаше. М<ожет> б<ыть,> взять ее с собой — подумаю. Вчера была у М. И. — несчастная старуха, вероятно, умрет. Жаль, пропадут деньги зря. Отнесла ей кастрюлю борща. Купила Аркаше костюм и брюки за 500 гр. хлеба и 200 гр. крупы — дороговато — сидела сама день без хлеба и без обеда. Купила Аркаше старую обувь у м-м Клайст (какие у Арк. большие ноги, № 43 размер, очень трудно найти). Немка не уезжает — скулит, что денег мало, а по-моему, просто отлынивает от эвакуации — жук! Что-то ее не жалко. А в общем никого не жалко, ни до кого нет дела, очерствела душа, брожу в потемках, изливает горечь сердце, тоска по мужу глухо рвет меня на части, хожу обескрыленная, безынициативная. Люди просто надоели, на ленинградцев смотреть тошно: страшные, дистрофики, у многих глаза безумные, многие изуродованы цингой, грязные, неопрятные, еду хватают, как собаки (фигурально выражаясь), едят с куска в 1,5 кгр, кашу лижут пальцами, носы текут, глаза слезятся — уныло, тошно!!
Когда же кончится ад — война, когда люди опять вздохнут спокойно. В Л<енингра>де тихо, вероятно, «их» отогнали изрядно далеко, будь проклята война! Надо собираться в путь, 1-го августа, если не будет шторма, уедем. Прихожу к убеждению, что много вещей в жизни лишних, никогда не буду больше покупать: жалко с ними расстаться и тяжело бросить, попаду ли вновь в Л<енингра>д. В квартире оставляю Ал<ександру> Март<ьяновну> Турылеву, кажется, честные люди.
Читаю урывками «Педагогическую поэму» Макаренко — кошмарный труд, как горел человек, а людям и горя мало — каторжная работа.
Был Сулико, славный паренек, пришлось покормить его щами. Совсем сирота, грязный, обшарпанный, работает в заводе, очень бы хотел к Аркаше.
1/VIII
Какой ужас, я дрожу от страданий. Сегодня Инна Д<емьяновна Ашмарина> принесла письмо от Аркаши, адресованное ее сыну, Игорю, от 21/VII. Вот оно:
«Здравствуй, дорогой друг мой! Как видишь, я жив, хотя прошел или, вернее, прополз через такой ад, о котором не имел ни малейшего представления в дни жесточайшего голода и холода. Но об этом потом. Как часто я раскаивался в том, что не встретился с тобой перед своим отъездом. Я был так одинок, и мне было временами так тоскливо, что я грыз собственные пальцы, чтобы не заплакать. Я хочу рассказать здесь тебе, как происходила наша (с отцом), а потом моя эвакуация. Как ты, может быть, знаешь, мы выехали морозным утром 28 января. Нам предстояло проехать от Л<енингра>да до Борисовой Гривы — последней станции на западном берегу Ладожского озера. Путь этот в мирное время проходился в два часа, мы же, голодные и замерзшие до невозможности, приехали туда только через полторы суток. Когда поезд остановился и надо было вылезать, я почувствовал, что совершенно окоченел. Однако мы выгрузились. Была ночь. Кое-как погрузились в грузовик, который должен был отвезти нас на другую сторону озера (причем шофер ужасно матерился и угрожал ссадить нас). Машина тронулась. Шофер, очевидно, был новичок, и не прошло и часа, как он сбился с дороги и машина провалилась в полынью. Мы от испуга выскочили из кузова и очутились по пояс в воде (а мороз был градусов 30). Чтобы облегчить машину, шофер велел выбрасывать вещи, что пассажиры выполнили с плачем и ругательствами (у нас с отцом были только заплечные мешки). Наконец, машина снова тронулась, и мы, в хрустящих от льда одеждах, снова влезли в кузов. Часа через полтора нас доставили на ст<анцию> Жихарево — первая заозерная станция. Почти без сил мы вылезли и поместились в бараке. Здесь, вероятно, в течение всей эвакуации начальник эвакопункта совершал огромное преступление — выдавал каждому эвакуированному по буханке хлеба и по котелку каши. Все накинулись на еду, и когда в тот же день отправлялся эшелон на Вологду, никто не смог подняться. Началась дизентерия. Снег вокруг бараков и нужников за одну ночь стал красным. Уже тогда отец мог едва передвигаться. Однако мы погрузились. В нашей теплушке или, вернее, холодушке было человек 30. Хотя печка была, но не было дров. Мы окончательно замерзли в своих мокрых одеждах. Я чувствовал, как у меня отнимаются ноги. Поезд шел до Вологды 8 дней. Эти дни, как кошмар. Мы с отцом примерзли спинами к стенке. Еды не выдавали по 3–4 дня. Через три дня обнаружилось, что из населения в вагоне осталось в живых человек пятнадцать. Кое-как, собрав последние силы, мы сдвинули всех мертвецов в один угол, как дрова. До Вологды в нашем вагоне доехало только одиннадцать человек. Приехали в Вологду часа в 4 утра. Не то 7, не то 8 февраля. Наш эшелон завели куда-то в тупик, откуда до вокзала было около километра по путям, загроможденным длиннейшими составами. Страшный мороз, голод и ни одного человека кругом. Только чернеют непрерывные ряды составов.
Мы с отцом решили добраться до вокзала самостоятельно. Спотыкаясь и падая, добрались до середины дороги и остановились перед новым составом, обойти который не было возможности. Тут отец упал и сказал, что дальше не сделает ни шагу. Я умолял, плакал — напрасно. Тогда я озверел. Я выругал его последними матерными словами и пригрозил, что тут же задушу его. Это подействовало. Он поднялся, и, поддерживая друг друга, мы добрались до вокзала. Здесь мы и свалились. Больше я ничего не помню. Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как-то смутно и без боли видел, как с меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти на ногах. Затем заснул. На другой день мне сообщили о смерти отца. Весть эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал, кусая подушку.
Я пролежал в госпитале два с половиной месяца. Когда встал на ноги, оказалось, что большая часть наших вещей исчезла. У меня осталось только то, что было на мне. Выехал из Вологды я 15/V. Не буду подробно описывать этой части пути — скажу только, что и здесь мне досталось немало. В Чкалов я приехал 5 июня, там меня направили в мясосовхоз, я пошел на маслозавод и стал начальником сепаратного отделения. Вот и вся моя эпопея. Больше писать пока не буду. Немедленно пиши мне о себе и о своих намерениях.
Твой искренний друг Аркадий.
P. S. Помнишь, как я мечтал, накопив сухарей, удрать на Кавказ? Я надеялся, что вне блокады нормальные условия питания, но и здесь нет ни белого хлеба, ни мяса, ни масла, ни сахара».
Так вот как погиб мой милый друг! Прости, прости, родной, я виновна в твоей смерти, никогда этого не забуду, светлую память о тебе сохраню до последних дней моих, в этом клянусь тебе.
А теперь срочно к Аркаше. Из письма видно, что и там не сладко, и никогда бы я не уехала из Л<енингра>да, если бы не безумное желание скорей увидеть, обласкать моего сынку; какой ужас он пережил! Я восторгаюсь его выносливостью, я его люблю, скорей к нему, но на Ладоге шторм, и 6 эшелонов, набитых битком людьми, стоят на Финлян<дском> вокзале.
4/VIII
Приехали в Ладогу сравнительно быстро. Ехали с дет<ским> дом<ом> № 13. Времени на переезд от Л<енингра>да до другого берега озера сутки. Тюки (8 штук) меня буквально угробили. Хлеба наелись досыта, хочется уже чего-нибудь получше. Грузимся.
12/VIII
Едем 9 дней. Устали, грязные, а проехали ли еще хотя половину? Стоим на ст<анции> Шаля, между Свердловском и Пермью. Стоим больше, чем едем. Кругом горы мешков, которые пахнут прелью, т. к. в Лаврово все промокло до нитки. Питание однообразное — раз в сутки.
15/II–43 г.
Живем в Ташле Чкал<овской> обл<асти>. Хижина — землянка, сырая, темная. Отапливаемся кизяками, горит коптилка. Аркашу не узнала, так он возмужал, потолстел. Заведует сепараторным пунктом — молока можно попить. Заботы о жилье, топливе, о питании поглотили дни и ночи, и вот Аркаша уже призван в армию: 9/II–43 г. уехал мой мальчик, путь страшный, холодный, одет плохо. На душе у меня пустота. Я отупела от горя и лишений. Одна светлая мечта вернуться в Л<енингра>д. Боря учится в 3-м классе. Год я ничего не читаю и не могу читать, что-то во мне надорвалось. Нет у меня ни друзей, ни родных. Ташла — это мещанский удел, нечто от кулаков, кошмарный народ. Я задыхаюсь. Живу тем, что меняю.
Победы на фронте радуют. Сегодня взяли Ростов н/Д, Ворошиловград. Ряд писем в Л<енингра>д и Москву — умоляю прислать вызов.
14/VIII–51 г.
Восемь лет прошли как во сне. Вспоминаю, с каким трудом я вырвалась из Ташлы в октябре 44 года. В Москве жила без прописки шесть месяцев. Все время работала в школе 591, за что получила благодарность. В каракулевой шубке на плечах носила из школы бревна, чтобы распилить и расколоть на колобашки и сварить пищу. Аркаша учился в Институте Иностр<анных> язык<ов> Кр<асной> Армии японскому и английск<ому> яз<ыкам>. Боря бегал в 4-й класс той же школы, где была и я. Каждое воскресенье Аркадий приходил ко мне (я жила у сестры Теселько).
Я терла картофель, покупала ржаной муки стакан и жарила оладьи — Аркаша очень много ел. Приходил в старой длинной шинели, в бумажном военном костюме, но нам было радостно, были мы вместе. Горе понемногу тускнело, забывалось.
Наконец в мае 45 г. я добралась до Л<енингра>да. Было 8 ч<асов> утра. На вокзале мало людей. Мы решили взять такси (тюков было только три) и попросили ехать медленно.
Город поразил своей безлюдностью, тишиной, простором. Сердце сжималось радостно. Мы опять в родном, милом нашем городе. Надо жить, восстанавливать и помогать.
От малярии я изнемогала.
Сразу меня послали восстанавливать школу № 99 завучем, потом директором. Вот где пришлось потрудиться!
В 49 г. Арок оканчивал ин<ститу>т, я была полна надежд на его помощь. Жили мы дружно. Но вот случилось так, что Арок женился. Это было большим ударом для меня: молод, неопытен в жизни и не оправдал моих надежд. Удар был так силен, что я чуть не заболела. Но как всегда взяла себя в руки, решила, что если я искренне люблю сына, то жизнь его во всех проявлениях должна меня радовать. И я переломила себя. А когда увидела Инночку <Шершову>, сразу как-то полюбила ее, показалась она мне родной, милой, нашей.
Вот уже третий год Аркаша работает в г. Канске, а Инна учится в Москве в Пединституте. Ежегодно мы видимся, радуемся.
Борис кончил десятилетку с серебряной медалью. Учится в Университете, перешел на второй курс астрономич<еского> отделения.
Сегодня Аркаша с Инночкой в Канске, Боря в Алма-Ата на практике, а я одна. Грустно.
16/VIII–51
Вчера была в театре на саратовцах «Великий демократ» (о Чернышевском Николае Гавриловиче). Смотрится вещь с неослабным интересом, хотя никакой романтики нет. Показаны великие люди того времени: Некрасов, Добролюбов, Михайлов, деятели «Земли и воли», их взгляды на борьбу. Добролюбов утверждал, что освобождение кр<естья>н пройдет через просвещение народа, Чернышевский — звал на вооруженное восстание кр<естья>н («топоры надо брать»), на свержение самодержавия. Эта пьеса — прекрасное наглядное пособие к изучению этой эпохи. Сегодня думаю пойти на «Евгению Гранде», хотя денег всего 15 р. Никто не пишет. Боря где-то застрял в дороге; Аркаша утонул в семейной идиллии, забыл обо мне. Ну, пусть, только бы они были счастливы. А я, чтобы не думать и не падать духом, работаю до самозабвения: убираю, стираю, шью, читаю. Интересную статью об учении А. С. Макаренко я прочла вчера. Вот его выводы о педагогическом наследии: 1. Единые воспитательные требования, творческая работа педагог<ического> совета и настоящая критика и самокритика; 2. Дети должны понимать великие цели, которыми живет весь наш народ, вся совет<ская> страна. Они должны связывать с этими обществ<енными> задачами свои личные дела; 3. Коллектив не должен забывать пройденного пути и лучшее, что есть в его опыте, бережно хранить и накапливать, как традицию коммунистического поведения. «Ничто так не скрепляет коллектив, как традиция».
Очень интересные доводы о воздействии коллектива на личность, о дисциплине. «Советская дисциплина — это осознанная дисциплина преодоления, дисциплина борьбы и движения вперед».
Советская дисциплина выражается в выборе поведения, наиболее полезного для советского общества.
Взгляды его на воспитание детей: 1) «Совершенно необходима правильная и целеустремленная организация влияний на ребенка...» 2. Как можно больше требований к ребенку, но вместе с тем и как можно больше уважения к нему.
Как много в этом правды. Я всегда стремилась быть требовательно целеустремленной в воспитании детей, но всегда уважала в них маленького человека, прислушивалась к их желаниям, требованиям, шла навстречу их исканиям (книги, тазы для ящериц, банки для тритонов, муравьев, трубы подзорные, велосипед, фотоаппарат), уважала их поведение в быту, не дергала, не упрекала, не мешала им искать себя в жизни, хотя я и не читала раньше методик воспитания.
Детьми я довольна. Лучшего не желаю: честны, трудолюбивы, бескорыстны.
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1941
25/XII–1941 г.
Решил все же вести дневник. Сегодня прибавили хлеба — дают 200 г. С Нового Года ожидается прибавка еще 100 г., но я рад и тому, что получил сегодня. Такой кусок хлеба! Впрочем, я на радостях съел его еще до вечернего чая с половиной повидлы. В уничтожении повидлы принимала участие вся семья (кроме бабки), т. к. ни у кого нет сахара.
С 28-го думаю начать работать по-настоящему. Занятия: математика (как подготовка к «Теоретической астрономии»), сферическая астрономия (по Полаку) и переменные звезды (по Бруггенкате). Математику буду изучать по Филипсу. Прекрасный учебник. У меня будут четыре «Дела»: 1-е: «Вспомогательные предметы» (математика и сферическая астрономия); 2-е: «Теоретическая астрономия»; 3-е: «Переменные звезды»; 4-е: «Наблюдения». Это будет хорошо. Ничто не путается под ногами.
Кроме того нелегальное 5-е дело: «Кулинария». Ему я буду ежедневно уделять часок времени. Пока читаю «Дочь снегов».
В школе делают гроб для Фридмана. Было 3 урока.
28/XII–1941 г.
27/XII–1941 г. в 6 ч<асов> умер мой товарищ Александр Евгеньевич Пашковский (голод и туберкулез).
Нет, нормальные занятия начну с 1/I–1942 г.
Вчера бабка купила вместо конфет мастику. Вечер был испорчен. Как я хотел бы, чтобы бабки здесь не было!
29/XII–1941 г.
Сегодня плохо с надеждами (и с хлебом). Сашина труба. Орудия били, но сейчас же перестали. Одна надежда — на январь. Отец <нрзб> суп в духовке.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
Переписка, 1942–1957
1942
Аркадий — матери, 15 июня 1942, Ташла — Л.
Дорогая мама. Пишу тебе третье письмо, не получив ответа на первые два, и не знаю, живы ли вы или нет.
Думаю, что первые мои письма не дошли, и поэтому расскажу о моих злоключениях снова.
Выехали мы из Ленинграда, как ты помнишь, 28/I и на другое утро были уже на другой стороне Ладожского озера, на станции Жихарево. Здесь нас впервые накормили, и мы наелись так, что не могли подняться с места. Через день нас погрузили в эшелон и отправили на Вологду. В день отправки отец заболел. Приехали в Вологду мы 7/II. Отец к этому времени был уже в ужасном состоянии, да и я не лучше.
Нас сняли с эшелона и отправили в больницу. Через два дня я узнал, что отец умер.
Ты не можешь представить себе моего отчаяния, милая мама, в эти дни. Я не знал, что мне делать, куда обратиться. Тогда я послал тебе первое письмо.
У меня происходило что-то нехорошее с желудком и легкими, и мне пришлось пролежать в больнице до двадцатого апреля. За это время я послал тебе еще одно письмо, но ответа ни на первое, ни на второе не получил.
В Вологде я оставаться не хотел и решил ехать все равно куда. 12/V сел в первый попавшийся эшелон и поехал. Эвакосправка мне была выдана до Чкалова. В Чкалов прибыл 5/VI, там меня направили работать в Калининский совхоз, где я сейчас и нахожусь.
Пишу и не знаю, живы вы или нет или уехали из Ленинграда. Я так тоскую по тебе и Борьке. Немедленно, как только получишь письмо, отвечай. Постарайся выехать из Ленинграда и приезжай ко мне. Здесь жизнь в продовольственном отношении великолепна.
Мой адрес: Ташла, Чкаловская обл., мясо-совхоз им. Калинина, до востребования Стругацкому.
Тысячу раз целую вас, мои дорогие (если вы живы). Ваш Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 27 июня 1942, Ташла — Л.
Дорогая мамочка и братишка.
Пишу вам четвертое письмо без всякой надежды на то, что вы его получите. Я от вас писем не получал и не знаю, живы ли вы, или просто мои письма до вас не дошли. Повторяю уже четвертый раз — отец мой и Борин и твой муж, мама, умер в Вологде, и четвертый раз мне становится трудно дышать от слез. А плакать я почти разучился, так как прошел через такой ад, о котором прежде не имел представления.
Я сейчас в Чкаловской обл<асти>, в Калининском совхозе, работаю маслопромом и имею дело с огромными количествами молока, сливок и масла. Если бы вы приехали ко мне! В Вологде, пока я лежал в больнице, пропали почти все наши вещи, и сейчас я имею то, что ношу на себе. Жизнь здесь неплохая, хотя белых булок и сахара нет и следа (помнишь, как нам врали об этом в Выборгском райсовете). Хлеба, картошки, молока и молочных продуктов ем вволю. Очень хочу, чтобы вы были бы здесь, со мной. Мама, милая моя, если я до сентября не получу от вас известий, то буду считать вас умершими и отправлюсь добровольцем на фронт. Жить, не увидев больше тебя и Бориса, я не могу. Писать тебе я буду теперь через каждые 10 дней и с нетерпением жду твоего ответа. Получив твой ответ, напишу подробно, как выехать, куда ехать и что с собой взять.
Целую тебя крепко-крепко, и Боречку тоже, даже если вас нет в живых.
До свидания, остаюсь твой преданный сын и Борькин любящий брат Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 12 июля 1942, Ташла — Л.
Дорогая мамочка и Боря!
Пишу вам, горячо надеясь, что мои предыдущие четыре письма дошли до вас. Сейчас я работаю начальником сепараторного пункта в Ташле. Я очень и очень скучаю по вас и жду постоянно от вас писем. Мама, если возможно, приезжай сюда. На случай, если ты соберешься эвакуироваться, даю тебе такие советы: ни в коем случае не останавливайся в Вологде больше чем на один день, захвати все деньги и не трать их по возможности в дороге, здесь они пригодятся. Если в силах — захвати побольше одежды — я здесь совсем раздет. Когда приедешь в Чкалов, сейчас же иди в Дом Советов в отдел по эвакуации, там спросишь, как добраться до Ташлы. Мой адрес: Чкаловская обл<асть>, Ташла, Советская улица, дом 111 (сто одиннадцать). Живу я в доме Клавдии Соловьевой. Это очень добрая женщина, кормит меня и даже немножко одевает.
Как я скучаю по вас! Иногда от тоски плачу. Жду тебя, дорогая мамочка, как можно скорее. Целую вас крепко-крепко, тебя и Бебку.
Бедный отец, если бы хоть он был со мною.
Целую, твой сын и Борин брат Аркадий.
P. S. Пиши как можно скорее и чаще, с каждой станции.
1943
Аркадий — матери и брату, 8 апреля 1943, Актюбинск — Ташла
Здравствуйте, дорогие мамочка и Борух.
Вчера получил сразу два ваших письма, в одном из которых вы сообщаете, что посылку получили. Да, увы, костюм, шарф, валенки — все это пропало, и мне с трудом удалось спасти то, что вы получили. Ты не обижайся, мамочка, я здесь не виноват. Теплый пиджак продай, не жалей, старайся побольше кушать. Ты пишешь, что тебя, наверное, заставят снова быть учительницей — я, признаться, рад этому, т. к. пока ты на маслопроме, у меня сердце не на месте. Справки о том, что я в Р<абоче->К<рестьянской>К<расной>А<рмии>, мне пока не дали, сказали, что дадут, когда выпустят. Но это ничего, нашу квартиру в Ленинграде никто не захватит, раз там все благополучно. Проси вызова оттуда, все время проси вызова. Теперь обо мне: здесь стало совсем тепло, весь снег стаял, река очистилась от льда и разливается. Я чувствую себя хорошо, бодр и силен, каждый день жду от вас писем. Вот уже неделю, как мы перешли на летний паек, кормят теперь отлично, немного не хватает. Можно было бы купить немного хлеба на базаре, но жалко денег, да и мало их. Если можно, пришли мне посылку с сухарями — обыкновенными черными сухарями, хотя я и не особенно нуждаюсь, но все же, если можно, пришли. Крепко вас обоих целую, ваш Аркадий. Привет З. Я. и ее мужу. Еще раз крепко целую.
Аркадий — матери и брату, 20 апреля 1943, Актюбинск — Ташла
Здравствуйте, родные мои!
Меня очень огорчает то обстоятельство, что я получаю от вас мало писем. Хотелось бы получать их по крайней мере раз в два-три дня, а приходится ждать иногда неделю, причем если пишет Борис, то от них никакого толка нет (уже три письма от него получил и все они похожи одно на другое, как капли воды). Вот что, Бебкинс, рыжий ты увалень. Прекрати донимать меня просьбами марок, т. к. Актюбинск в этом отношении ничуть не лучше Ташлы, а к тому же в городе мы бываем исключительно редко. Ты пишешь все время, что тебе скучно, — я повторяю совет, который дал уже в письме № 26: пиши большую книгу-рассказ о своих похождениях с начала войны, пиши подробно, не торопясь, вспоминая все подробности, советуясь с мамой. Предварительно составь вместе с ней подробный план. Ты же, мамочка, помоги ему в исполнении сего предприятия, и вот мой наказ: чтобы к моему возвращению все было готово. Все. О себе: я жив и здоров, чувствую себя хорошо. Завидно только: к другим ребятам приезжают родные, привозят им всего; вот если можно, сооруди посылочку к 1 Мая, это, кажется, разрешено. В посылке пришли сухарей, обыкновенных ржаных сухарей, больше ничего не надо. Вот и все. Крепко вас целую, любящий сын и брат Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 30 апреля 1943, Актюбинск — Ташла
Милые мои мамочка и братишка!
Прежде всего поздравляю вас с праздником 1 Мая, а затем поздравляю и крепко-крепко целую тебя, милая мамулька, ибо 6 мая твой день рождения. Получил я ваши письма от 17 и 19 апреля и очень рад, что вы перебрались на новую квартиру. Ты не унываешь, мамочка, это меня очень радует, и мне так кажется, что я люблю тебя такой еще больше, если это возможно. Получил я твой второй перевод на 100 р. и получил на него деньги. Здесь получать деньги по переводу довольно хлопотливо, так что ты лучше высылай деньги, поднакопив их, а не помалу. Мне все-таки очень совестно просить у тебя денег, но ты все-таки присылай.
Я живу, как всегда, довольно скучно, но стремительно. Зачеты за 1-й период я сдал, начался у нас 2-й период. Сейчас занимаемся, правда, мало, т. к. готовимся к параду. Да, забыл сказать, получили мы новое обмундирование с погонами, скоро сфотографируюсь и пришлю вам карточку. Вот, пожалуй, и все.
Крепко вас целую, дорогие мои, ваш любящий Аркадий.
Аркадий — брату, 13 мая 1943, Актюбинск — Ташла
<...>ться к тебе. Я жив и здоров, все у меня в порядке, как ты знаешь из моих обычных писем, так что о себе я писать тебе особенно не буду. Мне очень хочется увидеться с тобой, мы бы вместе писали повесть о наших похождениях в Ленинграде. Напиши мне подробнее, как у тебя идет работа над повестью и по какому плану.
Еще вот что. Мама написала мне, что ты получил «хорошо» по поведению. Говорю тебе как брату и другу: чтобы этого больше не было. Если бы это касалось только тебя, то наплевать, я знаю, как хочется болтать и бузить такому шпендрику, как ты. Но ведь ты огорчаешь маму, а мама у нас самое дорогое, что есть на свете, ее нужно беречь. Я тебе маму доверил и думаю, ты сохранишь ее мне. Помогай ей всеми силами. Ну ладно. Напиши мне, с кем ты дружишь, с кем дерешься, как учишься. Смотри, в четвертый класс ты должен перейти на круглых пятерках, иначе и быть не может.
Вот пока и все. Пиши мне письма с рисунками. Пиши, как чувствует себя мама. Твой друг и любящий брат Аркадий.
Аркадий — матери, 15 июня 1943, Актюбинск — Ташла
Здравствуй, милая мамочка!
Сегодня я в гарнизонном наряде и решил воспользоваться свободным временем и написать всем письма, в первую очередь, конечно, тебе. Я жив и здоров, бодр и весел. Ничего особенного за эти дни не произошло. Не скрою, очень хотел бы увидать вас, но долг каждого гражданина нашей Родины — а тем более мой долг — быть там, где приказывает быть Родина. Мамочка, ты видишь, я заговорил о своем долге, ты знаешь, я не люблю таких разговоров, но сейчас приходится. Хочется дать фашистам за все — за Ленинград, за папу, за прежнюю прекрасную нашу жизнь. Пишу и ногти впиваются в ладонь — до чего охватывает ненависть! Хочется отомстить им за тебя с Борькой, за себя — а больше за тебя, ведь только из-за проклятой войны мы сейчас разлучены. Как я вас люблю, родные мои! Словами нельзя высказать моей к вам любви. Ну ладно. В предыдущем письме я писал тебе, что побрился. Не думай, пожалуйста, что это из-за желания казаться взрослым, — и не делай из этого никаких соответствующих выводов. В частности — курить я и не думаю. Ну, пока.
Ваш любящий Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 3 ноября 1943, М. — Ташла
Дорогие мои мамочка и Борька! Простите, что вот уже неделю не писал. Но теперь развернулись полным ходом занятия, приходится держать ухо востро, и потому совершенно нет времени. Теперь, однако, буду писать все же гораздо чаще. Я жив и здоров, занимаюсь безо всякого напряжения и уже схватил «отл<ично>» по английскому. Сегодня у нас контрольная по японскому, я выучил и повторил уроки и сел черкнуть тебе это письмецо. Недавно, будучи по делам в городе, заехал к тете Мане <Теселько>. Взял еще масла и брынзы и всю дорогу обратно думал о вас, как вас перетащить в Москву. Завтра напишу еще. Целую, ваш Арк.
Аркадий — матери и брату, 5 ноября 1943, М. — Ташла
Дорогие мамочка и Бориска!
Прежде всего — я жив и здоров, чего — как и всегда — и вам желаю. Занимаюсь полным ходом, конечно, насколько это возможно при наших обстоятельствах. К тете Мане и дяде Саше <Литвинчеву> не езжу, т. к. не пускают. Сейчас вот жду, может быть, тетя Маня заедет ко мне под праздники и привезет чего-нибудь. Она добрая, и я ее очень полюбил. Особенно за то, что она похожа на тебя. Дядя Гриша <Теселько> тоже хороший. Все они страшно беспокоятся и хлопочут за тебя, хотят тебя вытянуть из этой Ташлы, хотя и боятся, как ты будешь здесь жить. Я пробовал подать своему начальству рапорт, чтобы посодействовали, но здесь это, к великому моему горю, ничего не получилось.
Дорогая, милая мамочка! Когда же я увижу, наконец, тебя! Но не отчаивайся, и я и тетя Маня усердно хлопочем за тебя. На днях думаю ехать в милицию.
Твой А. С.
Аркадий — матери и брату, 7 ноября 1943, М. — Ташла
Дорогие мои! Поздравляю вас с нашим великим праздником. Я жив и здоров, чего также и вам желаю. Дела мои в порядке, изредка езжу к тете Мане и кушаю масло, а брынзу уже, благословясь, прикончил. Как тебя благодарить за посылку — прямо и не знаю. Тетя Маня очень хорошо ко мне относится, дядя Гриша тоже. В общем, на родственников пожаловаться не могу. Учеба моя идет прилично, но в общежитии учиться очень трудно. Ну, пока всего хорошего.
Крепко целую, ваш Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 9 ноября 1943, М. — Ташла
Дорогие мои мамочка и Борик!
Простите, что пишу редко, но совершенно не о чем писать. Жизнь течет нормально и очень однообразно, если не считать редких поездок к тете Мане и гораздо более частых поездок на различные работы. Я совершенно здоров, немного правда простудился, но это скоро пройдет. С удовольствием кушаю твое масло и каждый раз с благодарностью вспоминаю о тебе. Впрочем, кажется, нет часа в моей жизни, в который я не вспомнил бы с глубокой любовью и нежностью твое милое, доброе лицо, и каждый раз так хочется обнять и целовать тебя. В Москве сейчас слякоть, сыро, сапоги вечно мокрые. И иногда становится очень тоскливо. Но вспоминаю, что увижу тебя, может быть, не сейчас, но все же скоро — и становится легко и весело. Ну, всего хорошего.
Ваш Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 17 ноября 1943, М. — Ташла
Здравствуйте, дорогие мои.
Сейчас позанимался немного и решил написать вам. Сейчас приморозило, а вчера вечером была оттепель. Сейчас на улицах очень скользко. Погода хмурая, небо сплошь затянуто туманом. Я чувствую себя хорошо, в общежитии у нас уютно и довольно тепло. Сейчас напишу вам это письмо, а потом займусь японским, а когда пойдем на занятия — опущу письмо. Масло твое понемногу нашими общими усилиями кончается. Но ты не думай, что я жадничаю. Я очень люблю тетю Маню и всегда прошу ее, чтобы она не стеснялась, но она очень в этом смысле скромная. Ну, желаю вам всего доброго. Крепко, крепко вас целую, ваш Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 21 ноября 1943, М. — Ташла
Здравствуй, милая мамочка и братишка Боб!
Крепко вас целую и по обыкновению извиняюсь за долгое молчание. Я жив и здоров, учеба идет полным ходом и довольно успешно — по разговорному языку и за последние контрольные имею отличные оценки. Езжу к тете Мане, она меня угощает картофельными лепешками и белым хлебом. В общем, благодаря ей и твоей посылке я чувствую себя неплохо. Езжу к дяде Саше, кажется, я ему понравился. Между прочим, у нас теперь есть адрес: Москва 28 п. я. 4191 Стругацкому А. Н. Пишите скорей. Крепко целую, ваш Аркадий.
1944
Аркадий — матери и брату, 1 июля 1944, М. — Л.
Здравствуйте, дорогие мои мамочка и Бебка!
Не получал от вас писем уже две с половиной недели, и вдруг позавчера пришли сразу два. Можешь себе представить мою радость! Но я послал все же вам телеграмму и жду теперь ответа. Ты пишешь, что прислала денег на костюм, тетя Маня их получила, большое тебе, мамочка, спасибо. Как подумаю о том, как ты там работаешь, — страшно и стыдно мне становится при мысли, что ты еще присылаешь деньги. Не надо больше, я живу неплохо. Правда, совсем развалились сапоги. Здесь произошла позавчера такая штука: я ездил к тете Мане. Валя <Теселько> выписался из госпиталя, и ему дали большие солдатские сапоги. Когда он увидал, в каком состоянии у меня сапоги, он, оказывается, попросил тетю Маню дать мне его новые, но дядя Гриша решительно воспротивился, мне даже неловко стало. Ты смотри, не вздумай написать им об этом, это я так просто говорю. Насчет отпуска мало чего слышно, но говорят в августе-сентябре отпустят. Занятия, конечно, напряженные. Пока до свидания. Крепко-крепко целую, ваш Аркадий.
Пишите почаще.
Аркадий — брату, 22 августа 1944, М. — Л.
Здравствуй, Бебка!
Пишу коротко: мне не нравится твое поведение. Ты много читаешь и мало живешь. Я пишу тебе в надежде, что ты еще не совсем отбился от рук. Прежде всего я приказываю тебе выполнять режим дня, который будет установлен для тебя мамой, выполнять все, касающееся питания, сна и гуляния. Не будешь выполнять — покараю по законам военного времени, выполнишь — дарю тебе свою подзорную трубу, ту, медную. И не думай, что если я получил тройку, то это означает мое падение. Ничего это не означает, и ты в этом убедишься. И еще, пиши мне, иначе буду обижаться, вот сейчас сядь и пиши. Ну, всего. Целую, твой Аркадий.
Аркадий — матери, 19 сентября 1944, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Получил твое письмо, на «той» бумаге. Всегда, когда я получаю от тебя письма, мне делается очень хорошо, а от этого письма, после того как я прочитал его, я почувствовал, как я люблю тебя и Бебку и что живу я и учусь, собственно, только для вас, по крайней мере сейчас. Мамочка, съездил к Поташевым, замечательные люди, весь день меня кормили. Ал. Ив. очень умный человек, и я сейчас же проникся к нему должным уважением. Геля напоминает чем-то тебя, не по внешности, а по ее внутреннему содержанию, бабка Варя — вылитая тетя Маня. Сейчас же напиши им и поблагодари за меня. Ал. Ив. отдает мне квартиру в Москве, так-то лучше, за это поблагодари особо. Почему лучше — потом напишу. Мамочка, что-то уже неделю не получаю твоих писем, пиши мне почаще, не забывай адрес: Москва 2 до востреб<ования>. Ни в коем случае не пиши по старому адресу. Крепко целую, твой Аркаша.
Аркадий — брату, 6 октября 1944, М. — Л.
Здравствуй, дорогой братишка!
Прости, что не ответил на твое письмо сразу. Замотался здесь с квартирой, девушки пишут, совсем обалдел. А тут еще начался учебный год. Осторожно, исподволь вступаю в бой с этой страшной гарпией — японским языком. Читаю сейчас хорошую книгу «Дорога на Океан». Тебе ее всю читать рано, но отдельные главы, где описываются будущие войны, ты можешь прочесть. Эти главы — я, впрочем, помню одну: «Мы проходим через войну» и еще другая, раньше этой — описывают последние сражения Советских Республик с мировым капиталом. Это очень интересно, обязательно прочти.
Опять и опять, конечно, повторяю тебе: учись только на отлично. Береги маму — ну, это ты и сам хорошо знаешь, но главное — береги маму. Я тебя очень люблю, но если что-либо с ней случится по твоей вине — я никогда не подам тебе руки. Но это, конечно, пустое, ты слишком хороший сын и брат.
Ну, крепко жму руки, крепко целую, твой Аркаша.
Аркадий — матери, 9 декабря 1944, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Прежде всего сообщаю тебе, что все окружающее выглядит теперь для меня гораздо хуже, чем недели две назад, в связи с произошедшими у нас здесь переменами. Как я уже тебе сказал, весь наш третий курс, равно как отличники, так и посредственники, отправлены на работу, т. е. болтаться где-либо в Чите или еще в какой-нибудь дыре, ожидая «у моря погоды». Значит, как я и раньше еще подозревал, наш институт совсем не то, о чем мы с тобой мечтали. Во всяком случае, почти наверняка через год-полтора я с бумажкой об окончании двух-трех курсов, т. е. фактически безо всяких определяющих мое образование документов, буду направлен туда же. Все, о чем мы мечтали, ухнуло. Остались от этого лишь приятные, грустные воспоминания. Опускаются руки — столько энергии потрачено зря! Ребята ворчат, и только некоторые из них, в том числе и я со своей оптимистической философией «все пустяки перед бесконечностью Вселенной», более или менее держимся. Но, конечно, никакого прежнего рвения к учебе нет и в помине. Учимся постольку-поскольку. Все-таки стыдно, полтора года у государства на шее сидели, надо нести свой крест. Досадно только, что раньше это не было известно и все мысли и планы были построены на песке. Но, черт возьми, ведь мне еще нет двадцати, и если даже я просижу болваном-переводчиком в Чите года 4–5, у меня все же будет еще время начать новый поход за устройство своей собственной жизни! Мамочка, это письмо, знаю, очень огорчит тебя, но я не мог не написать это. Ты должна знать, что здесь происходит, и ты поймешь, в каком я сейчас состоянии.
С другой стороны, под словами «своя собственная жизнь» я подразумеваю свою жизнь, как я хочу ее устроить, и, может быть, то, что через год-полтора-два я приобрету уже некоторую профессию (очень бледную), будет уже основой этой жизни. Все-таки буду офицер и т. д. Пока до свидания. Крепко-крепко целую, твой Аркадий.
P. S. Никому об этих новостях ни слова.
1945
Аркадий — матери, 4 мая 1945, М. — Л.
Дорогая мамочка!
Приходится опять просить прощения за долгое молчание. Правда, и я не получал долго от вас писем. Ну, ходили мы на парад. Видел я наших замечательных полководцев и Иосифа Виссарионыча Сталина на Мавзолее. Когда строевым шагом топали мимо трибун — была одна мысль: как бы не подкачать, не сбиться. Но подойдя к Мавзолею, забыли обо всем. Глаза всех были устремлены на Сталина — он глядел на нас, разговаривая с Антоновым. Все-таки прошли, кажется, неплохо. Накануне я гулял вечером по освещенной Москве — такая красота, свет непривычно-радостно бьет в глаза и горят красные буквы над метро. Ну, теперь начинается месяц напряженнейшей работы, подготовки к экзаменам, которые будут в начале июня. Да, еще, поздравляю вас со взятием логова фашистского зверя, это событие величайшей важности. Сталин сказал, что вопрос об окончании войны решают ближайшие дни. Ну, пока все. Крепко, крепко целую, твой Аркадий. Поцелуй Борю. Пиши чаще.
Аркадий — матери и брату, 7 мая 1945, М. — Л.
Мои родные друзья!
Сейчас сидел и занимался, и сладкая музыка Чайковского (передавали «Пиковую даму») навела на меня не менее сладкую тоску по вам, по дому. Ужасно захотелось вас видеть. Если тебе удастся, мамочка, приезжай обязательно. Я хочу этого не менее чем поехать в Ленинград самому. В институте все по-старому. Началась бешеная гонка к экзаменам. Шут его знает, чем заняться: если работать для отметки, придется не менее тратить времени на глупые и ненужные предметы, как на историю литературы, теорию русского языка и пр<очее>; если же учесть, что придется скоро работать, то нужно нажать на языки и тактику, чтобы хоть немного быть готовым к работе, а то те, кто поехал (на курс старше нас), волками воют от своего невежества. Вот и хочу испросить твоего совета. Зашел к тете Мане, ее не застал, но дядя Гриша стал упрекать, что я мало пишу тебе. Это, пожалуй, верно. Теперь, когда суетня с парадом кончилась, постараюсь писать больше. Но он еще распространяет слухи среди моих родичей, что я-де женился. Конечно, грешно обижаться на старого дурака, но все же неприятно, тем более что никаких оснований к этому он не имеет (раз я проводил от них одну девушку — и вот результат). Ну, это мелочи жизни. Пока решил потверже заняться языками. Деньги, мамочка, получил, большое спасибо. Получил и сапоги по случаю парада, так что с этим вопросом все улажено. Имеются кроме носимых сапог еще и на зиму 45-й размер, хотя и довольно рваные. Мамочка, какое было бы счастье, если бы ты приехала! Мне нужно о многом с тобой поговорить, и об очень важном для меня. Постарайся выбраться.
Когда у меня голова начинает пухнуть от иерошек, я пишу фантастический роман, будь он проклят. Может, в далеком будущем будет кусок хлеба. Смеюсь, конечно. Ну, пока всего.
Твой любящий сын, недостойный, но все же горячо тебя любящий Аркадий.
Поцелуй Боба.
P. S. Игорю <Ашмарину> передай, что пишет он полную чепуху и любить так же противно любому чернорабочему, как и медику. Извинись за меня, что нет времени писать.
Целую, Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 15 мая 1945, М. — Л.
Здравствуйте, родные мои, и прежде всего разрешите расцеловать вас и поздравить с Праздником Великой Победы (чего, откровенно говоря, совершенно не было времени сделать раньше — почта и телеграф были забиты до отказа). Здесь у нас праздник прошел очень весело — давно я не видал у людей таких сияющих от счастья рож. Все перепились (и сынок твой тоже — в меру) и вышли на улицы. Военных качали. Толкались, целовались кто с кем попало, хохотали. А потом грянул салют. Сотни разноцветных прожекторов превратили небо в переливающуюся синим, белым, фиолетовым цветом сетку. С аэростатов и аэропланов пускали ракеты. Затем, когда прожектора погасли, в небе возник портрет Сталина (наверное, не без помощи аэростатов — я так думаю) и огненное красное знамя. Вернулся домой и прилег вздремнуть я часа в 4. Так прошли праздники. Вчера мы ходили хоронить генерал-полковника Шапошникова. Лил проливной дождь, и мы промокли как черти, стоя на Красной Площади, но зато еще раз видели всех наших вождей. Мамочка, получил я еще 300 руб., большое спасибо, балуешь ты меня, но я не обижаюсь. О сапогах не беспокойся, у меня все в порядке. Жизнь я веду более или менее праведную, занимаюсь и пр<очее>. К родичам хожу изредка и ненадолго. Вообще совсем самостоятелен. В общем, жизнь наладилась. 7 июня — экзамены.
Крепко-крепко целую, твой любящий Арка.
P. S. Пусть Боря сядет и напишет мне о празднике в Ленинграде.
Аркадий — матери, 3 июня 1945, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Разумеется, лучше всего было бы, если бы ты приехала с Борисом. Ты спрашиваешь, как нам встретиться, когда ты приедешь в Москву. Адреса своего по известным причинам дать не могу, но предлагаю вот что: каждый день с 17.00 до 17.10 я буду ждать у почты (почтовое отделение № 2), это на углу, если идти от Смоленской, то на правой стороне, за кинотеатром АРС. Приходи сама или пришли Борьку, и я прилечу стрелой. Ты, конечно, остановишься у тети Мани. Как я буду рад тебя видеть, моя родная мамочка! И так хотелось бы увидеть Борьку. Приезжайте скорее, бога ради.
Пока все. Крепко целую, ваш Аркадий.
Аркадий — матери, 20 июня 1945, М. — Л.
Милая, дорогая мамочка!
Получил сегодня твое письмо от 14-го, где ты пишешь, что получаешь наконец отпуск. Не отчаивайся, мамочка, все еще в наших руках, даст бог свидимся. Завтра с трех утра идем на тренировку к параду, а затем я отправляюсь в Наркомпрос на Чистые пруды. Кроме того, не теряю надежды на отпуск — появились какие-то проблески, хотя и очень слабые. Спасибо тебе большое, что не сердишься, а я себя не простил за свою глупость. Сдаю экзамены, апатия страшная, режут здорово. Чудом вытянул на пятерку английский — самая лучшая письменная работа на курсе, завалился на устном японском — общая четверка, однако это нимало никого не волнует, меня же — всего меньше, и ты не пытайся делать из этого события. Учеба сейчас оттеснена на задний план — подумай только, во время экзаменов, «отчета перед собой и родиной», по четыре часа в день строевой подготовки! И сразу со строевой, усталые, в мыле, идем к экзаменационному столу. Для меня лишь непонятно, как я еще держусь. А успеваемость на факультете (не знаю о всем институте) жутко снизилась. Я-то, пожалуй, все же выдержу, т. е. безусловно выдержу, но постараюсь дальше держаться на пятерках. А все же — все в руках божиих. Ну, крепко, крепко целую тебя и Боречку. Ваш недостойный домочадец Аркадий.
[Дописано на наружной стороне «треугольника»:]
Кстати, мама, в какой это опере поется: «Как хорошо быть любимым, но не любить»? Я это познаю на опыте. Хорошо, особенно в материальном отношении. Ну не сердись, не сердись.
Целую еще тысячу раз, моя дорогая мамулечка.
Аркадий — матери, 6 июля 1945, М. — Л.
Дорогая мамочка!
Прости, что долго не писал. Дело в том, что в жизни моей наметились серьезные изменения, до выяснения характера которых я не решался ничего писать. Теперь же все определилось более или менее. Как ты верно уже заметила по газетам (см<отри> фотографии на первых страницах), положение наше тревожное. Это не замедлило сказаться и в нашем заведении. Дня через четыре после твоего отъезда нам объявили, что на третьем курсе мы уже учиться не будем, а переводимся на ускоренный курс, не то на два, не то на восемь месяцев, а затем видно будет, может, учиться все-таки придется. Однако на днях совершенно определенно было сказано, что если обстановка не изменится, то учиться будем не больше двух-трех месяцев. Так как изменения не предвидятся, то, вероятно, зимовать в Москве не придется. Введены специфические по нашей специальности предметы. Вот как. Это главное. Теперь, часы я купил за 800 р., приличные, этакая луковица, я очень доволен. Экзамены (сегодня был последний) сдал благополучно, все, кроме английского, четверки. Ну ты сама понимаешь, здесь не до экзаменов. Если бы и на двойки, теперь все на это плюют. Решил нажать на свой язык. Ну, пока всего. Крепко, крепко целую тебя, родная моя любимая мамочка. Поцелуй Боруха.
P. S. Как насчет газеты?
Аркадий — матери, 13 июля 1945, М. — Л.
Дорогая моя мамуська!
Прости, что долго не писал. События опять перевернулись. Это, правда, служебная тайна в некотором роде, но тебе можно. Сведения нижеследующие поступили ко мне по секрету от Люси, той, к которой ты звонила, она вхожа к начальству и преподавателям, а я, смею сказать, из ребят лучший ее друг (кроме ее жениха). Так вот, сведения эти тебя обрадуют и утешат, а меня, признаться, немного огорчили. Вот они: когда нас будут посылать, то нас троих, лучших учеников, пошлют лишь в последнюю очередь, в самом крайнем случае. Учусь сейчас полегоньку, гуляю в парке с девушками, классифицирую их, присматриваюсь к нравам и поведению, в меру нахальничаю и т. д., вообще веду рассеянную столичную жизнь, пока можно. Пока все. Крепко, крепко целую и Бобочку тоже, твой недостойный сынок.
Аркадий — матери, 17 июля 1945, М. — Л.
Здравствуй, родная мамочка!
Сижу сейчас, покуриваю, вспоминаю вас. Очень тоскливо. Институт опустел, многие уехали в лагеря, некоторые на практику на месяц. А нас держат здесь, занимаемся. Ужасно заниматься летом на полную нагрузку. Солнце огромными глыбами валится в окна нам на головы, на тетради, на треклятые словари, теплый воздух ударяет в мозг, зовет на улицу, в сад, поваляться на траве, закрыв морду газетой. Что-то затихли слухи о нашей отправке. Да еще говорят, нас троих, лучших учеников, институт оставит при себе, будет готовить преподавателями. Это меня — преподавателем! Господи, все пойдут, окунутся с головой в сложную, интересную работу, а здесь будешь сидеть, обрастать жиром и любоваться на свой пуп, как говорил старый бонза из «Нищего с Моста драконов». Все же на днях отдам в починку чемодан, чем черт не шутит, говорят, говорят, а потом возьмут и пошлют. Я налегаю сейчас только на японский, оставив на произвол судьбы все прочее. Ну его к богу, в конце концов, только он пригодится в обоих случаях. Живу очень неплохо, хлеб даже весь не съедаю, множество кусков плесневеет в шкафу. К родичам ни к кому не хожу, скучно у них, когда есть не хочется. Обленился страшно. Одно время каждый вечер ходил в парк к девчонкам, теперь наскучило. Часы мои великолепны, во всяком случае неслыханной для часов прочности, что доказано многочисленными невольными экспериментами. Отпуска, конечно, не дают. Вот и все мои новости. Пока все. Крепко-крепко тебя целую, дорогая. Твой сын Аркадий. Передай всем привет и скажи, черт возьми, что у меня нет времени писать. Связь потерял со всеми, ну и аллах с ними. Я зол, как собака. Поцелуй Бобку, скажи, чтобы больше гулял.
Аркадий.
Аркадий — матери, 25 июля 1945, М. — Л.
Милая родная мамочка!
Прости, что мало пишу — приходится много заниматься и одолевает такая мозговая, если можно так выразиться, лень, что всякая мысль о том, что надо взять в руки перо и писать что-нибудь, вызывает физическое отвращение. Ты, пожалуйста, не обижайся, я все же заставлю себя писать побольше. Мамочка, ужасно переутомляется голова, все-таки заниматься без перерыва, да еще летом — ужасная штука. Недавно имел интересный разговор с начальством, который, впрочем, останется, вероятно, без последствий. Содержание разговора я передать, к сожалению, не могу. Физически я совершенно здоров, иногда только очень болит шея, голову не повернуть. Говорят, на нервной почве — смеюсь, какие там могут быть нервы у двадцатилетнего быка-парня. 6 июля справляли день рождения одного моего близкого друга, напились, заставили его маму сфотографировать нас, скоро пришлю фотографии.
Обрати внимание на Борю, заставь побольше заниматься английским — это будет очень и очень нужно. В Москве то проливные дожди, то отвратительная, размягчающая мозги жара, прямо тошно становится. И еще проклятая неопределенность. Откровенно говоря, заниматься очень не хочется, но заставляю себя и иду далеко не из последних. Это видно из того, что я попал в «троицу избранных», трое лучших учеников сектора. Впрочем, возможно, это хорошо, что мы занимаемся, остальные либо в лагерях, либо на работе. Но все же — тошно.
Иногда по вечерам хожу в парк, особенно когда весел, но это не уничтожает, конечно, подавленного настроения. Ну, ладно, хватит жалоб, а то ты, верно, уж думаешь, что твой старшенький раскис. Нет, все эти мелкие неприятности в моем состоянии проходят все же на огромном прекрасном фоне, который я избрал девизом:
— Мы еще увидим небо в звездах!
И еще приписка к нему:
— Хуже не будет, а лучше — наверное.
Крепко, крепко тебя целую, родная.
Я знаю, ты меня любишь и всегда помнишь, а я уж постараюсь оправдать и любовь, и внимание.
Еще раз, нет, тысячу раз целую. Твой Аркадий.
Аркадий — матери, 6 августа 1945, М. — Л.
Дорогая мамочка!
Что-то ты мне не пишешь, я очень беспокоюсь. Пиши, пожалуйста, почаще.
У меня перемен нет. Ходят всевозможные слухи, но это, как говорят наши союзники, as usual. Возможно, скоро поедем на практику, а может быть, останемся доучиваться. Я живу хорошо, почти ни в чем не нуждаюсь. Часы идут исправно, я ими очень доволен. Заходил к дядьям, собираюсь сходить к тете Мане. Сегодня думаю пройтись вечерком в кино, посмотрю «Берлин». Говорят, очень хорошая картина.
Как Борька? Все ли еще бегает? Пусть учится, учится и учится. Особенно пусть нажимает на русский и английский языки и математику и физику. Остальное — чепуха.
Ну, пока всего хорошего.
Крепко, крепко целую, твой сынок Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 10 августа 1945, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка и Борик!
Получил ваши письма и фотокарточки вчера, в день, когда началось последнее сражение первой половины 20-го века (за 2-ю не ручаюсь). Как ты знаешь, меня это касается больше, чем многих других. У нас сейчас большой беспорядок, многих уже отправили. Но, видно, моя участь такова — в войне не участвовать, а страдать от войны. Голод в германскую и чудовищные моральные муки в теперешнюю. Ведь я в числе трех лучших остаюсь здесь преподавателем или еще кем-то, это ужасно, если бы не ты — я бы плюнул на все и подал бы рапорт о посылке меня на Д<альний>В<осток>. Но судьба! Ах, черт возьми, какое ужасное состояние! Правда, ничего еще не известно точно, потребуют из высших кругов, и мы поедем. Но пока сидим и молчим в тряпочку. Заниматься, конечно, не хочется до беса — так все надоело. Ну все. Крепко целую вас, родные мои,
ваш Арка.
P. S. Только что пришел с совещания у начкурса. «Это» почти решено. Если можно, деньги, предназначенные ко дню рождения, вышли сейчас — дорога-то ведь дальняя, 10 суток.
До свидания.
Крепко-крепко целую, Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 4 октября 1945, М. — Л.
Дорогие мои мамочка и Борик!
Вот уже почти две недели я в Москве. Начались занятия. Я сейчас очень много работаю, почти круглый день занят, освобождаюсь только часам к семи-восьми. Ты, мам, просила написать подробнее, как я живу. Пожалуйста: встаю в семь, иду на завтрак, с 9 до 16 в институте, прихожу домой, часов до пяти отдыхаю (т. е. курю, читаю легкие книжечки), затем занимаюсь. В 7 часов поднимаюсь, иду пройтись немного, прихожу, позанимаюсь немного и спать. Сейчас перевожу с английского интересный фантастический рассказ — перевожу подробно, будет мой первый литературный опыт. Постараюсь переслать бандеролью. В остальном все хорошо. Легкую жизнь бросил, работаю. Питаюсь неплохо. Ну, пока все. Пишите.
Крепко целую, твой Аркадий.
Аркадий — матери и брату, 29 октября 1945, М. — Л.
Здравствуйте, мои дорогие.
Прежде всего, я очень удивлен и, признаться, испуган тем, что с моего отъезда из Ленинграда получил всего одно письмо от вас. Я, мамочка, понимаю, тебе приходится очень тяжело, но пусть хоть строчку в неделю пишет Борис. Это первое. Затем, прошу прислать адреса наших девушек. Очень прошу, пусть Борик сходит к Маечке <Глумовой> (Ломанский, 10, напротив Дома Культуры, большое красное здание за деревянным забором, квартира не то 30, не то 31) и возьмет все адреса. У меня все более или менее хорошо, исключая мелочи: ежедневные строевые, некоторые неполадки с начальством, все вещи преходящие и быстро забывающиеся. Прочитал недавно великолепную вещь: «Волоколамское шоссе» — одна из самых блестящих жемчужин в навозной куче нашей литературы об Отечественной Войне. Еще прочел «Завоевание жизни» — это для общего, т<ак> сказать, развития — получил представление о роли желез внутренней секреции в организме. Почитываю английские книжечки, все мелочи, пытаюсь читать газеты (собственно, пытаюсь их читать «как русские», а пробегать их я давно научился). С дамами не знаюсь, за исключением Фисы — для личной гигиены, как говорил герой «Подземелий Ватикана». Все-таки ужасно скучно. Но ничего, ничего, терпение. Страдать еще всего два года.
Пока, до свидания. Крепко, крепко целую.
Ваш Аркадий.
P. S. Сейчас дают по радио «Отелло» (отрывки). Какое чудо!
1946
Аркадий — матери, 23 января 1946, М. — Л.
Здравствуй, родная мамуська!
Что ты там нашла особенного в моей фотографии? Я здоров как бык, решительно ни в чем не нуждаюсь, ем жирно, пью сладко, сплю, как боров. Что еще нужно для бедного студента? Сдаю зачеты прилично, осталось еще два — история литературы и история страны. Надеюсь и здесь не подкачать. Помощи мне никакой не надо, учти это на будущее, буде же деньги пришлешь, с негодованием назад отошлю, так и знай. Обо мне не беспокойся, материально я живу гораздо лучше тебя, и, собственно, мне следовало бы посылать тебе деньги, а отнюдь не наоборот. Но я, грешен, еще не достиг того блаженного состояния, когда до следующей получки в кармане остаются деньги от прошлой. Ничего, еще годик-полтора, и мы заживем.
Теперь о погонах. Ма, яснее ясного, мне кажется, что золотые погоны у нас носят только офицеры, значит, старшенький твой приобщился к этому великому, доблестному и беспокойному племени. Хожу по Москве гоголем, поражаю девиц уже не только своей эрудицией, но и офицерскими замашками. (Черт его знает, откуда в людях эта пошлятина берется!) В отпуск зимой вряд ли приеду, слишком много хлопот с выборами. Думаю по окончании экзаменов серьезно взяться за свое политическое образование: пройти самостоятельно Краткий Курс Истории ВКП(б) и большинство произведений наших великих вождей. Они, эти произведения, имеют колоссальную силу оптимизма и веры в будущее. К тому же это вдруг так же бешено заинтересовало меня, как некогда (в дни юности) математика и астрономия. Ма, много впереди путей, много светлых и прекрасных путей жизни, дух захватывает от обилия работы. Иногда грущу — чаще всего о вас, изредка, как это ни странно, просыпается пошленькая потребность в настоящей, сентиментальной любви, чтобы можно было кому-нибудь шептать ласковые слова, держать в руках маленькую нежную ручку и прочие мерихлюндии. Прогресс, а?
Ну, пока все. Крепко, крепко целую тебя, родненькая моя, милая мамочка.
Твой сын, друг и будущий (увы, только будущий) помощник Арк.
Аркадий — матери и брату, 16 февраля 1946, М. — Л.
Здравствуйте, родные мои!
Очень удручает ваше молчание, прямо ума не приложу, на кого сваливать — на вас или на почту: около двух недель нет писем. Пишите, пожалуйста, почаще. Теперь сообщаю приятную новость: появился дядя Гриша <Литвинчев>. Где он только не был! На Камчатке, во Владивостоке, у Аляски, в Сан-Франциско. Он был моряком, рыбаком и др. мокрыми специалистами. Южнее Аляски его пароход был торпедирован и затонул, из 2 тыс<яч> чел<овек> спаслись 13. В общем, очень интересный человек, хотя что он из себя представляет именно как человек — не знаю, видел его только раз.
Обо мне. Втянулся в перевод, хотя и скучно, но гораздо больше личной свободы, на все начальство плюю — «приказ генерала»! Все-таки трудновато. Ма, а состояние все же чемоданное. Нужно быть готовым к тому, что меня могут направить на Юж<ный> Сахалин, хотя институт в лице нашей кафедры цепляется за меня руками и зубами. Я — единственный «кадр», оставшийся еще в их распоряжении. Мне ехать не хочется. Буду выкручиваться, если затронут. «А в остальном, прекрасная мамаша, все хорошо, все хорошо!» Гм, амурные дела? Трудно рассказать об этом в письме. Либо люблю, либо хочу любить, либо поступаю, увлекаемый общими настроениями окружающих. Ничего, ничего, терпение! Ма, хоть бы ты приехала, что ли. Веришь, так хочется тебя видеть, закрою глаза — ты передо мной, и во сне снишься. Как там Беба? Посылаю ему рисуночек, образец нашего творчества.
Вот и все. Крепко, крепко вас целую, мои родные, ваш Арк.
Аркадий — матери и брату, 3 марта 1946, М. — Л.
Здравствуйте, родные мои.
«Дни идут, а счастья в жизни нет», как поется в старой карельской песне, поскольку для меня счастье жизни заключается теперь в спокойной, непрерывной работе или учебе. Бывает, целыми неделями не появляюсь в институте, и никому никакого дела до этого нет. Надеялся, что пошлют на практику в Тамбовские лагеря, месяца этак на два-три, вызывали нас всех оставшихся — пятерых второкурсников и меня, последнего третьекурсника, к генералу, послали только троих, нас опять оставили. Я думаю, потому, что для такой практики я слишком хорош, а для настоящей, серьезной работы, на которую послали моих друзей, — за плечами груз, тени предков. Эти проклятые привидения (справедливее было бы говорить в ед<инственном> числе) портят мне всю карьеру, да не в этом дело. Я смертельно боюсь опуститься, разжиреть, разлениться. Был бы жив отец, он бы сказал, что делать, а ты, я даже не знаю, понимаешь ли ты все это, моя дорогая, любимая мамочка. Одно утешение — «она». С ней я чувствую себя человеком, чувствую необходимость совершенствоваться, прогрессировать. Лежи на диване и плюй в потолок — благо для этого имеются все возможности, — я бы погиб. Вспомню тебя, увижу «ее» — «эге!» — думаю, «еще не все потеряно, держи хвост трубой, Арк!». И держу. Письмо грустноватое, но это ничего. Надеюсь, скоро будет веселей. Ох, как бы хотелось с тобой поговорить!
Твой Арк.
Тысячу раз целую и обнимаю.
P. S. Как вредно писать под первым впечатлением! Сейчас перечел снова — ужасно много чуши — сентиментальщина. Самое главное — уметь ждать, это, как я теперь вижу, трудная наука, но у меня холодные мозги, горячее сердце — выдержу. В сущности, после беседы с генералом я ничего не потерял, что ж, остался один, буду работать самостоятельно.
Одолел «Анти-Дюринга». Читаю Сталина. Часто-часто думаю о тебе, прости, прекрасный ты человек. Крепко целую тебя. Арк.
Аркадий — брату, 27 апреля 1946, Казань — Л.
Здравствуй, браток.
Каждый день жду твоего письма, но пока напрасно. Обязательно пиши. В Казани началась весенняя жизнь — орут птицы, начинает пробиваться зелень. Позавчера ходил я в центральную библиотеку, читал «Вокруг света», первый номер после начала войны. Там есть один неплохой фантастический рассказ «Взрыв», о гипотезе падения Тунгусского метеорита. Если достанешь — прочитай, по-моему, написано остроумно и достаточно гладко. Автор — Казанцев, тот самый, кто написал «Пылающий остров». Решил, используя минутки свободного времени, катануть что-нибудь подобное. Не знаю, выйдет ли.
Ты, друг, учись там как следует, мама должна быть спокойна хоть в отношении своих детей. Прошу тебя, если будет время, сделай перепись книг в нашей библиотеке, никому их по возможности не давай. Список пришли мне. Вот пока все.
Крепко целую тебя, мой маленький друг, твой Арк.
Аркадий — матери, 3 мая 1946, Казань — Л.
Здравствуй, моя мамуська!
Прошло первое мая. Кажется, никогда еще в жизни, даже когда я был в Вологде и в Актюбинске, не проходил этот праздник для меня так бесцветно, больше того, так печально. Сто несчастий свалилось на меня сразу. Ты знаешь, я никогда не жаловался тебе на свои физические немощи, а сейчас такое настроение, что пожалуюсь. Может быть, потом и пожалею об этом. Дело в том, что последние числа апреля были отмечены невероятно напряженной работой. Если ты читаешь газеты — ты поймешь причину (см<отри> заметку о Токийском Нюренберге). Двое суток подряд, без перерыва, усталые, красноглазые сидели и работали. В 6 ч<асов> утра 1 мая разошлись. Я повалился на кровать, но проспал всего часа четыре — пришли или проснулись соседи и подняли праздничный галдеж. Позавтракал, до обеда прочел «Жерминаль» Золя, после обеда выпил в одиночестве четвертушку коньяку и снова заснул. Проснулся утром от страшной боли в зубах — распухли десны и немилосердно ломило весь нижний ряд зубов. 2-го мы работали. Часов с двенадцати у меня началось что-то вроде малярии, а затем — самое ужасное. По-видимому, даже для моего лошадиного организма купание в Ладожском озере зимой 42-го года не прошло даром. Началась нечеловеческая боль в коленных суставах. У меня и раньше, в Актюбинске и в Москве, было кое-что в этом роде, но теперь — у меня холодный пот выступил на лбу. Но я держался. В конце концов мой нач заметил мое состояние и велел бежать домой. Я «побежал», спотыкаясь на каждом шагу. Лег и через полчаса забылся в полудремоте. Проспал я так, часто просыпаясь, до сегодняшнего утра. Рубашка, простыни, подушка — все было мокро от пота, но зато от вчерашнего состояния, кроме зубной боли, не осталось ничего. Все прошло, все в порядке. Сегодня пойду рвать зубы. Все же, по-моему, это все только нервы. Как-никак переход от двух месяцев полного безделья к такой напряженной работе не мог не отразиться на мне. Думаю, больше это не повторится. Посмотрела бы ты на мое начальство — железные люди, только желваки ходят, а глаза из темных кругов смотрят по-прежнему холодно и остро, а у меня — делаются томными и мечтательными, как у старой девы, когда она о любви мечтает. Тошнехонько. Но я буду таким же, я не слабее их. Дело в привычке.
В остальном все идет хорошо. На службе никаких неприятностей, приятное ощущение своей необходимости не ослабевает, а, напротив, усиливается. Чувствую, что мои спецзнания сильно увеличились. Теперь я уже почти не «мыкаю», как вначале.
Мамочка, ужасно хочу вас видеть. Кстати, ты знаешь, мне кажется странным, что ты, которая всегда обращала большое внимание на любые мелочи моей жизни, совершенно, как будто, игнорируешь то, что я полюбил и любим. Не знаю, чем уж это объяснить, а мне не грех бы услышать твои словечки по этому поводу. Вот так-то. Ну, пока все.
Крепко обнимаю тебя, целую, моя дорогая мамочка, мой бесценный друг.
Твой Арк-беспутный.
[дописано карандашом на наружной стороне «треугольника»:]
Мамочка, получил твое письмо. Приезжай, дорогая, очень тебя прошу. Так хочу тебя видеть — ужас. Скорее, скорее! Как только развяжешься — сейчас же кати ко мне. Справку постараюсь выслать. Крепко целую, твой любящий Арк.
Аркадий — матери, 16 июля 1946, Казань — Л.
Здравствуй, милая ма!
В этом письме я буду писать серьезные вещи — насторожись и читай внимательно. Дело касается, главным образом, вашего приезда в Казань. В тот период, когда у меня не было ни малейшей надежды вырваться в Ленинград, я, как молодой эгоист, стремился вытащить вас сюда чего бы это вам ни стоило. Теперь обстановка изменилась. Появилась очень и очень реальная надежда на то, что в средних числах августа я получу самый настоящий отпуск и приеду к вам. И — какой я все-таки еще дурак! — только тогда я представил себе все трудности вашей поездки в Казань — переполненные поезда, трудности с билетами, очереди, страшная жара, пыль, грязь и т. д. и т. п. Теперь в голове у меня прояснилось. Никуда вам в Казань ехать не надо. Сидите в Ленинграде, отдыхайте, выезжайте за город, читайте, оправляйтесь после войны. Я сам приеду к вам, ждите меня. Ведь мне дорога ровно ничего не стоит — лишнее физическое развлечение после 4-х с половиной месяцев умственного труда. Не экономьте там, ради всего святого, ничего мне не запасайте — приеду в полной боевой готовности. Это я очень и очень серьезно прошу вас, а то я тебя знаю, ма: «это Арочке трусики купить, это ему конфеток, это ему на папироски, это на...» и т. д. и т. п. Ничего этого не надо. Итак, договорились, гора к Магомету не идет, Магомет сам шагает на гору. Ждите.
Живу я прекрасно, работа интересная, работаю интенсивно, кажется, зарекомендовал себя как ценный работник и «себе на уме» — это потому, что я еще не обратился к начальству ни с одной просьбой, — все, что я получаю, — все дают они сами. Значит, чего-то стою. Меня зачисляют в штаты, оклад 800 р. (ниже, чем в Москве, — периферийная организация), короче, приеду — расскажу. Крепко целую тебя, твой Арк (не толстый Ара, а тонкий Арк).
Все.
Аркадий — матери, 21 августа 1946, Казань — Л.
Здравствуй, дорогая ма!
Скушно стало жить на этом свете, господа! Работаю, работаю, конца работе нет, вещи мои в Москве, боюсь, как бы не пропали, даже на четыре-пять дней генерал не отпускает. Я, правда, взялся за это дело очень решительно и бегаю теперь по всем инстанциям. Где там отпуск! — за таким простым делом на такой срок и то не отпускают. Отпуск я, конечно, получу, как только приедут эти лентяи, мои сменщики из Хабаровска. Но это вопрос времени. Вообще живу неплохо, немножко даже пополнел, питаюсь хорошо, сплю, охота за девчонками приударить — некогда, время в обрез. Действительно, попробуй, решись на что-нибудь «интересное», когда у тебя времени каждый день свободного с 5 до 9. Никуда не денешься. Ужасно хочется ехать к вам — грехи не пускают. Вот что тошно.
Не могу тебе подробно описать всю теперешнюю ситуацию — очень сложно и самому непонятно. Остается одно, работать, воевать за отпуск, а в промежутках — писать фантастические рассказы, что я и делаю с превеликим рвением. Погода удушающе жаркая. Все киснут, потеют, уничтожают пиво в невероятных количествах и... умудряются простуживаться, хватать гриппы просто, и гриппы без насморка, и просто гриппозные состояния. Меня бог миловал.
Встал на учет ВЛКСМ здесь, в министерстве. Б...к ужасный. Нужно будет все переделывать. Хотя, вообще-то говоря, «мне больше всех не надо», как выраживался Андрюша Спицын.
Ну, ладно. Мы еще увидим небо в звездах.
Что ты велосипед Бобу взяла — очень хорошо. Не жалей для него ничего, но смотри, не забывай и себя. Хорошенько (по мере возможности) кушай, обо мне не заботься, я в порядке.
О смерти А. Г. <Поташевой>. Не знаю, как переживет это тетя Варя, а мужу покойной на это в высшей степени наплевать. А ты тоже не расстраивайся, все мы под богом ходим. Побереги слезы.
Ой, мамка, как мне хочется тебя видеть, дружок ты мой! Но куда денешься? Всюду работа, работа, работа! Ну, ничего, потерпи чуть-чуть.
Пока все.
Крепко целую, твой Арк.
Аркадий — матери, 24 октября 1946, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Ох, и долго ж я тебе не писал. Дело в том, что со мной по пьянке произошла небольшая катастрофа — хожу сейчас прихрамывая и с завязанным глазом, но все уже проходит. Но нет худа без добра — это переломный момент в борьбе кровей Стругацких и Литвинчевых — больше я не пью. Я и раньше-то не очень много, так, раз в месяц, а теперь и совсем не буду. В остальном у меня все в порядке. Что ты там пишешь о «сердце»? Разве ты не получала моих писем? Это все, как сказал Еропкин. Да, ма, со следующего месяца начну вам понемножку высылать денег, пока пустяки — рублей по 100–150. Но это пока. Плохо вам там живется, бедные вы мои. В Москве зима борется с осенью, то снег и пронзительный ледяной ветер, то все вдруг раскиснет, ходим, шлепаем. Обмундирован я хорошо, сегодня получу хромовые сапоги, скоро зимнее белье и брюки. В общем, обо мне можете не беспокоиться.
Пока всего хорошего.
Крепко целую, ваш Арк.
1947
Аркадий — брату, 2 марта 1947, М. — Л.
Брату моему Борису сыну Натана, учащемуся, от брата его Аркадия сына Натана, офицера, привет!
Жму твою руку, дорогой пират, мальчик Мотл, фантазер, физкультурник и шахматист. Как ты там поживаешь, чем занят, как дела в Арканаре и почему не пишешь? Я здесь учусь великой науке истреблять и проедаю государственные деньги. На всех моих фронтах благополучно, правда, между нами говоря, отсидел четверо суток на гауптвахте за опоздание, о чем пишу сейчас гишторию, каковую имею переслать тебе при первой же возможности. Любишь ли ты и почитаешь нашу мать, как должно? Боюсь, что ты не делаешь многого, чтобы иметь возможность доказать это. Я, твой старший брат, на правах старшего мужчины в семье приказываю тебе: primo — учиться отлично, любить и всячески поддерживать маму, следить за собой в твоих отношениях к окружающим, ибо гордыня — грех тяжкий; secundo — изучать всемерно физику и математику, почему — я тебе, кажется, уже говорил. С этим я кончаю.
Привет! Жму руку и целую. Пиши. Брат твой Арк.
P. S. С праздником 8 марта тебя не поздравляю.
Аркадий — брату, 27 апреля 1947, М. — Л.
Борису Стругацкому, ученику 7-го класса средней школы от младшего лейтенанта Аркадия Стругацкого, слушателя Военного Института — салют! В Москве началась весна, и жаркие, как в аду, дни перемежаются с сырыми и холодными, как в аду, днями. И люди ходят, то распаренные, как курицы в кастрюле, то зябнущие, как крысы на тонущем корабле. Мы готовимся к Первомайскому Параду и изо всех сил опускаем ногу с высоты тридцати сантиметров на пыльный асфальт московских набережных, мы щеголяем в поношенных мундирах с выцветшими позументами, мы устаем, как черти, и, придя домой, валимся в кровати и сразу же засыпаем. As to лично меня, то я еще сохранил остатки силы воли и читаю сейчас английский фантастический роман «Lost Horizon», где описываются приключения четырех англичан в стране, где остановилось время. И так идут дни за днями. У меня большие планы на это лето и на будущий год: хочу, во-первых, изучить теорию вождения крупных общевойсковых соединений по опыту прошлой войны (для чего — напишу как-нибудь потом), во-вторых, основательно проработать Маркса (для чего — тоже напишу позже). Кстати, чем сейчас занят ты? Коллекционируешь ли еще марки? Как твои дела с учебой вообще и с английским и математикой и физикой в частности? Имей в виду, это самые важные и нужные сейчас subject'ы. Вот пока все. Крепко поцелуй мамочку, жму твою драгоценную лапу, твой брат Арк.
P. S. Напиши, как прошел день рождения.
Аркадий — матери, 15 ноября 1947, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Наконец-то получил от тебя письмо. Очень рад, значит, с Борисом ничего серьезного не произошло. Все-таки это неприятно, хотя кость, несомненно, срастется. Кстати, ты не написала даже какая рука — правая или левая. Ну, ладно.
У меня все в порядке, чувствую себя более или менее хорошо. За последнее время стал, кажется, несколько самолюбив. Впрочем, по правде сказать, испытания моему самолюбию случаются довольно редко, а если когда и случаются, то я всегда нахожусь что ответить обидчику. Безусловно, какие-то перемены произошли со мной за эти два месяца. Это, если угодно, потеря подхалимской бдительности, перестал бояться или стесняться говорить человеку в лицо то, что мне хочется и что я о нем думаю. Нет, ма, если ты еще помнишь, что я тебе писал о двух возможных путях, то думай как тебе нравится о том, что я избрал второй. Дело в том, что я, по-видимому, с ростом самолюбия теряю чувство тщеславия. Меня теперь перестали прельщать высокие посты или должности (не думай, что это оттого, что я потерял надежду на них из-за партийной истории), мне нравится теперь заниматься тем, что мне нравится. И я буду жить по этому принципу, т. к. я достаточно культурный и образованный человек, чтобы трезво судить о том, что можно и что нельзя. И еще одна «странная» вещь. Чтобы понять ее, нужно знать психологию военного человека, для которого часто блеск личности затемнен блеском золота и звезд на плечах. Я ловлю себя часто на мысли о том, как глуп тот или иной начальник, товарищ и т. д. и как это я раньше за ним этой глупости не замечал и вытягивался в струнку и стремился в точности исполнять приказы первого и следовать глупо-самоуверенным указаниям второго.
В общем, ма, я, кажется, освобождаюсь от власти Золотого Тельца и очень рад, чем бы это ни грозило. За это не расстреливают и не гонят на каторгу.
Но ты погоди ужасаться, у меня все в порядке, живу я со всеми мирно, в худшем случае поддерживаю вооруженный нейтралитет. И есть еще одно обстоятельство, которому я боюсь радоваться, чтобы не сглазить: во мне просыпается что-то вроде прежней страсти к знаниям. Ну, там посмотрим.
Пока все. Крепко вас целую, мои дорогие, ваш Арк.
P. S. Прости, ма, может быть, это и непонятно, но лучше написать я просто не могу.
Аркадий — брату, 21 ноября 1947, М. — Л.
Здравствуй, Бобка.
Давно собирался написать тебе, да все как-то времени не было. Ну вот, как видишь, собрался-таки. Наслышаны мы, что ты сломал руку, бродишь сейчас в гипсе и совершаешь другие поступки, не токмо звания разумных недостойные, но прямо вредительские в рассуждении морального их воздействия на нашу маму. Ты бы написал (если в состоянии писать), как это с тобой случилось.
Да, Боба, нехорошо. Конечно, заживет, срастется и т. д., но все же нехорошо. Впрочем, в твоем возрасте это в некотором смысле даже полезно, и я нимало не сомневаюсь, что ты ходишь среди своих приятелей и приятельниц героем и, когда кто-нибудь заводит разговор о ранениях и увечьях, ты, гордый, как негр Джим из «Гека Финна», заявляешь: «Ну, что вы понимаете в настоящих травмах!» И все смущенно замолкают.
Ну, что нового у меня. Почти ничего. Меня учат, кормят, одевают, я учусь, ем, одеваюсь. Основное домашнее занятие — писание конспектов по книгам Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Сначала делалось это из-под палки, но теперь увлекся — до чего оказалось интересно! Хотелось бы мне знать, чем ты занимаешься. Я, откровенно говоря, с нетерпением жду того момента, когда тебе набьют оскомины фантастические романы и ты займешься чем-нибудь порядочным. Займись радио, историей, биологией, следи за политикой — пойми, что только такие занятия, а не вольное чтение, обусловят легкость работы в старших классах, а особенно — в институте. И еще я жду этого потому, что хочется посидеть с тобой за бутылкой пива (или ситро, как ты хочешь) и поговорить с тобой, как со взрослым.
Эх, Боб, далеко ты от меня. А хотелось бы мне, чтобы жил ты около меня, и сам бы учился, и стимулировал бы мои занятия, ибо, между нами говоря, разленился я страшно, а заниматься хочется.
Ну, пока все. Поправляйся скорее, крепко целую.
Твой Арк.
Аркадий — матери, 2 декабря 1947, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Получил твое, во-первых, паническое, затем успокоенное письмо. Как видишь, никаких оснований беспокоиться нет. Я жив, здоров, занимаюсь, шатаюсь по городу, иногда (в последнее время часто) устаю. Читаю Маркса, Тарле, читаю всякую макулатуру, серьезные книги, рычу на товарищей, ругаюсь с преподавателями. Черт с ними, мне стало очень хорошо, когда я сбросил с себя проклятую шелуху лицемерия и гнусных поддакивающих улыбочек. Ма, ты имей в виду, что, если я даже не пишу очень долго — это вызвано совсем не тем, что моя жизнь в опасности, и уж, конечно, не тем, что я забываю тебя. Просто не о чем писать. Ничего интересного в моей жизни сейчас нет, дико скучаю по дому, по вас, мои дорогие, и опускаются руки, когда берешься за перо. Знаешь, ма, все-таки как скверно сложилась жизнь! Никогда ничего своего. Могу ухаживать за девчонками, лихо щелкая каблуками, могу поддерживать любезные разговоры о погоде, но пусто в душе, ужасно хочется чего-то, сам не знаю чего.
Очень рад, что Боб поправляется, большое спасибо за карточку. Кстати, что у вас слышно о девальвационной реформе? В Москве все с ума посходили. Мечутся, скупают всякое барахло, тут же перепродают и снова перекупают. Все плакали и стонали, что нет денег, — а посмотри, встали деньги под угрозу — и магазины опустели. Скупают все, вплоть до пишущих машинок и геморройной травы. Мы-то смеемся, нам терять нечего, кроме долгов. А вот ты, если у тебя есть сбережения, — не поддавайся панике, не трогай ничего. Все будет в порядке (в пределах трех–пятикратного оклада).
Ну, пока все.
Крепко, крепко вас целую, ваш Арк.
P. S. Пусть Боб напишет, получил ли он мое письмо.
Ниже приводятся факты из московской уличной хроники. [Рисунки]
1948
Аркадий — брату, 10 января 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогой Боб.
Очень рад и горд за тебя, — правда, не стоило врать, что отец погиб на фронте, а впрочем — пожалуй, можно сказать и так. Теперь, когда ты «обрел бессмертие», держись. Не успокаиваться на достигнутом, не зазнаваться — учит нас великий Сталин, всегда помни это, тем более что у нас с тобой есть такая поганая тенденция драть нос перед окружающими. Поставил себе в пример отца — следуй этому примеру везде и всюду, а отец был на редкость скромный человек, за что его уважали и любили товарищи. Тебе необходимо готовиться в комсомол. Сразу же, с первых же шагов, ты должен увеличивать не только багаж общих знаний, но, в первую голову, начинай создавать себе эрудицию в области политэкономических наук. Конкретные пути к этому наметить довольно трудно, но можно начать хотя бы с того, что стараться читать как можно больше по всем вопросам, пройденным или прорабатываемым в данный момент по истории и по обществоведению (или как там у вас называется этот предмет). Уверяю тебя, это тебе очень и очень поможет в дальнейшей учебе, а главное — сделает из тебя настоящего сознательного большевика. Ты, возможно, улыбаешься, читая эти строки, от которых, как тебе кажется, за версту несет газетчиной и правоверным благолепием. Нет, Боб, это и есть именно то, что необходимо нам с тобой — быть большевиками, стоять впереди в той последней борьбе, которую переживает мир, — в борьбе империализма и коммунизма. Быть большевиком-ленинцем не так-то просто. Для этого недостаточно родиться и воспитываться в социалистической стране — для этого нужно учиться, учиться много, учиться всему (по возможности), во всяком случае нужно быть уверенным (а не верующим) в правоте дела Ленина—Сталина. Итак, Боб, за книги, за устав ВЛКСМ. И кроме того, надо быть общественником. Я сам плохой общественник, но ты постарайся, Боря, научись работать с людьми здесь же в школе. Уверяю тебя, работа с людьми — не простая трата времени в угоду пионерским руководителям. Она научит тебя, как держаться с людьми, о чем с ними говорить, что им интересно и что ты можешь извлечь из общения с ними.
Ну, официальная часть окончена.
Надеюсь, твоя руца зажила, и все твои хворости прошли. Хотел бы я посмотреть на твои литературные упражнения. Если дадут отпуск — держись, буду громить за каждую строчку. Возможно, привезу кое-что свое, так что устроим с тобой нечто вроде ута-авасэ (так назывались в средневековой Японии состязания мейстерзингеров).
У меня все благополучно, сдаю экзамены за седьмой семестр. Сдал пока зачет по марксизму. Пока все.
Крепко жму твою лапу, твой Арк.
Слушайся маму, поддерживай ее, да замолви там ей за меня словечко по дружбе. Ей-богу, замотался, некогда телеграмму было послать.
Аркадий — брату, 12 февраля 1948, М. — Л.
God bless you, Bob!
Давно я уже тебе не писал. Правда, писать особенно не о чем — живу, учусь, заниматься приходится очень много, так что писать (я имею в виду не письма, а stories) иногда просто нет времени. Тем не менее собираю пока удачные мысли с тем, чтобы использовать их, когда представится возможность. Между прочим, постараюсь прислать тебе к дню рождения какую-нибудь гишторию, но опять-таки все упирается в вопрос времени. Разумеется, можно было бы отделаться простым выполнением домашних заданий, тогда бы времени было больше, но языки, а особенно марксизм и политэкономия, — требуют глубоких знаний, быть в таких вопросах дилетантом задрипанным — время, которое тратишь на задания, не стоит такого результата. Эти вещи, братишка, как игра на скрипке: отец как-то говорил, что на скрипке можно играть либо отлично, либо плохо — середины нет. А уж если играть — то играть отлично. То, чем я сейчас занимаюсь, — мое оружие, а значит и вид оружия моей армии, а в будущей стычке потребуется первоклассное оружие. Советую тебе подумать об этом.
Пишу тебе на семинаре по политэкономии. Сегодня я докладчик, минут через десять-пятнадцать придется отвечать. Ну, это-то мы как-нибудь ответим.
Так вот, мой мальчик. Я не собираюсь уговаривать тебя сидеть над скучными учебниками, heavens forbid! — нет. Но тебе нужно для начала быть в курсе современных событий — для этого существуют газеты и журнал «Новое время», тебе нужно все время повышать знание английского языка — хотя бы только для чтения — это второе; тебе нужно — пора уже приняться за серьезное изучение естественных наук, бросить чтение — я имею в виду запойное чтение — фантастической литературы. Это третье, а четвертое — старайся больше писать, а не переписывать. Вот пока всё. Жду твоего письма, крепко целую и жму руку, твой Арк.
Аркадий — брату, 1 марта 1948, М. — Л.
Здорово живешь, Боб.
Давно я тебе не писал. Получил твои два письма, молодец, не забываешь меня. Very much delighted to know, что ты собираешься следовать моим советам, имей в виду, чтобы уважать себя и иметь право требовать уважения от других — самых лучших, надо непрерывно учиться, узнавать, узнавать и узнавать. Это хорошо, что ты имеешь друга: друг — очень много значит в жизни. У меня, к сожалению, никогда не было настоящих друзей, я имею в виду — друзей, о которых так хорошо пишут в посредственных романах плохие писатели. Да, друг значит много. Кстати, я хотел бы сказать тебе кое-что о нормах поведения. Судя по письмам мамы, ты сейчас такой же (или почти такой), каким в твое время был я. Оглядываясь сейчас на прошлое, я вижу очень много ошибок, которые я совершал иногда по глупости, чаще из упрямства, очень часто — из-за незнания как себя вести. Самым плохим в моем прошлом была гордость и самонадеянность. Я, разумеется, знал много, больше, чем мои друзья. И «обуяше гордыня его» — стыдно сейчас вспомнить. Боря, никогда и ни к кому не относись свысока, по крайней мере — не проявляй этого, ибо у каждого человека есть свои сильные стороны, только у одних, как у тебя, они выставлены наружу, если можно так выразиться, а у других — скрыты. Никогда не строй из себя разочарованного, скучающего или презирающего мир — пошлее ничего не могу себе представить. В общем, запомни: содержание умного человека гораздо богаче, чем он обыкновенно показывает. И если ты показываешь много, то знать ты должен вдвое больше. Прости, что пишу так несвязно, страшно хочу спать, но еще больше хочу писать тебе. И еще — люби, береги и уважай — самое главное, уважай — нашу маму. Это тебе прекрасный пример того идеального человека, о котором я тебе пишу: ведь только мы с тобой да сослуживцы некоторые знают, какой это чудесный человек, наша ма, а так, пожалуй, снаружи ничего особенного. Это тебе еще заповiт: не суди его по лику его, ни еще по словам его, а по делам его.
Перелезаю на следующую страницу.
Я, Боб, отстал немного от жизни: напиши, если знаешь, что новенького в фантастической литературе за последний год. Ты, вероятно, в курсе. Буду тебе очень благодарен — название и содержание, that's I need. Вот, пожалуй, всё.
Крепко жму руку, целую — твой Арк.
Аркадий — матери и брату, 23 марта 1948, М. — Л.
Здравствуйте, дорогие мои.
Долго не писал, но и писем не получал долго, так что мы почти в расчете. Ма, в этом месяце я денег не послал, пошлю в следующий: сложилась немного затруднительная обстановка. Я живу ничего, последние три дня немного прихварываю — на правой щеке преогромный флюс. Это и неудивительно: за всю зиму не было таких холодов и такого резкого северного ветра, как в эту весну. А между тем началась подготовка к параду, с полседьмого до девяти утра на улице, на набережной, немудрено получить флюс и на обе щеки. Но меня господь пожаловал только на одну. Думается, до свадьбы заживет.
Живу я по-прежнему со своим comrada? Захаром, время от времени мы с ним по вечерам, особенно когда очень холодно и не хочется идти на ужин, устраиваем «пиршества тощих». Это значит: сто грамм масла, грамм триста колбасы, конфеты, маргарин. Маргарин для картошки, картошка с колбасой, колбаса для нас, масло к хлебу, хлеб к чаю, чай к конфетам, конфеты для нас тож. «Попируем», позанимаемся и спать. А вообще тоскливо. Ма, неужели человеку свойственно маяться из-за одиночества? Москва — а здесь не с кем слова сказать, да и некогда. Как я иногда жалею, что не пошел в свое время на финский язык — сидел бы сейчас в Гельсингфорсе, приезжал бы в Ленинград каждый выходной.
Но об этом поздно жалеть, да и привык я к своим иерошкам и английским книжонкам. Ровно через год я буду уже кончать, а еще через полгода уеду куда-нибудь за тридевять земель в тридесятую область. Проживу там лет десять, наведываясь к вам каждые два года, а потом, возможно, вернусь в центр. А может, и не вернусь, положу начало роду Стругацких-Дальневосточников. Там ведь тоже люди живут.
Черт, как зубы болят! Да, меня неделю назад выбрали членом комсомольского бюро курса. Только этого мне и не хватало для полноты счастья. Теперь времени свободного совсем не будет. Еще одна неприятность: одна моя подруга (без гм-гм, без улыбочек — настоящая подруга) позавчера попала под трамвай. Очень тяжело, такая умная жизнерадостная девчонка была.
Ну, ладно. Пока всего хорошего.
Крепко вас обнимаю и целую, ваш Арк.
P. S. Борис, пиши чаще. Еще раз прошу, проинформируй меня о последней научно-фантастической литературе.
Кстати, это довольно по́шло с твоей стороны пичкать в качестве смехотворного такими древностями, как отрывки из сочинений десятиклассников:
«Нехлюдов очень любил духи и часто ими мочился».
Аркадий — матери, 29 марта 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогая моя мамуська.
Письмо твое получил, презело доволен, что вы живете хоть относительно неплохо. Что касается меня, то два-три дня назад был у меня кризис с флюсом, и позавчера сделали операцию — вскрыли довольно большой участок десны. Ничего, проплевался, сейчас чувствую себя вполне здоровым. Как и каждый год, чувствуется весна. В это время у меня начинается матримониальная активизация — начинаю заглядываться на прекрасных представительниц слабого пола, лопаю вдвое больше, учиться совсем неохота. Учусь сейчас как обваренный: уроки готовлю механически, отвечаю вяло, хотя и неплохо, все норовлю поскорее удрать и уединиться — все смертельно надоело. К этому прибавь еще такое не последнее удовольствие, как строевая подготовка, и ты получишь полное представление о моем нынешнем душевном состоянии. Утешает мысль, что осталось до последних экзаменов всего тринадцать-четырнадцать месяцев, а там — свобода, пусть дрянненькая, но все же свобода.
Вчера сидели с ребятами, обсуждали все переданное и услышанное от тех, кто уехал или побывал на настоящей «черной» работе. Ужасно! Но нужно быть готовым ко всему, и к гнусным пустынным местам на радиостанциях в Казахстане или в Монголии, и к одиноким безвестным заставам на границе с Китаем, и к строгой душащей дисциплине заграничных резиденций — нет, судьба наша изобилует темными пятнами, и «несть спасенья ниже спасешися» — останешься в Москве на постылой преподавательской работе или в глупой аспирантуре. Ах, судьба, судьба! Я мечтал открывать новые миры, новые виды энергии, а на мою долю в лучшем случае достанется открывать зависимость между суффиксами двух литературных форм японского языка, а еще хуже — открывать бутылки где-нибудь в песчаной дыре, где шестьсот человек гарнизона, десяток официанток и — все! Пессимизм, да, мама? Это настроение такое паршивое, ты не обращай внимания.
Ну, скоро напишу еще. Крепко целую вас, родные мои, единственные мои любимые люди.
Ваш Арк.
P. S. Ма, это тебе писал неженка-сынок, а офицер Советской Армии скажет — Родина зовет! Партия указывает! Я сделаю!
Еще раз целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 10 апреля 1948, М. — Л.
Здравствуй, многие лета на страх врагам и на радость друзьям преславный и столь же могучий физически сколь и немощен еще умственно
Борис Натаныч!
Поздравляю тебя, друг мой, с пятнадцатью годами твоего великолепного существования, история коего столь поучительна, что будь она записана кончиком иглы в углах глаз твоих — она служила бы в назидание правоверным как достойный образец жизни, прожитой не зря и в будущем обещающей много больше, чем было сделано в прошлом. На сем, собственно, поздравительная часть письма оканчивается. Да, о подарке можешь не беспокоиться: будет тебе привезен и вручен по приезде моем в Ленинград, как и в прошлом году с биноклем. Буде же такой способ одарять новорожденных тебе не импонирует — можешь обратиться в Лигу Правдоискателей (дочерний филиал Лиги, обслуживающий твой квартал, находится где-то в конце Лесного, рядом с Райсоветом — но я тебе не советую ходить туда, ибо можешь очень просто попасть в 94 отд<еление> милиции).
Итак, к делу. Прежде всего — хорошая новая песня — «Песнь военных корреспондентов». Боюсь, что ты, может быть, и слышал ее (исполняет Утесов), но не обратил, по своей обычной рассеянности, на нее никакого внимания. А песня стоящая. Вот, изволь я тебе ее напишу, а когда услышишь — можешь подпевать.

Песня военных корреспондентов

От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли.
С «лейкой» и блокнотом,
А то и с пулеметом
Мы с тобой, товарищ мой, прошли.
Без глотка, товарищ,
Песни не заваришь,
Так давай за дружеским столом
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнем.
Там, где мы бывали,
Нам танков не давали,
Но нас не остановишь никогда.
На пикапе драном
И с одним наганом
Первыми вступали в города.
Выпьем же за эмку,
За У-2, за ленту,
Выпьем же, товарищ, за успех!
Помнишь, как шагали,
Как плечом толкали,
Как мы поспевали раньше всех.
За газету нашу,
За друзей, шагавших
В пекле, где кипел жестокий бой, —
Кто-нибудь услышит,
Кто-нибудь напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой.
От ветров и стужи
Песни стали хуже,
Но мы скажем тем, кто упрекнет:
«С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год!»

Хорошая песня, правда? А вот еще куплет из другой песни на тот же мотив:

Гусеницы, крылья,
Корпус, эскадрилья —
Мешанина стали и огня.
Кровь течет на руки,
Кровь сочится в люки,
Стынет кровь в канаве у плетня.
Дым и смрад пожарищ
Ты прошел, товарищ,
В крошеве металла и костей
и т. д.

Это — песня разведчиков. Еще не написана.
Ну, ладно. Кстати, почему ты думаешь, что я не читал Диккенса? А уж про мистера Стиггинса и его красный нос — о! это можно запомнить.
И еще, мало пишешь, мой мальчик. Нехорошо забывать друзей.
Я живу хорошо, всё в порядке. Поцелуй мамочку. Пока кончаю. Целую и жму руку.
Твой Арк.
P. S. Забыл, какую книгу ты упоминал, но я ее не знаю. Напиши.
Читал «Человек-ракета»?
Аркадий — брату, 23 мая 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогой брат Наш Борис.
Мы в Нашем последнем письме выражали надежду Нашу, что Ты известишь Нас о том, какими книгами, в частности какими новыми научно-фантастическими романами, сможешь ты усладить Наше сердце, ибо не только одной пищей телесной жив человек, о чем ты, вероятно, достаточно наслышан, а то и сам испытал. Однако, к великому прискорбию Нашему, Мы всё еще не можем похвалиться тем, что братья Наши и подданные охотно и быстро выполняют Наши просьбы и поручения. Впрочем, вероятно, таков уж век. Будь, однако ж, уверен, что, возвратясь из дальних странствий, в коих Мы сейчас пребываем, Мы выясним с пристрастием, каковы были причины столь странной невнимательности и небрежения к просьбам Нашим.
В остальном Мы живы и здоровы. Сегодня в ходе боев подошли к оборонительной полосе пр<отивни>ка «Экзамен», коея имеет охранять подступы к 5-му курсу, а паче всего — к отпуску. В результате первой стычки нашего авангарда с охранением пр<отивни>ка группа охранения «Лексикология», численностью до батальона, пр<отивни>к разбит и обращен в бегство. Разведка доносит, что на той неделе встретим другую группу «Иероглифика». Но это все пустячки, а вот с 1-го июня с<его> г<ода> начнем штурм главной полосы. Начинается она системой «Яп<онский> язык». Подробности милостиво сообщим.
Кстати, матушке нашей передать не опусти Наши поклоны и ручку ей облобызай. Да не бузи там, черт, а то вернемся, получишь костылей между плеч-то.
Засим остаемся брат твой Арк.
Аркадий — брату, 10 июня 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогой братишка.
Очень рад, что ты так блестяще закончил разгром восьмиклассной коалиции и вышел теперь на оперативный простор отдыха и занятий спортом. Не сомневаюсь, что анатомию ты тоже сдал на пять.
У меня бои по-настоящему только начинаются. Сдал я пока только языки — предметы, по которым только лентяй, вернее, только непроходимый дурак получит тройку. А впереди — мощные укрепленные пояса Политэкономии, Марксизма и менее мощный, но требующий не меньшего внимания укрепрайон Истории Японской литературы. Но даст бог — перемахнем пригорочек. Я здоров, сильно страдаю от жары, шутишь — 30–35° каждый день, сдохнуть можно. Ниже помещены отчеты и письма участников великого наступления на «Город 26 Июня». Возможно, они не совсем правильно, а главное — не совсем ясно отражают истинное положение вещей, но смею надеяться, дадут пищу твоей фантазии, каковая, по моему глубокому убеждению, должна быть у тебя развита никак не меньше, чем у меня самого.
Итак,
Выписка из рапорта командующего 2-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Астерта начальнику интендантского управления фронта Заморских Стран генералу армии Греспу.
«...Продвигаться приходится в невероятно тяжелых условиях. Непрерывные ливни с грозами превратили и без того слабую дорожную систему местности в необозримое грязевое море, глубина которого достигает местами двух–двух с половиной метров. Автомобильный и мотоциклетный парк пришлось бросить. Легкие и средние бронедивизии безнадежно отстали. Только тяжелым и сверхмощным танкам удается не отставать от пехоты — временами эти машины превращаются в своеобразные грязевые субмарины, ползущие по дну болота, выставив наружу только стволы пушек и командирские башни. Артиллерия, минометы, боеприпасы, кухни и прочее фронтовое имущество передвигается исключительно силами солдат. Корпус уже неделю лишен подвоза продовольствия — питаемся прокисшей кашей из хлебных крошек. К счастью, низкая облачность не дает возможности авиации противника совершать налеты. Встречающиеся отряды пр<отивни>ка уничтожаются, и это поддерживает дух измотанных, изголодавшихся бойцов. Прошу ходатайства Вашего Превосходительства перед командующим фронтом о предоставлении в наше распоряжение специальных тыловых подразделений снабжения с глиссерами-вездеходами. Продовольствия осталось всего на один день. Завтра вскрываем корпусные неприкосновенные запасы.
Остаюсь и т. д. и т. д. генерал-лейтенант [подпись]».

Описание сражения на Берегу Пустыни, заимствованное из газеты «Синие Звезды» столицы Иностранной Державы.
От специального корреспондента.
В 4 часа утра по местному времени артиллерия всех видов — начиная от тяжелых дивизионных и корпусных гаубиц, укрытых в зарослях гигантских хвощей, и тяжелых ракетометателей и кончая батальонными спаренными пушками — открыла ожесточенный огонь по линии укреплений Берега Пустыни. Все на берегу заволоклось тучами песка. Огромные глыбы скал и каменный щебень стеной поднялись и затмили прояснившееся небо. Через час артподготовка была закончена и огонь перенесен в глубину обороны пр<отивни>ка. Тогда из грязи с чваканьем и сопением, подобно гигантским разъяренным гиппопотамам, полезли тяжелые и сверхмощные танки. За ними поднялась пехота — маленькие, покрытые сплошной корой засохшего ила солдаты. Их встретил ожесточенный огонь в упор. Очевидно, артиллерия не подавила ДОТ и КОТ пр<отивни>ка. Два раза начиналась и захлебывалась в огне атака. Положение спасли сверхмощные танки «Скорпион». Неуязвимые даже для кумулятивных ракетных снарядов, они давили и в упор расстреливали огневые точки. К девяти часам пехота заняла первую линию окопов. В то же время дивизия спешенных мотоциклистов генерала Мессена прорвала оборону на всю глубину и двинулась вдоль укреплений, быстро парализуя их. К двенадцати часам все было кончено. Тучи рассеялись, и багровое от дыма солнце осветило картину страшного разрушения и смерти. Камни, песок, железо, кровавое месиво человеческих тел — все смешалось. А из болота выходили все новые и новые подразделения, строились в походные колонны и двигались дальше на юг. Генерал Астерт лично поблагодарил, обнял и расцеловал генерала Мессена за подвиг его дивизии.

Из письма ефрейтора 14-й роты 163-го полка 2-го корпуса Плиссероса жене.
«...Болото сменила пустыня. После штурма Берега Пустыни, о котором ты уже, вероятно, слыхала, мы двинулись дальше на юг. В страшную страну вступили мы — страну, где владыка — вездесущий, всепроникающий песок. И солнце — чудовищный лохматый клубок огня над головами. Броня танков раскаляется так, что на ней можно жарить яичницу. И ни капли воды вокруг. Воду нам привозят с Великого Болота на транспортерах и самолетах, но этого прискорбно мало. Всего два стакана в день на брата. Но мы идем и идем, днем и ночью. Вчера мы поднимались на плоскогорье, и можно было видеть все, что делается на десяток километров вокруг. Я видел толстую змею наших колонн, хвост ее исчезал где-то далеко в зыбком мареве пустыни. Иногда налетают самолеты, но наши летчики отгоняют их. Раз в два-три дня встречаем сопротивление незначительных отрядов пр<отивни>ка. Да, помнишь, я писал тебе о лейтенанте Корпе? Он погиб, бедняга. Ему прямо в живот угодила магнитно-реактивная мина (он сидел на танке, прислонившись к башне), и кусочки его мы находили в радиусе двадцати метров от места происшествия...»

Так мы наступаем, Борька. Трудно, жарко, мозги кипят даже, но ничего, думаю, что выдержу.
Крепко тебя целую и жму твою честную руку.
Привет мамочке, поцелуй ее. Да не очень бегай за бабами. Твой Арк.
Аркадий — матери и брату, 26 сентября 1948, М. — Л.
Здравствуйте, родные мои.
Сегодня выходной день, и я решил писать — в обычные дни выбрать для этого время трудновато. Последние четыре дня я возвращался домой в 9–10 часов — то собрание, то совещание, то черт, то дьявол, а уроков задают втрое против прежнего. Но ничего, справляюсь пока. Да и впредь буду справляться, уже вошел в норму. Какие у меня новости? Во-первых, провожу настоящее испытание воли — лечу зубы. Залечил уже два, осталось еще три, жуткое дело: третью неделю мне по четным дням сверлят, долбят, рвут. Причем рвали тот зуб, от которого остались только корни, и притом без замораживания: свет в овчинку показался. Теперь же гораздо лучше. Водки совсем не пью, только питаюсь — масло, масло, сахар иногда. Чувствую себя физически превосходно, хотя часто приходится недосыпать. Да, пятый курс это не фунт дыма.
У родичей бываю редко, у друзей тоже, да и нет их у меня. Бросить курить никак не удается, очень трудно по ночам без курева работать.
Что еще? Приезжала в Москву Надька Коновалова, но захватить ее мне не удалось. Майка <Глумова> прислала из Вологды письмо — работает там. Получил письмо еще и от Нины <Годуновой> — Петровны, что ли? Она, глупая, письмо написала на десяти страницах, из них на пяти переписала какой-то пошловатый рассказик Мопассана.
Ужасно скучаю по вас — по ночам, когда ложусь спать. Писали по английскому контрольную — сочинение на тему «Как я провел каникулы», поставили пять, вероятно, не столько за язык, сколько за душу, сколько души я вложил в воспоминания на аглицком языке о своем доме, о матери, о брате, о Ленинграде.
Вот пока всё. Все родичи ждут тебя в Москву. Крепко вас всех целую, ваш любящий Арк.
Аркадий — матери и брату, 16 октября 1948, М. — Л.
Здравствуйте, дорогие мои!
«Дни идут, а покоя все нет и нет...» Но что толку жаловаться друг другу на трудности жизни, ведь жизнь без трудностей перестает быть жизнью. Это, разумеется, не значит, что чем больше трудностей, тем лучше. Во всяком случае, давайте, товарищи, примем славный лозунг макаренковских отрядов «Не пищать!».
Учеба кипит, просто ужас. На собраниях и активах кричим, принимаем решения, «шумим, братцы, шумим!», потом принимаем меры по их выполнению: идет проверка конспектов, ругань из-за того, в чьей компетенции находятся комсомольцы нашего отделения, в моей (от ком<сомольского> бюро) или группарторга. А задания, а обязанности, строевые, учебные, комсомольские. И ты знаешь, мамочка, все это идет через меня как призраки, почти не задевая меня внутренне. У меня намечаются какие-то свои пути и планы, но нет еще средств и умения начать исполнение их. Какие-то неясные тревожные тени вступили неслышно в мой конкретный мир, что-то изменили в нем, и я перед всем этим, как доберман-пинчер перед вспугнутой перепелкой. Не знаю, понятно ли тебе это все. Звучит довольно бредово. Но я пишу то, что чувствую, и я не виноват, что мое мироощущение в настоящее время как-то странно расходится, отделяется от прежних представлений.
Ну, ладно, теоретическая часть окончена. Читаю сейчас в основном а́глицкие книги, перечитал «Взятие Великошумска» — превосходная книга. Советую Борису, да и тебе прочитать книгу того же автора (Леонида Леонова) «Дорога на Океан». Недавно прочел очень интересный рассказ (на английском): «Человек, который любил Диккенса». Перевел, в черновике есть, скоро вышлю.
Ну, пока всё. Крепко целую вас, дорогие мои.
Ваш Арк.
Аркадий — матери, 31 октября 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
«Сообщаю настоящим, что сын Ваш жив и здоров, учится и с нетерпением ждет Вашего, мама, приезда, а першпективы по-прежнему туманны зело, но это ничего, куда бы судьба нас ни забросила, мы везде останемся любящим сыном Вашим, пронесем нашу к Вам, мама, благодарность и горячую любовь и через снега Чукотки, и через леса Сибири, и через степи Монголии, и горы Маньчжурии, и ледники Аляски, и через Канадские буреломы». А буде же понадобится, мамочка, о любви и признательности моей к тебе буду я петь и в джунглях Южных Морей.
«Экий экспансивный вьюнош», — сказал бы товарищ Вышинский, но он это сказал бы только, а подумал бы другое. Мир миром, а быть надо готовым ко всему. Впрочем, это я просто так, изливаю напряжение, которое разрядилось после известного, вероятно, тебе интервью тов. Сталина. Сталин сказал, значит, пока можно жить спокойно. Что же касается меня, как такового, то я пишу. Именно, не столько занимаюсь, сколько пишу. Пишу конспекты, курсовые работы, домашние задания. Кроме того, я занимаюсь физкультурой. Поздоровел, чувствую себя отлично, хотя часто недосыпаю. Ужо отучимся, тогда будем спать. И знаешь, сколько я ни занимаюсь — все думаю и думаю «о ней». Это какая-то навязчивая идея, которая порядочно мешает мне. Я «ее» не знаю, а может быть, и знаю. А как быть? Я ведь только человек есмь, и ничто человеческое мне не чуждо.
А знаешь, что мне до тошноты, до головокружения надоело? Что тяготит меня ежеминутно и ежечасно? Из-за чего мне страшно хочется удрать из института, из Москвы, иногда даже из армии? Это «частные квартиры». Ох, до чего же это противно, если бы ты только знала, когда ты не хозяин, как бы ты ни притворялся им, важно разглагольствовать перед дурой-хозяйкой о мировых задачах пролетариата и т. д. А хозяйка, как правило, дура, злобна, сплетница и трещотка. Бр-р-р!
Спаси нас от искушения (дать ей по морде и удрать все равно куда), но! и избави нас от лукавого: «Женись, женись, дурак! И охота тебе мучиться?»
Такова, товарищи, обстановка на сегодняшний день. Пока всё.
С комсомольским, офицерским, а главное — сыновьим приветом. Целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 31 октября 1948, М. — Л.
Борис, salvete!
Давно я тебе не писал, друг мой. Обо мне тебе, вероятно, известно, а вот мне о тебе известно мало. Чем занимаешься? Как работаешь над астрономией, физикой? Есть ли еще порох в пороховницах? А как у тебя дела с девчонками? Я, брат, понемногу припухаю. Не пришлось бы того, хомут надеть на шею, как мама говорит. Все собираюсь переслать тебе рукопись «Человека, который любил Диккенса», помнишь? Но никак не соберусь, приходится очень много работать. Кстати, что ты сейчас пишешь? Мнится мне, что твоя литературная деятельность ограничивается дневником твоим знаменитым. Надо, брат, писать. Писать — значит развивать литературный вкус. Фундамент у тебя изрядный, читал ты много, теперь пиши.
Теперь дело вот в чем. Записку, которая вложена в письмо, ты должен в самое ближайшее время отнести по адресу: <...>. Тебе откроют, ты спросишь Аню. Передашь эту записку Ане, по возможности лично ей, поэтому постарайся поехать в выходной. Кто ты, откуда записка, кто передал записку — ничего этого говорить ты не должен. В крайнем случае скажешь, что тебя попросил передать ее знакомый, приехавший недавно с Севера. Ясно? Теперь, как найти этот дом? Ничего нет легче. Вот план:
[Рисунок-план]
Войдешь во двор, подъезд налево.
Вот и всё. Прошу исполнить, по исполнении немедленно доложить, подробно притом.
Записку распечатывать воспрещаю, впрочем, я думаю, что предупреждение это излишне.
Вот так. Ну, браток, пока до свидания.
Крепко целую тебя, жму твою лапу.
Твой Арк.
Аркадий — матери, 17 ноября 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогая мамочка!
Пишу на последнем уроке, чернила в вечной ручке кончились, так что прости за карандаш. Я, разумеется, жив и здоров, и трудно предположить что-либо в природе, что меня бы свалило, понеже сработан я на совесть, и если бы не некоторые переживания нежной и беспокойной души моей, я бы чувствовал себя совсем превосходно. Очень сочувствую тебе, я знаю, что такое зубная боль. Но бог даст — все пройдет. Я их, зубы, рву и сверлю без жалости. Ма, очень радостно думать, что через полтора месяца каких-то увижу тебя. Ты смотри, не передумай. На деньги не смотри — что-нибудь сообразим. Хорошо было бы, если бы и Борька приехал, но этот бродяга, вероятно, не захочет. Во всяком случае, приезжай. Все здесь тебя ждут с нетерпением, а Люба, Кузина <Литвинчева> жена, даже слышать не хочет, чтобы ты остановилась где-нибудь, а не у нее. Это и действительно лучше всего. У тети Мани очень тесно.
Борису сейчас писать не буду, нет времени. Передай ему мою благодарность и поздравления (благодарность — он знает за что, а поздравляю я его как спортсмена). Кстати, пусть он напишет, как это человек, которому он передал записку, узнал, что он мой брат.
Мамочка, обо мне не беспокойся. Сейчас я немного отдохнул, начинают даже мерещиться какие-то выходы из дрянного предэкзаменационного положения.
Ну, увидимся, обо всем поговорим.
Крепко тебя целую, моя родненькая ма. Твой Арк.
Аркадий — брату, 28 ноября 1948, М. — Л.
Здравствуй, дорогой братишка!
Очень тебе благодарен за письмо и особенно за информацию о книгах и о новом спутнике Урана. Хоть и весьма сомнительным представляется мне, что у такого гиганта, как Уран, может быть спутник с временем обращения 30 часов. Может быть, суток? Во всяком случае, тебе следовало бы указать, откуда ты узнал такие подробности. Что касается книг, то ни одной из упомянутых тобой я еще не встречал, буде же встречу — обязательно куплю ту, что ты просил. «Человек, который любил Диккенса» у меня переведен в черновике, но никак не могу собраться переписать. Вероятнее всего, я тебе перешлю его с мамой, когда она вернется из Москвы. Между прочим, раздумывая над возможностями создания военной игры, в которой все соответствовало бы более или менее действительным возможностям развития боя, я пришел к выводу, что лучше всего для этого брать не бои между мелкими подразделениями (как мы брали — полки, батальоны, роты), а что-нибудь покрупнее. И я сделал наметки игры «Прорыв обороны», где армия наступает на дивизию, причем использую в ней все известные данные (мне известные, I mean). Основные роли представлены здесь не только непосредственно боевым операциям, но и снабжению, и городам (как пунктам снабжения и центрам укрепленных районов). Игра выходит очень сложная: в ней играет роль и скрытость укреплений и передвижений для пр<отивни>ка, и необходимость для танков, артиллерии и автомашин снабжаться горючим и боеприпасами, и ограниченные возможности вести огонь из разных пунктов местности и т. д. В игре я использую действительные формы организации войск. Если тебе будет интересно — я тебе пришлю условия игры. Игра эта будет тебе полезна тем, что ты уяснишь себе более или менее роль взаимодействия и поддержки родов войск, а также познакомишься с принципами организации обороны и наступления армии.
Вот пока всё. Крепко жму руку и целую, мой дорогой Боб. Поцелуй и обними нашу мамочку. Твой Арк.
1949
Аркадий — матери и брату, 18 января 1949, М. — Л.
Здравствуйте, дорогие мои.
Как ни жалко мне огорчать вас, но придется. Ехать к вам я не могу. Не писал так долго потому, что до вчерашнего дня как-то надеялся, что приеду. Но вчера подсчитал, взвесил — нет, отпуска зимой мне нет. Горько сознавать это, еще горше мысль о том, что не увижу вас до лета, но ничего не поделаешь. Дело в том, что осталось учиться мне еще всего три месяца, и за эти три месяца я должен буду помимо текущей работы пройти тщательно со всеми первоисточниками весь курс ОМЛ и СЭЦ (политэкономию). И это бы полбеды. Но у нас еще дается курсовая работа по грамматике. Я уж считал-считал время и решил, простите меня грешного, взять эту работу на каникулы. Придется целыми днями сидеть в Исторической Библиотеке, потому что матерьялы по моей теме (да и по всем темам) есть только там. Вот и всё. Так что придется ждать лета.
Что касается моей зимней сессии, то все прошло благополучно. Подумайте, друзья, остались еще два экзамена — годовой и государственный! Даже не верится.
Ну, пока всё. Пишите, крепко-крепко вас целую.
Ваш Арк.
Аркадий — брату, 8 февраля 1949, М. — Л.
Здравствуй, Борька.
Давно не писал, извинения см. в письме к маме.
Жалеть, что не приехал, не приходится — нужно было готовиться к последнему и решительному бою, а в Ленинграде я этого сделать не мог бы. И все-таки ужасно хотелось повидать вас. Ну, ничего, даст бог — еще увидимся.
Как ты живешь, что делать изволишь? Начертил ли карту для нашей игры? Наверное, нет. Впрочем, теперь не к спеху. Знаешь, я здесь прочитал одну любопытную книженцию — «Руководство к правилам ведения секретной переписки и пользованию шифрами» издания японского военного министерства. Возможно, в твоей Арканарии нуждаются в хорошем шифре — могу тебе предложить один, особенно мне понравившийся. Он прост и удобен в обращении, им можно пользоваться на любом языке:
[Рисунок с кодом шифрования. Зашифрованные строки: «так, напр<имер>, твое имя: Борис Натанович Стругацкий».]
Шифр хорош тем, что, даже не помня его наизусть, на нем можно писать без особого труда.
Что ты сделал с «Человеком, любившим Диккенса»? Пишешь ли что-нибудь? Новые книги? Я купил пьесу Олдриджа «49-й штат», политическая сатира, вроде «Острова Мира», если хочешь — пришлю как-нибудь. Пиши и отвечай скорей, жду с нетерпением.
Целую и жму руку, твой Арк.
[Шифрованные строки: «Попробуй написать письмо шифром. Арк».]
Аркадий — брату, 17 ноября 1949, Канск — Л.
Дорогой браток.
Наконец я «приблизился к месту моего назначения» окончательно, сиречь — сижу «дома» и пишу письмо (вообще, писать письма — это не совсем мое назначение, конечно). Последние часы в поезде я провел как на иголках. Немного развлекся: утром в вагон ввалилась вдребезги пьяная личность, громко взывая к какому-то Феде. «Кто это?» — брезгливо спросила дама, моя соседка. «Это наш монтер», — значительно ответил проводник. «А!» — дама понимающе улыбнулась и пошла в уборную. Я тоже. То есть улыбнулся, а не пошел за ней, ты понимаешь. Важный тон проводника и понимающе-разрешающая мина этой дамы несколько времени питали мою мысль: я размышлял, всем ли монтерам на железной дороге разрешается напиваться и орать таким богомерзким басом, но затем отвлекся, будучи поставлен перед необходимостью спешно доесть все, что мне дали в Москве. С этим я справился сравнительно легко. Скоро мы приехали. Новая задача: у меня три места — два увесистых чемодана и постель. Как дотащить это хотя бы до камеры хранения? Я взял постель под мышку (номер уже сам по себе весьма трудный), в ту же руку взял один чемодан, в другую — другой. Соболезнующие руки осторожно спустили меня со ступенек вагона. Я встал, отряхнул со спины снег, поблагодарил, снова взял свои вещи и, слегка придерживая их бедрами ног (не представляю, что, кроме ног, имеет бедра?), пошел через вокзал. Тут вдруг мне явился ангел-хранитель в образе кривого старичка с флюсом и с саночками. Мы подрядились за 25 рублей и добрались до дому. Хозяйки не оказалось дома, и я часок исполнял танец диких вокруг вещей, сваленных во дворе (тебе, возможно, известно, что подобные танцы особенно приятны на морозце свыше 15°). Но все имеет свой happy end: хозяйка вернулась, я попил чаю и сейчас пойду к ребятам.
Пока всё.
Пиши мне, лентяй, передай привет мамочке, я жив и здоров.
Крепко жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 1949, Канск — Л.
Прежде всего о выборе специальности. Насколько я тебя понял, твоя будущая профессия должна удовлетворять по крайней мере таким требованиям: 1. Должна быть связана с экспедициями «в дальние страны», 2. Должна быть полной чудесных и «почти неразрешимых» проблем, 3. Должна оказаться пригодной Родине при обороне. Давай разберем твои favorite отрасли знания по порядку с этих точек зрения. Но ты не забывай, что я сам являюсь «болельщиком» математики, а потому — сделай на это известную поправку моим оценкам.
1. Математика. Прежде всего мне неясно, почему ты решил, что математик «просиживает зад над бумагами»? Пифагор, безусловно, прав, когда говорит, что все можно измерить и все можно выразить числами (если он это имел в виду, говоря «везде число»). Но для нас, строителей коммунизма, есть и другое правило: «Везде должен быть эксперимент, везде нужно раскрывать закономерности, везде нужно соединять науку с практикой». Для коммуниста не может быть науки для науки. Мне кажется, если ты будешь хорошим коммунистом, твой зад будет гарантирован от перспективы быть протертым. Это с принципиальной стороны. Теперь вопрос, какие возможности открывает математика? Мне лично известны две области, где необходимо самое мощное математическое вооружение. Это — а) теория относительности и б) квантовая теория. Обе эти области не дают, правда, перспектив героических походов через Гоби или экспедиций в Центральную Африку. Но! Это двери в такие миры, перед которыми пасует самая разнузданная фантастика. Через проломы, которые ты сделаешь математическим тараном в стенах, окружающих эти миры, ты увидишь ИСТОКИ МИРА — ответишь на самые смелые вопросы и с лихвой вознаградишь себя за то, что не потел в Африке и не мерз на вершинах Тибета. О количестве и качестве проблем в этих областях не стоит говорить. Что же касается до пользы Родине — кто владеет Истоками Мира и чудовищными запасами энергии, которые в них заложены, тот найдет им применение.
2. Палеонтология. «Всем хороша, но вот беда — оторвана от жизни». Плохо следите за тем, что вокруг вас делается, молодой человек. Почитайте «Постановление ЦК о положении в биологической науке» — идеализм живуч, и каждый гвоздь в его гроб — вклад в дело Маркса–Энгельса–Ленина–Сталина. Кстати, известно ли тебе, что крупнейший ученый, лучший советский специалист по метеоритам (не помню фамилию) погиб на фронте, шел впереди цепи и забросал гранатами немецкий пулемет и погиб?
3. Физиология. Здесь я пасую. Вряд ли, конечно, придется снаряжать экспедиции и пр<очее>, но область эта очень интересная. Эх, Боб, есть у меня одна мыслишка, напишу после. А в физиологии стоит больше всего заниматься изучением высшей нервной деятельности организмов. Но для этого, Боб, нужно кое-что знать. Я тебе напишу после — что. А намек дам сейчас. Проследи цепь: математика — квантовая механика — элементы Истоков Мира — ядра, атомы, молекулы — белки — физиология (я бы сказал — функциология) нейронов. «От Волны до Нейрона».
А песенка?

This is the Army

This is the Army, Mr. Grin!
I like the barracks nice and clean.
You had your housemaid to clean your floor
But she won’t help you now any more.

This is the Army, Mr. Johns,
No private rooms and telephones
You had your breakfast in bed before
But you won’t have it now any more.

This is the Army, Mr. Brown
You and your baby went to town
She used to worry you but this is war
And she won’t worry you any more.

Пиши, браток, чаще, пришли свою песню.
Пока всего. Целую и жму твою лапу, твой Арк.
1950
Аркадий — брату, 3 января 1950, Канск — Л.
My dear Bobby!
Have just received your letter with that terrible pack of photos. Well, you have made my comrades down here laugh as mad. Really, you are a very good master, aren’t you? As to your reprimands towards my having joked upon your using to sit on the bag and to phone your girls — your never mind that, it was but a pure joke. Very glad to know that you are studying so heartily, our ma has already written to me about that.
Are you not sick and tired of my English letters yet? If you are — say “stop” immediately, and I’ll drop it. Now I am just going to jump to our blessed Russian.
Любопытно, как ты провел Новый Год. И что делала мама? По слухам, ты ее покинул, мошенник. Впрочем, я-то тебя понимаю — молодость, молодость über alles. Надеюсь, что отпраздновал хорошо, тем более что твои полугодовые работы уже за спиной. Ты сейчас на каникулах, мерзавец, отдыхаешь, а я дохожу на 50° морозе (не преувеличиваю) и очень много работаю. Все-таки я рад, что попал в это заведение. Если есть работа — пусть даже не очень любимая, но интересная, — жить можно. А ты устремился на физмат? Это хорошо. Давай уж хоть ты не выдавай, поддержи честь нашей фамилии, а мы с мамой будем любоваться тобой и гордиться. Боб, жизнь наша вся впереди, будем встречаться в жизни ежегодно по крайней мере, и как отрадно видеть, как ты растешь, оформляешься в настоящего человека, и знать, что это — брат и друг, и радоваться его успехам, и огорчаться таким вещам, как этот твой туберкулез, который, признаться, меня сильно беспокоит. Я тебя очень прошу, в этом смысле хотя бы выполняй все указания мамы.
Фотографии твои пока задерживаю, жду еще. Уже, кажется, догадался, как ты это делаешь.
[Рисунок фотоувеличителя, фотобумага под которым изогнута параболой.]
Так?
Ну, пока, твой брат Арк.
P. S. Совсем забыл. Маме писать сегодня не буду, передай привет и поцелуй ее как следует.
Жму руку, Арк.
Аркадий — брату, 21 января 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Получил твое письмо с «сомнениями». Это, брат, даже хорошо, что ты это так переживаешь. Я-то, грешник, завидую тебе — выбираешь, куда пойти: на физфак или астрофизику. Собственно говоря, куда бы ты сейчас ни пошел, везде будешь на месте (из перечисленных тобой направлений, я имею в виду). Общие основы — 1, 2 да и 3-й курс — везде будут одинаковы. Не очень советую тебе рваться так упорно на «секретный» факультет или там отделение, я думаю, это далеко не то, что ты нарисовал себе в воображении (насчет живости оного я не сомневаюсь). Это все равно, как если бы ты, желая стать хорошим теоретиком реактивного движения, поступил бы в институт, который готовит авиационных техников с уклоном в реактивное самолетостроение. Аналогия, возможно, грубоватая, но мне кажется, что я прав. Я понимаю, ты хочешь быть в первых рядах исследователей первооснов вещества — правда? Так я тебе скажу, что на этой «секретной» работе ничем подобным тебе не придется заниматься. Окончишь ты такое отделение (если) и либо поедешь в Восточную Сибирь взрывать горы, либо будешь консультантом в конструкторском бюро по использованию ВАЭ, либо будешь преподавать таким же романтически настроенным юнцам, как ты сам, основы работы с ВАЭ, и только. Конечно, велика честь учиться «там»! — о! видите, вон идет Борис С. Он учится «там»! — и девушки почтительно смотрят вслед.
Нет, тебе нужно именно либо на астрофизику, либо на такое отделение, после которого люди посылаются на научно-исследовательскую работу. Так что «не блуди»...
О моей жизни, если хочешь, прочти в письме к маме. Чем я занимаюсь сейчас «для души»? Много читаю по философии, особенно по теории познания. Любопытно было бы разработать философские выводы из теории относительности, квантовой теории и пр<очего>. Но — не хватает знаний. Контрабандой прочитал Эйнштейна и Инфельда «Эволюция физики» — могучая вещь, но много идеализма. С этим, брат, нужно быть осторожным. Кстати, любопытно, что ты знаешь о философии и по философии? Я думаю, немного. Во всяком случае, если будет время, напиши. Кроме того, напиши еще, что ты думаешь или знаешь:
1) о теории поля вообще,
2) о соотношении между электрическим, магнитным и гравитационным полем,
3) о волнах вероятности (квантовая теория).
Тема для фантастического романа: нашли способ искусственно создавать гравитационные поля — изогнутое пространство, искаженное время и пр<очее> и пр<очее>.
Возвращаю тебе твои фотографии. Молодчина ты, но мало. Давай еще. Вообще писать надо почаще. Можешь не писать о том, что тебе скучно и грустно, я это и так знаю. Пиши о работе, о теоретических вопросах, о планах на лето и пр<очее>. Ох, как я мечтаю об отпуске! Мы уж его проведем comme il faut! — или как там.
Ну, пока всё. Крепко жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 21 февраля 1950, Канск — Л.
Дорогой мой Боб!
Скотина ты, братец, вот что. Две недели задерживать письмо! Ох, взвоешь ты когда-нибудь, очутившись в моем положении, далеко от матери, брата, от жены, от всего родного, — я тогда тебе это припомню. Скажите пожалуйста, времени у него нет! Врешь, друг мой, лентяй ты, хоть и хороший парень, и умница, и брат мой — а скотина.
Со всем, о чем ты писал в рассуждении «Падения Берлина», совершенно согласен. Сегодня пойду смотреть вторую серию.
Насчет твоего будущего — дело твое, подавайся в атомщики, я тебя предупредил, там поэзии не будет — придется много страдать. А в общем — хорошее дело, окно в коммунизм и пр<очее> и т. д.
Идеалистом меня не обзывай лучше — ты, по-видимому, плохо себе представляешь, что это такое, похож на младенца, ругающегося матом. Джинсову теорию изогнутого пространства ругали не за то, что пространство у Джинса изогнуто, а за то, что выводы он сделал из этого идеалистические, предполагающие ограниченность Вселенной во времени и в трехмерном пространстве. Кроме того, тех, кто ругал, следует тоже за одно место подвесить, таких критиков на любой помойке полтора десятка наберешь — омерзительная порода современных критиков — «разрушители», критикуют направо и налево, чужих и своих, за дело и на предмет просто подзаработать, а нового, правильного ничего не создают. Нужно быть таким критиком, как Ленин, Энгельс, Маркс, Сталин, — на обломках разрушенного ими создавать, утверждать новое, стройное, совершенное. А ползучих гадиков, трусов, сволочей следовало бы к стенке ставить. Наше ЦК уже занялось кое-кем, только пока не в науке, а в других областях общественного бытия.
Очень рад за тебя — имею в виду твои пятерки. Что касается физкультуры — гм, здесь я не компетентен. Возможно, что существует категория людей, которым нравится ломать себе ребра только для того, чтобы им хлопали в ладоши, даже наверняка существует, я к ним не отношусь. Физкультура, по моему глубокому убеждению, имеет целью готовить из людей бойцов и неутомимых работников, а вовсе не калек. Может быть, я ошибаюсь, извини. Вчера присутствовал на боксерских соревнованиях (на первенство в школе) — омерзительное зрелище. То же самое можно видеть в любой пивной. Быть боксером знающим, умелым — таким, о которых писал Маяковский, — другое дело, а эти живые ветряные мельницы, лупящие друг друга по морде на потеху почтеннейшей публики, — чушь. Да и не бокс нужен совсем, а самбо, если уж на то пошло, чтобы «не боясь ни штыков, ни пуль, одному обезоруживать целый патруль».
Мечтаю об отпуске, поговорим тогда, погуляем, побузим. Этот отпуск проведем на славу, будь уверен.
Пока всё, спешу на совещание. Пиши больше, Боря, не ленись, ты ведь уже не просто младший брат, но и друг. Жалей маму, ей очень тяжело.
Жму руку, целую, твой Арк.
P. S. Поцелуй за меня мамочку, напиши, получила ли она справку.
Аркадий — брату, 13 марта 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Спасибо за письмо. Отвечаю на него через день — вчера по оказии выборов был изрядно надрамшись и не то что писать — говорить по-человечески был не в состоянии. А сейчас выпил чайник кипятку, и ничего — пишется! Очень рад за тебя — я имею в виду то, что ты, наконец, наладил с твоим Мироном <Рабиновичем> нормальные взаимоотношения. О твоем решении пойти на факультет практики — отговаривать не буду, может, так и лучше, я, откровенно говоря, не представляю себе всего этого. Как тебе понравился доклад Маленкова? Хотя ты, по своему легкомысленному отношению к политике, не читал его. Обязательно прочти.
Хочу поделиться с тобой некоторыми матерьялами своих наблюдений за местной жизнью. Вот очень любопытный диалог, имевший место на семинаре по английскому языку, на котором я присутствовал наблюдателем.
Преподаватель: Расскажите, что вам известно о герундии.
Курсант (оторопело смотрит на преподавателя): О герундии?
Преподаватель: Да, о герундии.
Курсант: Гм. (Набирает в грудь воздуху и молчит.)
Преподаватель: Ну, начинайте. Герундий...
Курсант (с таким видом, будто поднимается в атаку под пулеметным огнем): Да-да, герундий, значит, это... этот, как его... (слышен шепот подсказки) это особая часть речи в английском языке, которая стоит между существительным и глаголом.
Преподаватель: Так.
Курсант: Некоторые теоретики считают, что герундий больше существительное, чем глагол. Другие теоретики склоняются к мнению, что это больше глагол, чем существительное. (Пауза.) Можно, хотя, считать, что герундий стоит как раз посередине (испуганно смотрит на преподавателя) между глаголом и существительным. (Молчит.)
Преподаватель: Всё?
Курсант (упавшим голосом): Всё.
Преподаватель: Мало. Прискорбно. Ну, скажите, сколько форм имеет герундий?
Курсант (смело): Шесть.
Преподаватель (прикладывает ладонь к уху): Сколько?
Курсант (тише): Пять?
Преподаватель: Что?
Курсант: Четыре, конечно, четыре.
Преподаватель: Почему четыре?
Курсант: Я хотел сказать — три.
Преподаватель: Two!
Курсант (обрадованно): Да-да, две.
Преподаватель: Нет, это я вам two ставлю. В переводе на русский язык это значит двойка.
Курсант (убит).
Диалог в лучших традициях Джером Джерома. А вот несколько хохм из «выражений» нашего китайца-разговорника, капитана Ди-Фун-Тана. Он очень плохо знает русский язык, кроме того, часто путается в иероглифике. Показывают ему иероглиф «фынь» (бегемот) и спрашивают, что это такое. Отвечает: «Эта знаешь что? Весна приди, вставай, фыр-фыр-фыр на рака лети. Пытичка такой». Иероглиф (крокодил): «Эта на горе живи». Вопрос: «Так ведь он же в воде живет!» — «Ага, на гора живи, на вода мало-мало ходи, потом опять на гора ходи». Оказывается, он спутал крокодила с ящерицей. Слово «кругозор» объясняет так: «Туда смотри, сюда смотри, везде смотри — всё видна».
Много можно было бы порассказать.
Но я сейчас тороплюсь.
На днях напишу еще.
Пока целую, жму руку.
Твой Арк.
Аркадий — брату, 20 апреля 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Прости, долго не отвечал на твое «двуединое» письмо. Кстати, лентяй ты, я вижу, преизрядный — целую неделю не мог дописать письмо, скотина. Очень рад всему хорошему и искренне огорчен всем плохим, о чем ты писал. Не можешь ли прислать эту задачку, коию ты не решил на городской олимпиаде? Хочу тряхнуть стариной, попробовать, есть ли еще порох в пороховницах, или моя сабля математика уже покрылась ржавчиной лингвистики настолько, что не в состоянии разрубить — да что там разрубить, хоть поцарапать какую-нибудь математическую тушку.
У меня все благополучно, жизнь полнокровная, но однообразная. Приходится очень много работать, тем не менее удается урвать время и для своих занятий. Так я окончил и отработал набело перевод японского классика-декадента Арисима Такэо, о котором я тебе, кажется, уже писал — пьеса «Видение старого капитана». Это первая классическая японская вещь, которую я перевел от начала до конца (если не считать одной институтской курсовой работы — фантастическая средневековая новелла «Разврат змеиной натуры» (!), вещь очень пикантная, но, к сожалению, переводил я ее наспех, казенно, лишь бы с рук сбыть, и самое главное — отдельные гм... места пришлось по цензурным соображениям выбросить: средневековые японцы не стеснялись). Пьесу эту переводил я тщательно и лишний раз убедился, какие огромные трудности стоят перед японистом-переводчиком нестандартного текста... Такие выражения, которым нет совершенно эквивалентов в русском языке, сплошь да рядом встречаются там.
Далее, медленно, но верно, с упорством, достойным, несомненно, лучшего применения, читаю «Теорию отражения» Тодора Павлова, болгарского философа-марксиста, освещающую ряд любопытных вопросов теории познания.
Наконец, главная моя работа — собираю матерьялы для моих будущих «Очерков по истории японской литературы». «Собираю» — слово, возможно, неподходящее. Лучше сказать — высасываю, высасываю почти из пальца, копаясь в древних фолиантах, японских, английских и русских энциклопедиях, учебниках истории и т. д. Да, лингвисту, особенно японисту, больше чем кому-либо другому, нужна такая добродетель, как терпение.
Кстати, не помню, рекомендовал ли я тебе книгу Сафонова «Загадка жизни» — чудесная вещь, образец научно-популярной литературы высшего класса, т. е. не для дошкольников, а для людей, уже имеющих общее представление по вопросу о появлении жизни на Земле. Там дается неплохое обоснование возможности появления жизни только на планетах в одиночных системах. Гвоздь этой книги — подробно разработанная и превосходно изложенная гипотеза превращения вещества в существо. Из этой же книги можно понять, какая грызня идет сейчас по этому вопросу среди наших ученых: автор то жалуется на своих оппонентов, то приглашает читателя в свой лагерь.
Да, совсем забыл. Ведь тебе, братишка, уже семнадцать лет. До сих пор все шло хорошо, мы с мамой имеем все основания гордиться тобой, покойный отец сказал бы о тебе: «Каков лоботряс!» — это было его высшей похвалой. Желаю тебе, друг и брат мой, всего хорошего и, как говорили в старину, «исполнения желаний», ибо твои желания — желания советского парня, идущего прямой дорогой к вершинам знаний. И поменьше увлекайся выпивками. Впрочем, ты, конечно, сам знаешь меру. Пока всё. Пиши, крепко жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 19 мая 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Пишу тебе это коротенькое письмо в перерыве между занятиями. Устал страшно, ведь фактически после госэкзаменов еще не отдыхал. У меня всё в порядке, телеграмму получил, льщу себя надеждой получить плащ до начала дождей. Сейчас небо безоблачно, навозом, молоком, тухлятиной какой-то воняет повсюду. В воскресенье возьму бинокль и пистолет и побреду за город проветриться, поваляюсь на травке, постреляю. Плохо, что в нашем Кане купаться можно только месяц — в августе. Течет он с Саян, вода очень холодная.
Последствия наводнения уже ликвидированы, горсовет широко отпускает деньги пострадавшим, и бреши понемногу заделываются. Как оказалось, утонул всего один человек, и тот бухой был.
Смотрел: «Похитители велосипедов» — очень сильная картина, «Мститель из Эльдорадо», «Капитан армии свободы» — о мексиканских революционерах-бандитах, полуприключенческие вещи, «Долина гнева» — сплошная стрельба и оплеухи. Тщусь посмотреть «Женщина отправляется в путь», но всё нет времени.
Очень много я узнал нового по части вооружения. Знаешь, оказалось, что мы в свое время очень бедно фантазировали. То, о чем мы писали в наших фантастических романах, уже устарело и снимается с вооружения. Приеду — расскажу. Кстати, Б-29 отнюдь не черного, но серебристого цвета, и потом я сомневаюсь, чтобы реактивные истребители могли бы вокруг него «увиваться». Впрочем, об этом я, кажется, уже писал.
В «Литературной газете» была помещена статья о новом в учении о вирусах. Это то, о чем ты писал. Это, брат, очень интересная штука, революция в естествознании. Ведь если самозарождение продолжается и в наше время и его можно наблюдать, а может быть, и вызывать, — полное подтверждение последнего неподтвержденного тезиса материализма. Да здравствует человеческий гений! Как тебе нравится преследование во Франции Жолио-Кюри?
Пока всё. Эх, браток, скоро увидимся, гульнем, поговорим. Сдай только экзамены как следует.
Жму руку и целую, твой Арк.
Поцелуй мамочку, ведь ты, скотус, делаешь это редко, больше насчет розанчиков! Ну, шучу, не обижайся.
Аркадий — брату, 4 июня 1950, Канск — Л.
Дорогой братишка!
Давненько я тебе не писал, да, собственно, не о чем было. В субботу после занятий меня вызвали в числе других шести офицеров в горсовет «для содействия мероприятиям по благоустройству города». На сей раз «мероприятия» ограничились тем, что нужно было, чтобы миряне, «взяв в руки лопаты, шли в топь», сиречь своими силами отрыли бы вдоль одной из главных улиц канавы для стока грязи и дождевой воды. «Содействие» же по идее должно было выразиться в посильной агитации и, где эта мера воздействия не помогает, в легоньком принуждении. Делалось это примерно так. Мы входим во двор и пулей выскакиваем назад, атакованные огромными «медецинскими» кобелями. Первый входивший и последний выскакивавший, как ты сам понимаешь, занимают самое невыгодное тактическое положение. Впрочем, ущерб в таких случаях выражался обглоданной шинелью или обслюнявленным сапогом. На большее кобели не решаются. Далее мы сердито и требовательно стучим в окна. Хозяин выходит и тупо рассматривает нас из-под ладони, поставленной козырьком. Мы объясняем ему, в чем дело. Он чешется, мнется, затем выдавливает из себя: «Оно отчего ж и не покопать, только пущай соседи сперва покопают, а тогда уж и я посмотрю». Мы повышаем голоса. Хозяин смотрит на кобеля, рвущегося с цепи. Тогда один из нас вкрадчивым голосом спрашивает, не привлекался ли хозяин к уголовной ответственности в свое время и, вообще, что это за манера уклоняться от постановлений Советской власти. Так как в подавляющем большинстве население правобережного Кана уже имело в свое время знакомство с нашими карательными органами и так как насчет Советской власти у всех у них рыльце в пушку — уголовники, дерьмо, ссыльные кулаки, — то хозяин поспешно заявляет, что так вопрос ставить не стоит и что раза два взмахнуть лопатой для него ничего не составит.
Сволочье! Воспитывай таких вот мерзавцев. Пришел домой поздно, грязный (дождь превратил город в болото, подземные газы вспучили и разжидили грязь), поел картошки с луком и со сметаной, выпил молока и лег спать.
Как там у тебя подготовка к экзаменам? Здесь надеются, что ты не подкачаешь. Не волнуйся, и не паникуй, и не слишком переутомляй себя. Впрочем, ученого учить — только портить. Сам все знаешь.
А лето наступило даже в Канске. Вчера даже было немного жарко. Девки и бабы мелькают грязными голыми коленками из-под коротких крайне широких юбок образца Broadway 1924.
Ну, пока всё. Черкни мне как-нибудь.
Поцелуй мамочку.
Твой Арк.
Аркадий — брату, сентябрь–октябрь 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Письмо твое получил, спасибо. Очень рад твоему вступлению (наконец-то!) на стези «настоящей» науки. Завидую твоему посещению Пулкова. Я и не подозревал, что там до сих пор такие разрушения. Жалко, что с тобой не было ФЭДа, вот бы снимки получились! Кстати, если тебя это интересует, разрушение обсерватории видел наш батя. Он конвоировал боеприпасы на фронт и был свидетелем бомбардировки Пулкова (в частности, и обсерватории) дальнобойными пушками немцев. Помню, он рассказывал это на кухне, отогревая ноги в тазу с горячей водой, — заросший, грязный. Какое это было время!
Так насчет песни. Как я уже тебе писал, в основном all right, но! «Пусть мертвецы валяются» — за эту фразу досталось бы тебе от Аверченко. Затем, «коченеть» человеку приходится — увы! — далеко не один раз в жизни. Не веришь — спроси любого солдата. Кроме того, твое «неотразимое» «к черту!» несколько отдает дешевкой, чего никак нельзя допускать в нашем возрасте. В остальном всё в порядке. Да, еще одно. «Кровь» и «любовь» рифмуются, но этого мало. Нужно, чтобы смысл куплета хоть немного оправдывал это самое «пусть кипит любовь», а то оно повисает в воздухе. Так что, с твоего разрешения, не утверждаю и предлагаю переделать, чтобы второй куплет был достоин первого (который, кстати, требуется на бис и распевается уже многими моими коллегами). Правда, и в первом я заменил экспансивное, но крикливое «черти визжат свинцовые» на более прозаическое, но, как мне кажется, солидное «пули визжат...», в чем и прошу твоего авторского извинения.
Да, ради бога, не присылай мне английских анекдотов, которые я же тебе и рассказал.
Я живу неплохо, работаю по-прежнему в типографии — черт бы ее забрал, — но с началом учебного года приступаю к своей основной деятельности. Занялся сейчас опять проблемами познания. Страшная неразбериха царит в этой области, особенно в отношении терминологии, когда смешивают и валят в одну кучу понятия «сознание», «мышление», «мысль», «духовное» и пр<очее>. Стараюсь разобраться в этих авгиевых конюшнях. У Сталина об этом сказано очень мало, а других авторитетов я здесь не признаю, ну их к черту.
Напиши поподробнее об университете, о ребятах, о новых и старых знакомых.
Да, передай маме, чтобы она не говорила глупостей насчет денег. Мне просто нужно расплатиться с кассой взаимопомощи, а затем (с ноября) все пойдет по-старому.
Как ты относишься к моему проекту зимнего отпуска? Пиши скорее.
Жму руку и целую, твой Арк.
2. Cf1-c4
P. S. Почаще пишите, а то пока ваших писем дождешься, сдохнуть можно.
Нужно что-нибудь вроде этого.

Пусть враг в петле болтается: мертвые не кусаются.
Свидетеля на рею, золото в карман,
И красоток честно делит капитан.
Выпьем, друзья, за пленниц из далеких стран, каждый от крови пьян.

Грохочет прибой свинцовой волной,
Черный Роджер как птица вьется над головой.
Мы мчимся вперед, нас буря несет,
И ревущею пастью ада пучина нас ждет.
Аркадий — брату, 14 ноября 1950, Канск — Л.
Дорогой Боб!
Получил твое письмо, в связи с этим к тебе несколько вопросов. 1) О чем именно ты должен «доносить» в деканат? Короче, предлагают тебе работу сплетника или контрразведчика? Имей в виду, друг мой, быть шпионом, как ты выражаешься, не обязательно означает быть сплетником. Учти, пожалуйста, следующее, ты, политический недоросль: научные специалисты, на подготовку которых государство тратит огромные деньги, должны быть совершенно свободны от всяких признаков разложения морального, разложения политического, разложения идейного, сиречь, они, выражаясь газетным языком, которого так не любят в студенческой среде, должны быть идеальными людьми с точки зрения нравственной, с точки зрения преданности государственным интересам, с точки зрения преданности идее коммунизма. Если ты считаешь себя способным помочь государству в воспитании именно таких людей, а не пошленьких, гнилозубо хихикающих над всем, что у нас делается, мещан, предателей в потенциале, ты должен стать контрразведчиком, тем более что тебя нашли достойным доверия. Если нет, если ты сам никак не можешь высвободиться из мещанского болота «юношей бледных со взглядом горящим», которые «из принципа» не остановят махинации какого-нибудь гадика и из «принципиальной» неприязни к милиции не передадут ей в руки иностранного шпиона, боясь запачкать чистенькие интеллигентские ладошки, если ты такой — брось всё, университет, комсомол, ибо такой мерзавец, хлюпик, да еще с высшим образованием, да еще комсомолец или коммунист, сегодня закрывает глаза на моральное разложение товарища, завтра примет поручение шпиона (неловко будет отказать), послезавтра сам станет «чужой тенью». Я-то тебя знаю, Боб, ты наш до мозга костей, а наивности в тебе — что г... в деревенском сортире. Итак, мое мнение — делай то, что приказывает тебе партия и государство в лице вашего парторга и декана.
2) Когда ты перестанешь верить, а еще лучше — слушать, и тем более пересказывать вранье «Голоса Америки»? Надо же, американцы строят искусственный спутник Земли! Самое странное то, что автор этого вранья выбросился в припадке сумасшествия с 18-го этажа небоскреба, а умный советский парень пересказывает этот бред.
3) Откуда у тебя сведения о ракетах? Тоже из «Голоса Америки»? Это, кажется, у вас называется «быть объективным», выслушивать и ту, и другую сторону. Эх, цыплята, цыплята, расти вам еще и умнеть.
Вот всё, что я хотел спросить. Жду ответа.
Постараюсь приехать именно к концу января. Кстати, у меня есть пленка, где я сфотографирован во многих позах в полном парадном снаряжении — с шашкой и пистолетом. Правда, вышла недодержка, так что запасись контрастной бумагой.
Ну, пока всё, мой мальчик. Будь умницей.
Жму крепко руку, твой Арк.
Всё.
Поцелуй мамочку.
Да, еще одно. Почему ты не прислал очередной ход? Фотографии пришли обязательно, буду ждать с нетерпением. Рад, что ты, наконец, прочел «Остров пингвинов». Верно, хорошо? Я, брат, ее раз десять читал: «Босено, кабан изрядный, наготовим из него...» и т. д. Отыскал я одно очень сильное стихотворение на английском: «The Charge of the Light Brigade» («Атака Легкой Бригады») Теннисона. Какая силища! Вот отрывочек:

...Into the valley of Death
Rode the six hundred.
Cannon to right of them,
Cannon to left of them,
Cannon in front of them,
Volley’d and thunder’d;
Storm’d at with shot and shell,
Boldly they rode and well,
Into the jaws of Death
Into the mouth of Hell
Rode the six hundred.

Жаль, ты не знаешь как следует английского. Я это стихотворение выучил наизусть, это уже второе. Скоро приступаю к «Песне о Гайавате», затем «Ворон» По.
1951
Аркадий — брату, 29 марта 1951, Канск — Л.
Привет, Боб.
Очень долго не писал, каюсь. Но ведь и от вас ни гласа, ни послушания. Знаешь, страшно был занят, а неделю назад (пребываю в надежде, что мама не читает писем, адресованных тебе) свалился от жестокого приступа простуды. Три дня температура была t = 39–39,5°. Потом стало легче, вчера поднялся. Ты только маме не говори, а то она беспокоиться будет, мало ей и без того забот. Сейчас я уже обыкновенно здоров. Да, чтобы не забыть. Еще в Москве я проявил нашу пленку. Привидения получились неплохо, повешенный не вышел совсем — такая зверская недодержка, совершенно прозрачная пленка. Это твоя работа, ma fratêre. То, что ты снимал без меня, частью удалось. Я сверился с твоими расчетами. Мог бы написать, но ведь это очень непоказательно. Кроме того, за истекший срок я успел испортить две пленки (5000 и 2100) и проявить одну (2100). Есть очень неплохие этюды: канская улица, мой дом, я и мой друг около кучи навоза и т. д. Я уже совсем наловчился и прекрасно освоился с аппаратом. Мне подарили великолепную железную треногу, устойчивую, как Троицкий мост. Автоспуск работает прекрасно.
Как тебе нравится матч на первенство мира? Ай да Бронштейн! Молодчина, у меня на него перед началом матча были поставлены две бутылки шампанского. У нас среди офицеров ведется предварительный матч на первенство по школе. Кроме того, появилась новая болезнь — китайские шахматы. Я сел играть впервые и выиграл у довольно опытного игрока. Посмотрим. Очень оригинальные шахматы. Кто-то из наших переводит руководство по японским шахматам.
Вот, кажется, и все новости. Да, прошу всегда сообщать, когда получаете от меня деньги, а то здесь, возможно, плутуют.
Пиши скорее, друг мой. Твой брат Арк.
Боб, у тебя нет товарища-скульптора? Если есть, попроси его слепить статую Судьбы по этой модели: [рисунок]
Привет мамочке, скоро ей напишу.
Канск.
Аркадий — брату, 4 августа 1951, Канск — М.
[Строка иероглифов: «Мой дорогой Боря!»]
Наконец-то ты в Москве — факт сам по себе достаточно отрадный, чтобы отметить его хорошей выпивкой, что я не замедлю сделать в ближайшее время. Что касается твоих претензий ко мне в отношении писем, то дело в том, что я и не подозревал, что ты задержишься в Алма-Ата так долго. Значит, рабочей обстановкой ты остался неудовлетворен. Имей в виду, работать после окончания ЛГУ тебе придется, возможно, в паки худших условиях, так что не льстись на то, чтобы попасть на все готовенькое с совершенным оборудованием, с трамваями и т. д. Приучи себя к мысли, что всё придется создавать и исправлять своими руками. Изучай тщательно практическую астрономию — это там, кажется, описываются приборы и инструменты. В жизни всегда, брат, так бывает: невольно идеализируешь условия работы в тех местах, куда едешь. Это я на себе часто испытывал, так что можешь мне поверить.
Насчет письма Ефремову — идейка неплоха. Стоит попробовать — причем пройтись по адресу авторов, пишущих такие произведения-перлы научной фантастики, как «Семь цветов радуги». Да, вышла в свет новая книга: «Королевство кривых зеркал». Найди и напиши, что это за штука. Название заманчивое. Меня почему-то всегда тянуло к фантазированию в области пространственно-временных построений, неэвклидовых геометрий и пр<очего> и т. п. Может быть, эта новая фантастическая повесть имеет что-нибудь общее с такими идейками. Теперь вот что: хочешь писать — брось большие масштабы. Берись за рассказики, новеллы — это труднее, но менее противно (в чернильном смысле). Я написал один рассказик — возился долго с предварительной подготовкой — как оформить сюжет и пр<очее,> — но писать было легко. А легче и интереснее всего, пожалуй, писать пьесы. Конечно, здесь свои, особенные трудности, но мне они как-то легче даются, хотя должен тебе признаться, что ни одной пьесы я довести до конца еще не сумел.
Прочитал Драйзера «Дженни Герхардт» — очень понравилось. Хорошо чувствовал душу мужчины товарищ. Больше, кажется, ничего нового не читал — лень и тошно, голова жиром заросла, снаружи и изнутри, жир вытесняет мозг и вытекает через глаза, уши, нос и прочие дырки (хотя, кажется, это всё).
В Канске страшный холод, терпежу нет. Прямо не знаю, что за город. Все ходят, чихают, сморкаются и жалуются — жалуются на холод, дороговизну, слякоть, на соседей, на начальство, на подчиненных, на детей и жен. Только на себя никто вслух не жалуется. Боятся, бродяги.
Вот, пожалуй, всё пока. Как видишь, ничего определенного я тебе не написал. Роман писать не буду — дешевка, все равно не справимся. Письмо Ефремову — согласен. Подай проект на утверждение. Я дополню и перешлю тебе. Тогда пошлешь.
Пленку нужно. Скучно.
Жму руку, целую — твой Арк.
P. S. Смотри за мамой, не давай ей много работать. Помогай во всем.
Жду письма с нетерпением и с прискуливанием от скучишши.
Аркадий — брату, 21 сентября 1951, Канск — Л.
Mein lieber bruderchen!
Received your letter three days ago, but only to-day got up to answer. Your photos, I like them very much, though I think you’ll spend down here something more interesting. The matter is, that I better like pictures of the common life, than those of important things. Still I’m very glad to know how that famous Tichov looks. As to your scepticism towards that insufficient mechanism of your telescope towers, hark at that and secure your own health. For this does’nt make any revolution in the Soviet astronomy.
I’m very glad then, that you have tried hot potatoes — I mean your journey and all that difficulties and other stuff connected with that.
As to the apples, I’m absolutely in line with your wishes that I should have been with you when tasting them. Down here there is no single apple or other fruits, and all of us are to be satisfied with poor cucumbers and nuts. Here in Kansk now we have possess no bread enough, no meat enough, no fruits enough, only vodka — no wine — only vodka. And we are killing our sorrows in it.
Reading? Anna Seghers “The seventh cross”, “The people revolution in China”, well, you don’t blame me — “Seven colours of rainbow” — ai-ai-ai!
Now I’m finishing, my boy. Waiting for your letters and so on so forth.
Kissing mama, shaking hands with you.
Good bye.
Your always
Ark.
Аркадий — брату, 1 ноября 1951, Канск — Л.
My dear B!
Excuse my having been silent so long, but the situation down here in Kansk (I mean my personal affairs as well as the matters of my service) did not let me a damn split of time or mood to write to anybody and to you especially, because I know, that you, as well as me, don’t like sentiments, and had I written to you during this very time my letter would have been overfilled with all sorts of complaints, regrets and so on, and so forth. Besides there was nothing substantial to write about: everything in our poor and miserable life is flowing dully and endlessly, without much to change and little to love.
The state of things down here never changed since that time, but my conscious cann’t stand your silent and still hot упреки (have forgotten the word), and I decided to write to you a pair of lines. First of all about my personal life.
I’m fed well, sleeping sound, drinking little. Work much; read much — and what sort of stuff am I reading? First of all — “Systems of the Universe” by a certain Gurvitch — a splendid outline of the history of the development of the human’s views upon the Universe. Liked the book very much. Think you’ve already read it. Then reread Ostrovsky’s “Plays” — very nice, “Another Such Victory” by an American — Weaver, if I’m not mistaken — about the affairs in the USA, taken place in 1932, when MacArthur shot the veterans who had come to Washington to ask for their earned money. What else? In Japaneze — “[название иероглифами]” — “Don Juan in the Hell” by Kikuchikan, “[название иероглифами]” — “Before and after the Death” by Arisima Takeo. In English: reread “The War of the Worlds” by Wells, “Pickwick’s Club” by Dickens and so on. That’s all, I suppose.
The second — my service. Here there is very little to say about — service is service. Very much of work, indeed. Now I’m storming over the heads of my poor pupils and pressing out of them the last drop of oil. They are becoming thinner and thinner just upon one’s eyes, but even can’nt complain — they are too frightened to move a finger against me. I am killing every spot of protest in the begetting.
Now, here I’m finishing. You write more often than you have been before, I need letters from mama and you badly, because by some reasons you don’t need to know now I’m too lonely now. So, don’t forget your poor brother.
I’ll probably come to Leningrad about 24th of January 1952, and then we shall be gay and happy for a while.
Here is the End.
Kiss you and mama.
Your Ark.
1952
Аркадий — брату, 19 мая 1952, Канск — Л.
My dear Bob!
Excuse me for my having been silent so long a while. But you — I mean you personally and mammy — were equally attentive towards me, and on your part it is much worse than on mine, because you are two and I am alone. You should write more often, otherwise till my next leave you will forget me. So I hope that you — you and ma — will respond my lamentations and be kind enough to send me at least one letter a week.
As to my life, it is as usual miserable and poor, as one of my best friends likes to say. I am terribly tired and exhausted and have no time to rest. I say “have no time to rest”, but that doesn’t mean that I overwork myself. True, I work much, but in some kind of normal situation (in respect of my family relations, flat) I would be able to enjoy all the pleasures of free time. Still the normal conditions of life don’t exist for me, and I, to get rid of loneliness, thoughts and so on, am compelled to leave my home and go to friends and she-friends, spend time in the most silly way.
Still my lamentations are not to touch you, because all that is mixed up with more serious business. For instance, I go on with writing a book, have invented a new theme, read an excellent thing — “The Birth of Worlds”. Now I know all the present theories of cosmogony. By the way, I can not comprehend, why Fesenko got “Laureat Сталинской премии”, if his theory is wrong and the Shmidt theory is acknowledged the only true? You, astronomers, are rather illogical, I should say.
After all I may insist upon saying, that I live all right. But I’m too lonely, Bob, too lonesome.
Excuse my mistakes.
Best regards to ma and all of ours. Kiss and shake hand.
Your Ark.
Аркадий — брату, октябрь 1952, Петропавловск-Камчатский — Л.
Дорогой мой Бэмби!
Вот и нашей семье пришлось забраться в страну чудес и удивительного, ставшего буднями. Ибо Камчатка — это гораздо более странное и интересное, чем Курильские острова и Сахалин, взятые вместе. Здесь медведи бродят в полутора десятках километров от города, в изобилии растут грибы и ягоды, в речках шириной в метр водятся рыбы, не умещающиеся в них поперек; из утреннего тумана вырастают снежные вершины, неделями бушуют катаклизмические ливни, гигантские красные муравьи охотятся за кузнечиками.
Есть очень много, что хотелось бы рассказать тебе, но придется отложить до встречи. Пока скажу, что насобачился стрелять из пистолета неплохо, и за тридцать метров противник от меня не уйдет. Остальное потом, когда будем разговаривать. Как я мечтаю об этом времени! А до него еще 700 дней. Впрочем, может быть, увидимся раньше. Боря, заклинаю тебя, береги маму. Ты, сосунок, не знаешь, что она значит для нас, но, клянусь чем угодно, я тебе никогда в жизни не прощу, если с ней что-либо случится. Господи, как я вас обоих люблю, если бы вы только знали. Это, вероятно, еврейская кровь. Помнишь, у Куприна в «Гамбринусе» Сашка говорит: «Что поделаешь, мы, евреи, любим родственников». Впрочем, это всё сантименты.
Обдумываю повесть о Тарзане — новом, другом, настоящем звере — жестоком, хитром, мстительном: назову его Румата — каково? «Берег Горячих Туманов» меня не удовлетворяет, придется много переделывать, вплоть до изменения фабулы. Есть еще кое-какие идейки, но очень смутные. Приходится также во многом менять пьесу «Товарищи офицеры». Это о литературной деятельности.
Пьют здесь много, но однообразно: коньяк, перцовка и спирт. Женщины глушат шампанское.

Всегда готов я, братцы, пить
Стаканом спирт разбавленный.
Стаканом пить, водой запить
Разбавленный!
За то с Камчатки все бегут,
Иль на Камчатке прямо мрут,
Что пьют, стаканом в глотку льют
Разбавленный!

Наблюдаю, записываю, слушаю. Все ново, интересно. А жизнь здесь трудновата, надо прямо сказать. Ну, что поделаешь. Служить надо. Бэмби, на каком курсе ты будешь в сентябре 1954 года? Может, уже кончишь? Во всяком случае, жди меня. И еще раз: береги маму. Вот пока всё. Крепко целую, брат мой. Твой brother Ark.
Аркадий — брату, 24 октября 1952, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, мой мальчик!
Получил (наконец-то!) письма и от тебя. Возблагодарил судьбу, что я у матери не один. Хочу, чтобы ты писал часто, как можно чаще, а то я уже начал подозревать, что ты меня забываешь. Ну, это сентименты, перейдем к делу.
Первый вопрос — о лете. Вы, вероятно, уже получили мое письмо, где я с достаточной убедительностью доказал вам, что Камчатка вообще — не Петергоф и на электричке до нее не дотянешь, а то место, где я нахожусь, в частности, труднодоступно и для тех, кто добрался (таки) до Камчатки. Так что, как это ни печально, придется дожидаться весны или лета 1954 года. Второй вопрос — о связи между нами. Это, брат, целая проблема. По приезде я объясню, какая здесь создана сложная обстановка для военнослужащих в этом смысле, пока же придется удовлетвориться тем, что есть: я могу вам посылать телеграммы, деньги, мои письма будут доходить до вас через десяток дней; вы можете адресоваться ко мне только на в<оинскую>/ч<асть> 25324, телеграммы до меня не доходят, письма ваши идут ко мне месяц. Изменить здесь пока ничего нельзя. Считаю, что с этими вопросами покончено. Да, авиапочтой — не посылайте. Но неплохо, если будете слать заказными. Письма и телеграммы на почтамте — для меня за семью печатями. Вероятно, скоро вернутся к вам.
Помнишь, в последней посылке в Канск ты послал мне две аглицких книжонки Киплинга. Одна из них — о традициях британского флота — чушь, хотя стихи там хорошие. А вот другая, «Stalky & Co» — чудесная вещица. Прочитал ее трижды, теперь перевожу, к Новому году думаю закончить. Как-то мы с тобой в Ленинграде фантазировали о том, как бы проснуться году в 39-м, обладая всеми знаниями и опытом сегодняшнего дня. Так вот, в этой книжке описываются похождения трех школьников — учеников колледжа, у этих друзей совершенно взрослый склад ума (не опыт, не знания, а именно склад ума). Рассказывать неинтересно, привезу перевод — прочтешь. Из-за этой книги я даже забросил начатый было перевод «Сына Тарзана». Впрочем, и он от нас не уйдет. Забавляюсь я также и чтением Диккенса — услаждаю себя «Пиквикским клубом» в оригинале. Ты себе и представить не можешь, сколько теряется в переводе! Что касается японского, то — увы! — забываю понемногу: нет матерьялов. Я уже писал маме насчет словарей, прошу тебя помочь ей и срочно выслать на в<оинскую>/ч<асть> 25324 заказной бандеролью. Много читаю, а писать пока бросил, нужно о многом подумать. В частности, придется, вероятно, перестроить сюжет «Берега Горячих Туманов». Кстати, недавно я где-то прочел о новой теории происхождения залежей радиоактивных руд. По этой теории наибольшее их количество должно оказаться на Меркурии. Напиши мне о своих взглядах на это дело.
Меня продолжает привлекать и «тарзанья» тема. Идея — Тарзан островов Южных Морей. Подобрал имена — Румата и Ю́мэ — остается изобрести сюжет и писать. Есть и еще кое-какие мыслишки, иногда просто заманчивые заголовки и отдельные кадры. Но здесь я боюсь пойти по дорожке незабвенного кадета Биглера. Стихи не пишутся. Да, о стихах. Пиратская песня пулковского героя мне понравилась, хотя мне слишком что-то бьют в нос «пенные бокалы», «искристый огонь», «усталые глаза». Может быть, старею? Что касается ВАМПИР'а, то предложение с удовольствием принимаю. Правда, не совсем понятно, почему ты считаешь, что я «подхожу, как никто из вас»? Это, брат, ошибка. Ты вообще все еще смотришь на меня, как на «большого брата» благословенных времен, когда тебе было десять лет и ты ловил каждое мое слово с восторженно раскрытым ртом. Не те времена, Бэмби, ты вырос, а я постарел, отупел немного. Пришло время мне смотреть на тебя с надеждой и восхищением. Конечно, я сделаю my best, но много от меня не жди. Только присылай мне фото, и побольше притом.
Прочел ли ты «Поджигатели» и «Заговорщики»? Если нет — обязательно прочти. Это сила. Кроме того, это совершенно новый стиль в литературе — публицистическая беллетристика. I would call it. Вообще мне хотелось бы, чтобы ты сообщал мне, что читаешь. А если хочешь увидеть мощу в историческом романе — прочитай «Георгий Саакадзе», только вначале прочти преди- или послесловие. С историческими книгами всегда нужно так, а то ни черта не поймешь.
 «Смир-р-рна-а!» и «Ширинги», так восхитившие тебя, мне надоели до ума решения. Но если бы ты знал, что я здесь видел... ничего, ничего, молчание. Очень много нового, и при всем этом часто приходится делать вид, что с этим ты давно знаком. Из чудес природы новым для меня было: восхождение на вулкан (вулкан, конечно, а не восхождение, хотя оно само по себе тоже для меня в новинку), погода, которая меняется буквально каждые четверть часа, моря грязи, в которых застревают даже танки, ветер, от которого ползешь на четвереньках, землетрясения (небольшие, правда) и все такое прочее в том же духе.
Пишу, сидя в кабинете. Около ходит Питер, он же мой начальник майор Галдин, он же мой сожитель и товарищ. Ходит и бубнит (уже второй месяц), чтобы я развесил по стенам плакаты и макеты по разведке. Я ему принес новые (за август) номера «Крокодила», и он успокоился. Пожалуй, плакаты подождут до Нового года, а там видно будет.
Вот пока всё. Крепко жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 10 ноября 1952, Петропавловск-Камчатский — Л.
Only for Boris.
Dear Bob!
In this letter I have described to you and mammy the earthquake. Of course, this thing did not hurt us, and we even did not know the real consequences of the adventure. But now we know here that what has happened is terrible. A tremendous calamity came over the whole coast-line of our Far-East. Thousands of people perished. Dozens of thousands are now deprived not only of their homes but of their clothing too. Newspapers do not tell anything. My luck is that I live in the depth of the land and on the highland. The character of the calamity, I can hint you, is described in «Звездные корабли» — the place, where some professor was on a board the ship somewhere in the Southern Seas. Don’t tell mammy of that. As to me — I am absolutely safe. Never worry about me.
Your Ark.
Аркадий — брату, начало декабря 1952, Петропавловск-Камчатский — Л.
Мой дорогой Боб!
Получил твое письмо, вернее — все ваши письма, которые вы когда-либо посылали на Камчатку. Фото твое с вынужденной подписью очень хорошо — славно ты вышел. Прочел твои возражения за № ... от ... на мои возражения за № ... от ... «и горькая улыбка искривила его бледные губы». Если ты воображаешь, что хочешь встретиться со мной больше, чем я с тобой, то ты ошибаешься как никогда в жизни. И все-таки послушайся меня, а не «очевидцев», которые, как я вижу, понимают в Камчатке столько же, сколько я... скажем, в изготовлении ароматных грибов (забыл, как они называются). Если это они (т. е. очевидцы, а не грибы) напели тебе о креветках, лоуавоу... в общем, камчадалках, гейзерах и т. д. и т. п., а также об обилии жратвы и вина, то ты обо... их и не давай вытираться, пока не признаются в том, что соврали. Ничего подобного здесь нет. Есть суровая, подчас страшная природа, не лишенная, конечно, известной красоты, есть в неограниченных количествах консервированное мясо, консервированная рыба, спирт, коньяк, ну, и хлеб, конечно. Вот и всё. Никаких вин, никаких креветок, никаких гейзеров, эйзеров, но много Рабиновичей — это да, их почему-то всех посылают сюда. Может быть, будет новая Еврейская Полуавтономная область? Так вот, вопрос о вашей поездке сюда решен отрицательно и бесповоротно. Об этом больше не будем. Я приеду в начале 54-го года, и с этим следует мириться. Думаю, что, работая над дипломом, ты оставишь денек в неделю для меня, и то это будет для меня большая радость. А может быть, мы еще с тобой раскурочим какого-либо американца или англичанина — это было бы очень эффектно в дипломной работе: «Б. Н. Стругацкий походя нокаутировал Эддингтона», или там Ресселя, или как их там. В этом (к сожалению, только в этом) я тебе мог бы даже помочь.
Я не писал так долго потому, что был в командировке — самой интересной и богатой впечатлениями в моей жизни. Я был на острове Сюмусю (или Шумшу — ищи у южной оконечности Камчатки). Что я там видел, делал и пережил — писать пока не могу. Скажу только, что побывал в районе, где бедствие, о котором я тебе писал, дало себя знать особенно сильно.

Черный остров Сюмусю,
Остров ветра Сюмусю.
В скалы-стены Сюмусю
Бьет волною океан.

Тот, кто был на Сюмусю,
Был в ту ночь на Сюмусю,
Помнит, как на Сюмусю
Шел в атаку океан,

Как на пирсы Сюмусю,
И на доты Сюмусю,
И на крыши Сюмусю
С ревом рухнул океан;

Как в лощинах Сюмусю,
И в траншеях Сюмусю —
В голых сопках Сюмусю
Бесновался океан.

А наутро, Сюмусю,
К стенам-скалам Сюмусю
Много трупов, Сюмусю,
Вынес Тихий океан.

Черный остров Сюмусю,
Остров страха Сюмусю.
Кто живет на Сюмусю —
Тот глядит на океан.

Эти вирши сплел я под впечатлением виденного и слышанного. Не знаю, как с литературной точки зрения, но с точки зрения фактов — всё правильно.
Обратно ехал на тральщике (туда — летел) и попал в одиннадцатибалльный шторм. Боря, шторм — это не переживание. Это сплошной бред пополам с блевотиной и бессонницей. Ты вцепился в стойку бомбосбрасывателя на корме (чтобы не блевать в каюте — там и так ступить некуда) и тупо глядишь, как накатывается исполинская тяжелая тошнотворного вида волна. Дз-з-з! Тральщик взлетает на ее гребень и наклоняется так, что твой нос оказывается в двух сантиметрах от воды. Желудок обрывается в ноги. Ж-жах! Тральщик проваливается вниз, желудок стремительно летит к горлу. Г-ык!

Фу, аж вспомнить тошно. Но все проходит, transit, так сказать.
Теперь я дома и с наслаждением ем картошку и пью сладкий чай.
Боб, пиши чаще, мой дружок. Я очень люблю твои письма. Чаще, больше, подробней.
Да, непременно прочитай «Тетрадь, найденную в Сунчоне» Романа Кима. Это вещь! Она сейчас издана отдельной книгой.
Засим крепко целую тебя, жму руку, твой Арк.
Аркадий — брату, 10 декабря 1952, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боб!
Пишу тебе, придя немного в себя после достопамятной экскурсии на Остров Страха и, соответственно, обретя способность интересоваться чем-либо помимо собственной жизни, способность, обычно мне, я бы сказал, присущую. Кстати, покинул я остров в ночь на 29-е, а 6-го катастрофа повторилась, хотя и в меньших масштабах. «Кто живет на Сюмусю, тот глядит на океан», поэтому на этот раз обошлось безо всяких жертв. Ну, вспоминать об этих вещах мне пока очень неприятно, поэтому поговорим о более интересном.
Прежде всего меня заинтересовали твои возражения по поводу «БГТ». В связи с этим смею задать пару-другую вопросов. Во-первых, писал ты, что вода на Венере исчезла, когда солнце жарило раз в сто сильнее, чем прежде. Любопытен я знать, когда это могло быть и существовала ли тогда сама Венера. Второе: ежели нет на Венере воды, что же представляет собой облачный покров, ее (Венеру) покрывающий? Третье: ежели (опять же) нет на Венере воды, то лепо ли полагать ее (Венеру) обитаемой даже репейниками и муравьями, ибо известно, что жизнь вообще-то зиждется на воде и белках? Четвертое: почему надо считать, что небо на Венере должно выглядеть черным при красных сумерках? (Хотя бедному Аиду хватило бы и черных сумерек при белом небе.) Все это мне подробно пропиши, ибо хотя название «Страна Багровых Туч» очень мне нравится, но изменение моей концепции Венеры влечет за собой весьма сугубые последствия, в частности изменение или даже вообще усекновение мест в моей повести, кои мне дались с трудом и мнятся вельми эффектными. Вот что я имел по поводу «Опровержения ОГТ», или «АнтиОГТ».
Далее, очень жду твоего ответа о происхождении (или появлении) радиоактивных элементов на планетах. Затем — такое дело: нужно мне, мой друг, для моих рассуждений знать подробно свойства H22O и H32O: t замерзания, кипения, удельный вес, цвет, запах, вкус, а также особо отличительные свойства — ядовитость, способность взвешиваться в воздухе, взаимодействия с другими веществами и т. д. Вот пока все вопросы, связанные с моей литературной деятельностью, а также с моими претензиями быть «в курсе».
Что у меня? Собственно, ничего, о чем стоило бы писать. Назначен я расследовать пропажу старых портянок и поношенных конских сбруй, всего на сумму 12 000 руб., каковая сумма в зависимости от результатов моего расследования может быть пришита либо одному, либо сразу трем мирянам. Дело пакостное, настроение соответствующее, ни черта понять не могу в этой навозной куче потрепанных и засаленных накладных и актов, но приходится делать вид знающий и скептический — иначе вокруг пальца обведут. Впрочем, идиотов здесь отнюдь не меньше, чем в любом другом месте, надеюсь, что не буду глупейшим и безграмотнейшим из них. А пьяницы! И у всех язва желудка, либо порок почек, или там камни в сердце — хрен их знает, все ноют и хватаются то за твои полы, то за различные части своего тела.
Читаю относительно мало и бестолково. Перевожу сейчас еще меньше в связи с портяночно-сбруйным делом. Как-то субботу и воскресенье (до утра понедельника) ухаживал за одной мадам (исключительно в целях обзаведения почтовым ящиком), соглашался с ее глубокомыслием и вежливо наслаждался ее игривостью, но потом она вдруг сразу показалась до такой степени дурой, что на полуслове ушел и всю дорогу дивился, каким дураком надо было быть, чтобы... Впрочем, это скорее «мысли в себе», чем письмо «для тебя». Ты, однако, не особенно позволяй девкам одевать на тебя хомут. Ну их к черту. Мать пишет, что ты пока держишься молодцом. Продолжай в том же духе. А я уж пока лучше обойдусь своим старым адресом.
Да, советую нажать насчет аспирантуры. Всякое дело само по себе не плохо, но аспирантура особенно хороша по многим причинам, хотя бы потому, что ты тогда останешься дома. А этого мне очень хотелось бы, тоже по многим причинам. Кроме того, подумай о вступлении в партию. Не сейчас еще, конечно, а через год-два, активнее участвуй в общественных мероприятиях, читай всякие там лекции, доклады, а также все, что понадобится впредь, не стесняйся и не пренебрегай этим — хорошая закалка для самого себя, не говоря уже о «сеянии разумного, доброго, вечного».
Маме скажи, чтобы позволила тебе купить книги, которые тебе там нужно. Пока всё.
Крепко жму руку, твой Арк.
P. S. Да, забыл спросить. Почему твой этот Борис Громов избрал для исследования г... такое место, как Петергофские озера? Мало других луж, что ли?
1953
Аркадий — брату, 17 января 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Дорогой Бэмби!
Прежде всего передай мамочке, что я жив и здоров, поскольку, как я могу об этом судить, таковые сведения паки всего ее беспокоют. Жизнь идет по заведенному порядку, никакие происшествия в нее не вклиниваются, ем, пью, сплю, немножко работаю, в общем веду, вернее, влачу такое существование, какое только можно пожелать лучшему другу, если он страдает водянкой. Ну-с, прежде всего об организации «Джойнт». Я многого ожидал (по тем сведениям, какими располагал до этого) от этих засранцев, но такие преступления — выше всяких ожиданий. <...> Гадость всего этого усугубляется еще и тем обстоятельством, что они не только опозорили славные имена Маркса, Кагановича, Свердлова, но еще и ударили по нам, сыновьям своего отца. <...>
Когда же это кончится? Зубами бы загрыз мерзавцев, клянусь тем, что у меня еще осталось от чести. Учти, пишется это не для цензуры, а от щирого сердца, ибо империализм сейчас страшно мне, лично мне мешает. Так хотелось бы быть штатским, сидеть с вами за одним столом, ложиться спать и знать, что завтра увижу вас снова! Старая песня, верно? Представляю себе, как она вам надоела...
У нас все спокойно, землетрясений нет, вулканы дымят своеобычно. Вчера с легким сердцем упился (впервые в этом году), сейчас малость гудит головушка молодецкая. Кстати (или не кстати), чувствую все большую тягу к реализму. Может быть, возраст? Фантастику писать не хочется. Написал пьесу «Судьба переводчика» — черт его знает, может быть, неплохо? Сюжет один и тот же, любовь (несчастная), даль земноводная и трико с начесом (это от моих комиссий в А<дминистративно-> Х<озяйственной> Ч<асти>). А все-таки «Страна Багровых Туч» очень привлекает — но не хочу писать крупных вещей. Задумал серию рассказов «Там, где необычное сталкивается с несбыточным» или еще как-нибудь ее назвать. На это дело натолкнуло меня одно происшествие на Камчатке. Странное, полууголовное, полуфантастическое дело. Кроме того, я сейчас слишком много знаю, чтобы молчать. Да, кстати, можешь хвастануть перед своими приятелями: напалм — это не просто конденсированный бензин, а NaPAlMg + высокооктановая, под большим давлением добавленная нефть. Ась? Сугубо секретно: слыхал о радиоактивных О<травляющих> В<еществах>? Вот тебе: S + Se + As ← α, β. Вроде иприта, только поражает не молекулами, а α-, β-излучением. Гы! Говорят, очень гнусная вещь.
Ну, пока всё.
Крепко вас целую, дорогие мои, ваш Арк.
Аркадий — матери и брату, 28 января 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Дорогая мамочка!
Только что получил от тебя сразу два письма (3.01 и 5.01), а также и письмо от Фани <Литвинчева>. Очень большое тебе спасибо, твои письма меня всегда вздергивают на «соответствующую (принципиальную, притом) высоту», но все же я имею к тебе большую претензию. Рад был узнать, что аттестат ты уже оформила и получение денег уже никогда больше не будет зависеть ни от моих капризов, ни от капризов погоды (здесь это возможно). Но ведь деньги я посылаю не для того, чтобы ты держала их на книжке в ожидании грядущих пиршеств. Я хотел, чтобы это хоть немного облегчило твою жизнь, хоть немного оторвало бы тебя от забот о лишней копейке. Мамуля, родная моя, прошу тебя, не устраивай ты этих дурацких денежных резервов, совершенно бессмысленных и никому не нужных. Сбережение денег может оправдать себя только в том случае, если ты истратишь их на порядочный летний отдых, а копить их, чтобы потом проесть и пропить вместе со мной, — совершенно неразумно. Что касается меня, то в денежном отношении у меня все хорошо, и об этом не изволь беспокоиться. А когда я приеду в отпуск, будь уверена, у меня найдется на что пошиковать. Вот то-то и оно-то. И давай больше к этому вопросу не возвращаться.
Теперь касательно мужа твоей приятельницы. Единственный населенный пункт на Камчатке, носящий имя Кирова (насколько знаю я и местные старожилы), располагается на западном побережье, т. е. на берегу Охотского моря. Никаким бедствиям он не подвергался, как и все западное побережье. Писем же от него нет потому, что сообщение туда и по морю, и по суше очень нерегулярное, особенно сейчас, так что в этом отношении пусть твоя приятельница не беспокоится, даже если письма не придут еще месяца два: сейчас сообщение с ними только на собаках, да и то — скалы, заносы, тайга, незамерзающие болота, а в море — сильные штормы (бр-р-р! как вспомню — всего наизнанку выворачивает).
Ох, и задувает же вьюга! Ползаем от дома до работы почти на четвереньках, каждый войдет в кабинет, весь в снегу, как снежная баба, мокрый, пар столбом, снимет шапку, трахнет ее об колено и обязательно скажет: «...... ммать! Вот это дует...» Я опять малость простыл, появился на затылке еще один чирей, очень противно и болезненно, но безопасно. Пожалуй, на днях смотаюсь в санчасть, сделаю переливание крови.
Читаю сейчас «American Notes» Диккенса, ржу, разумеется, чем и привожу в восхищение приятелей. Много занимаюсь, но немножко не по специальности, которую, кстати, и думаю тайно сменить годика через полтора, раз уж мне суждено быть кадровиком по гроб жизни.
Мамочка, будет время — сходи в «Военную книгу» где-то на Невском, спроси «Военный англо-русский» словарь, да и еще раз поищи «Англо-русский» Мюллера, на 60 000 слов. Очень нужно, ей-богу. Кроме того, не откажусь от любой книги на японском языке, а также и на английском (у меня уже есть «Пиквикский клуб» и «Трое в лодке», так что это не нужно) — желательно не очень толстые, чтобы подешевле и покупка и пересылка.
Пиши теперь по новому адресу, на 65-ю школу, не забудь. Это будет и быстрее, и вернее, и при случае телеграмму сможешь дать.
Вот и всё. Крепко целую тебя, родненькая моя, твой Арк.
P. S. Привет всем, кто пил за меня в Новый Год.
Да, совсем забыл — как представителя реденькой у нас беспартийной массы меня выдвинули в какую-то важную избирательную комиссию. Какую — сам еще не знаю.

Здравствуй, Борька!
Целая простыня еще остается свободной, так что можно заодно черкнуть и тебе. Ну-с, разберем мою жизнь по пунктикам.
1) в области служебной — как по маслу,
2) в области общественной — член какой-то избирательной комиссии со стороны беспартийных («какой-то» — потому что избрали меня заочно и ничего толком не сообщили), руководитель кружка партийного просвещения, неофициальный авторитет по вопросам естественных и социальных наук,
3) в области литературной — гнусненько. Во-первых, мало времени, во-вторых, чего-то все-таки нехвата. Кажется, стройного плана изложения. Есть идеи, беспорядочно набросанные «красивые места», вот и всё. Любая попытка писать на реалистическую тему заканчивается сентиментальным или квасно-патриотическим тупиком. Одно утешение — переводы,
4) в области финансовой — никогда в жизни еще деньги мне не были так НЕ нужны, как сейчас, так что все хорошо,
5) в области познавательной — изучаю зарубежные фальсификации марксизма, а также ряд других, куда более интересных и соответствующих нашему с тобой... гм... темпераменту? — в общем, кругу интересов,
6) в области гигиенической — борюсь с чирьем, каковая борьба особенно неудобна ввиду расположения оного — на затылке. Тем не менее в баню хожу каждую субботу (!!!). Кроме того, еженедельно (the weather permitting) совершаю марши в 6 км туда и обратно (куда и откуда — вопрос другой). Это противогеморройное средство,
7) в области семейной — развожусь понемножку. За вычетом легких амуров с местным населением (увы! не с аборигенами — никакой экзотики), живу как предписывает евангелие от Матфея, и даже паки — не токмо жены ближнего своего, но и своей собственной не желаю,
8) в области упований (об упоениях см. ниже) — встретимся, по-видимому, не раньше, чем через год (а ведь так недавно было полтора!) — впереди весна, лето, осень, и в середине зимы, этак числу к 15 генваря 1954 года я буду с вами — других надежд не моги иметь,
9) в области spirits (восходит к слову «спиритуальный», о «спиртовой» см. ниже) — неплохо, гораздо лучше, чем в Канске. Вообще это все вранье относительно того, что люди здесь опускаются, падают духом и пр<очее>,
10) наконец, в области спиртоводочной — норма. Лепо и истово выпиваю по субботам и воскресеньям мои 400 г спирта (тс!) и литр бражки, пою очень серьезно «Посея́ла огуро́чки», а также «Когда б имел златые горы». Кстати, твоя «Отелло, мавр венецианский» привела в восторг многих, а многих еще приведет. Пиши побольше песен, да и вообще писем.
Се моя жизнь. Desu. [Иероглифы] Here's my life. Das ist mein жизнь в общем.

Неделю назад была прекрасная погода, и я видел самое, пожалуй, красивое зрелище в моей жизни. Схематически можно изобразить так: [рисунок]
Стоял, вспоминал, и слезы мерзли на моих ресницах (впрочем, слезы от холода — в очках очень мерзнут глаза).
Крепко тебя целую, мой друг,
твой Арк.
Пиши больше и чаще.
Аркадий — матери и брату, 23 февраля 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Приветствую вас, дорогие мои!
Обыкновенно писал вам в воскресенье, но вчера я был занят разными делишками, связанными с моим пребыванием в окружной комиссии, поэтому приходится писать сегодня. Откровенно говоря, писать лень. Я не выспался, да еще слегка упит сейчас, ко всему этому прибавить еще полное отсутствие новостей, так что композировать очень трудно. Но с божьей помощью попытаемся, тем паче что вельми хочется поговорить с вами.
Ну-с, во-первых, сегодня мой праздник, тридцать пять лет моей армии, и я намерен хорошенько отметить эту дату. Встали сегодня в 9 часов от голода, хотя спать хотелось ужасно. Осушили то, что осталось со вчерашнего дня, подбодрились, сейчас собрались в город, пишем письма. В городе сегодня будет много нашего брата, веселого, шумного, «обходительного» — спасайтесь, бабочки! Прячьте свою невинность невинные, идите жадно навстречу греху виноватые! Сегодня — день веселых проделок и открытых карманов.
A propos: мои карманы открыты, но напрасно жадная ручка шарила бы в них — почет Торричелли! Кроме табачных крошек, там ничего нет, даже воздуха (во всяком случае, свежего). Это, конечно, не значит, что я вообще без денег. Кстати, опять приходится поднимать вопрос о деньгах. Ужасно развеселило меня твое выражение: «твои, с таким трудом заработанные деньги», ей-пра. Воистину, велики труды мои! Ох, надоело о деньгах.
Пишешь, что заходила Инкина <Шершовой> подруга — не знаю такой, а может быть, знал, да забыл. И ну их к чертям. О моем браке сейчас напоминаешь мне только ты. Я-то считаю себя холостяком, причем холостяком закоренелым. Гр-р-р!
Не тем голова занята. Сейчас особенно много всяких интересных вещей, некогда этой ерундой заниматься. Вспоминаю о бабах только во сне и по воскресеньям, хотя скоромные разговоры у нас всякий день за едой — что поделаешь, здоровые, сильные ребята, практики волею судеб лишены, вот и теоретизируют, бедняги. Я, конечно, на высоте, всегда забиваю всех сведениями анатомического, физиологического и гигиенического характера, о чем, кстати, понятия не имею.

Борьке.
Поздравляю с окончанием сессии, молодчина, братушка.
«Отец, устами меня поздравляющий, но с сомнением на мое окончание взирающий, так сказал...» («Гензи моногатари» Мурасаки Сикибу, пер. Конрада.) Нет, право, молодчина. Ужасно тебе завидую. Об учительстве и думать не моги, такое назначение всегда можно обжаловать, ma chêre. Об этом подробнее при встрече. А насчет встречи — буду через год, раньше не выйдет. Кончишь 7-й семестр, тут я и приеду. И довольно об этом. Мне, брат, тяжелее, чем тебе, говорить, а паки — думать об этом.
Пишем помалу, переводим тож. Пожалуй, посылать тебе переводы не стану — приеду, почитаем. План моей литературной деятельности (на 1953 год):
1. «Страна Горячих Туч» — повесть,
2. «Румата и Ю́мэ» — повесть,
3. «Разведчик» — повесть,
4. «Каждый умирает по-своему» («Без морали») — пьеса.
«Страну» начал бы уже давно, но ты не отличаешься внимательностью: где сведения о H22O и H32O? Кроме того, мне нужно знать, намного ли выше была температура в области прото-Венеры температуры в области прото-Земли в критический для H2 момент? И еще, возможен ли H42? А идея крепнет и развивается. «Хиус versus Линда» все-таки имеет быть.
Насчет «Румата» — пока еще только наброски. Получается что-то похоже на «Сына Тарзана» — но все равно, буду писать.
«Разведчик» — вот это для печати. Есть всё, фабула (до тонкостей разработанная), «сильные» места — да я тебе эту историю как-то рассказывал, история агентурного разведчика-профессионала, его работы в Германии во время войны и участие в народно-освободительном движении после войны, его любовь к одной мертвой и одной изменившей и т. д. Это пойдет легко, откладываю на последнюю очередь.
«Без морали» уже, собственно, написано. Но этот вариант нужно еще пересмотреть. Пожалуй, придется кое-что включить, кое-что вычеркнуть. Слишком грубо и похабно написаны отдельные места (писал, кстати, вельми пьяным).
Теперь еще один вопрос — опять о «белом пятне»: известны ли свойства волн промежутка между ультракороткими (радио) и инфракрасными? Если известны, то каковы? Что является их генератором?
Вот и всё, что имею сообщить.
Да, ввиду того что новый адресат внезапно собрался уезжать, пишите мне на войсковую часть, по старому адресу. Бандероль получил, огромное вам спасибо. Без него я был, как без рук.
Всё.
Крепко целую, жму руку, ваш Арк.
Аркадий — брату, 5 марта 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боря!
Получил твое письмо — первое после долгого перерыва. Ну что ж, хочешь мужского разговора — давай поговорим. Прежде всего — о моих литературных талантах. Очень уж ты их преувеличиваешь. Конечно, теоретически можно себе представить этакий научно-фантастический вариант «Далеко от Москвы», где вместо начальника строительства будет военно-административный диктатор Советских районов Венеры, вместо Адуна — Берег Багровых Туч, вместо Тайсина — нефтеносного острова — «Урановая Голконда», вместо нефтепровода — что-нибудь, добывающее уран и отправляющее его на Землю. Это — теоретически. Четыре раза пытался я начать такую книгу, написал уже целых полторы главы — это если считать только основательные попытки. И каждый раз я спотыкался и в отчаянии бросал перо. Дело не в том, что у меня не хватает фантазии представить себе адские условия работы или создать два-три конфликта, определяющих сюжетную линию. Все это есть — в планах, набросках и т. д. Дело и не в том, что я не могу себе представить людей в таких условиях, их быт, нравы, выпивки, мелкие ссоры и большие радости — слава богу, хоть в этом ты не ошибся, мне просто было бы достаточно описать людей, окружающих меня сейчас. Дело гораздо глубже и проще — я совершенно не подготовлен технически, не имею ни малейшего представления о возможных формах производства или там добычи урана, о возможных организационных формах не только такого фантастического, но даже и обычного предприятия, о том, чем роль инженера отличается от роли мастера или техника, и т. д. и т. п. Моя полная неграмотность в этой области жизни лишила меня способности дать фон всем моим большим и маленьким конфликтам, и они, несчастные, беспомощно повисли в пустоте. Вот почему приходится признать полное поражение на фронте «Б. Б. Т.». Согласись, ну какой тут к черту реализм, когда ничего мало-мальски реального я не могу поставить в основу повести?
Поэтому я очень сузил задачу и написал просто рассказ о гибели одной из первых экспедиций на неведомую планету — Венеры я бегу, ибо там из-за твоих песков и безводья не развернешься. Рассказ типа лондоновского «Красного Божества» — последний кусочек судьбы человека, гибнущего в одиночестве (держателя томагавка я не считаю).
Как видишь, моя литературная программа начала меняться в самом начале. Следующее на очереди — «Каждый умирает по-своему» — пьеса. Ты прав, пьесы мне нравятся именно этой благословенной возможностью отделаться от дурацких интерлюдий между зернами необходимого материала. Тем более что сюжет моей пьесы позволяет с успехом обойтись безо всяких описаний. А ведь есть чудесные пьесы, верно? Возьми «Опасный поворот». Или «Сорок девятый штат». Или «Тележка с яблоками». Кстати — а-а-а! — немедленно найди в магазинах эту пьесу и сейчас же вышли мне. По-английски, конечно. Она называется, кажется, «An apple chart» или что-то в этом роде. Так вот, я совсем не так предубежден против пьес, как ты. Собственно, как я уже тебе, кажется, писал, эта пьеса почти написана, остались мелкие изменения.
Дальше идет «Румата и Юмэ». Здесь вопрос посложнее. Время — наши дни. Место — острова юго-западной части Тихого океана. Тема — примерно «Тарзановая». Основная задача — написать интереснее, чем писал Берроуз. Главное действующее лицо — полусверхчеловек (помесь человека с небожителем). В смысле техники любых затруднений нет, а вот как изобразить всю эту кутерьму — осьминоги, гидропланы, эсминцы, туземцы, военные базы, любовь — в более или менее стройном порядке? В общем, попробуем.
Наконец, «Разведчик». Это, собственно, для печати. По-моему, халтура. Не знаю. Здесь и думать не нужно, только пиши и пиши — как ты думаешь, стоит попытаться?
Есть еще один замысел: «Синяя туча Амадзи», а также повестишка о последних днях Коммунистической Республики Атлантиды. Над этим еще буду думать. Вот и всё по литературе. Быт — обыкновенно. Получил на днях два любопытных письма — одно от Инки — необыкновенно большое, теплое, почти дружеское. Тебе и маме, кстати, привет. Однако просит, хотя и мимоходом, как будто, чтобы я поскорее прислал справку о том, что не возражаю против развода. Я бы давно уже послал, да до нотариуса никак не доберусь — у него выходной день в воскресенье, единственный день, когда я попадаю в город. Другое письмо от женщины, которую я развел с мужем, за что, как ты знаешь, поплатился комсомольским билетом и, в известной степени, карьерой. Письмо в духе одной замечательной вещи Цвейга, возможно, ты читал. Бедная девочка, она еще благодарит! Впрочем, это, пожалуй, гораздо интереснее маме, чем тебе. Это, брат, полуторно-мужской разговор. А тебе я пишу это для того, чтобы ты на живом примере усвоил, как много мужчины и женщины значат друг для друга и почему без учета этих отношений, возможно более точного учета, во всех оттенках, со всеми черточками — эгоизма и самопожертвования — почему без этого не придать реального оттенка ни одному произведению.
Кстати, как там у тебя дела на этом фронте? Подозреваю, что не теряешься, сын матери моей, а? Только держи ушки на макушке. Да смотри, не проявляй излишнего великодушия в неприятные моменты, буде такие случатся, чего бог избави.
Недавно наблюдал радугу — зимнюю радугу! — загляделся и сшиб с ног одного большого чина. Я помог ему подняться, очистил от снега, но все же он несколько раз упомянул «м-м-мать». Разбил очки (это уже в другой раз), хожу теперь как Битл (из «Сталки и Ко»), с надтреснутым стеклом.
Таковы новости.
Жду твоих писем, ma chêre.
Привет мамочке.
Жму руку, целую, твой Арк.

Умер Сталин! Горе, горе нам всем.
Что теперь будет?
[Далее красным карандашом, крупным печатным шрифтом:]
Не поддаваться растерянности и панике! Каждому продолжать делать свое дело, только делать еще лучше. Умер Сталин, но Партия и Правительство остались, они поведут народы по сталинскому пути, к Коммунизму.
Смерть Сталина — невосполнимая потеря наша на дороге на Океан, но нас не остановить.
Эти дни надо пережить, пережить достойно советских людей!
Аркадий — брату, 1 апреля 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Указ
Правительства Арканарской Социалистической Республики

Учитывая пожелания граждан, Правительство постановляет:
1. Запретить употребление литературных опусов для растопки печей.
2. Учредить специальную общую тетрадь для занесения оных опусов, как бы малы и незначительны они ни были.
1.04.53 пос<елок> Новый
Председатель Правительства АСР [подпись АНС]

Дорогой Боб!
Пишу очень коротко, ибо спешу необычайно: скоро подойдет машина и поеду в город. Письма твои получил и весьма им обрадовался. Было бы вдвое лучше, если бы ты писал почаще. Очень люблю твои письма, а здесь — особенно. Ну, о новостях.
1. Сегодня поставил точку (последнюю!) в переводе «Сталки и Ко». Мог бы послать тебе, конечно, но нет сил и желания переписывать всё начисто. Получилось изрядно много, сам понимаешь. Так что ужо приеду и почитаешь (если еще не читал, конечно).
2. Прочитал прекрасную книгу Аллена «Атомный империализм» — замечательная вещь, хотя несколько трудна для понимания: масса там всяких видов трестовых и картельных связей указывается, нужно хорошо знать политэкономию империализма. Самое ценное там для меня было узнать принцип водородной бомбы и направления, в которых в Америке ведутся работы по использованию ядерной энергии.
3. Написано: рассказ «Падение крепости» (на тему «Б. Г. Т.») и пьеса «Каждый умирает по-своему». Сжигать не буду — на то указ есть, — но я не очень доволен. Сейчас обдумываю «Разведчика».
4. Пожеланиям твоим внял, «Румату» отставляю. Впрочем, этим именем я воспользуюсь в повести об Атлантиде, коей отдельные отрывки уже имеются. А как ты полагаешь, какой вид имела бы органическая природа, если бы основой ее была H22O и H32O? Вот тема для рассказа — «Страна тяжелых вод». А ты мне все не хочешь подать свойства.
5. Читаю сейчас «Ярмарку тщеславия» на английском. Замечательно легко. Но книга зело большая — два тома, шутка ли? Кстати, большое спасибо за бандероли, очень хорошо подобраны книги. Пока больше не присылайте, прочитаю эти, тогда спрошу еще.
6. В видах самообразования и так наз<ываемого> «повышения уровня» etc. взялся за «Тайны нефти» и «Мир больших молекул».
Вот и все новости. Как видишь, немного.
Так вот, об отпуске. Наконец-то услышал от тебя что-то вразумительное на этот счет. А то «приезжай», как будто мне не хочется, а ты упрашиваешь. Значит, рассчитывать на конец января. Так и сделаем. Это уже наверняка, unless the worst comes to the worst, по крайней мере.
Мамочке передай, что жив и здоров, в каковом состоянии и намереваюсь пребывать в дальнейшем.
Что бишь хотел еще тебе написать? Да, из местного фольклора: на материке говорят: «Ну, хватит! Поиграл и довольно». Здесь — «Поиграл г..., и за щеку» — когда сказано к месту — весьма чувствительно.
Не обижайся за краткость и пиши письма подлиннее. Пиши обо всем. Если не против, очень хотел бы узнать о твоих love-affairs.
Крепко жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 12 апреля 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боря.
Получил от тебя еще письмо. Хорошо было бы, если бы ты и впредь писал мне еженедельно. Это моя просьба к вам обоим, privatim et seriatim.
Ну, прежде всего поздравляю тебя с двадцатилетием. Здоровый ты вырос, тьфу-тьфу, не сглазить бы, господь с тобой. Выражаю твердую уверенность, что на этом возрасте ты остановишься — вернее, не уверенность, а надежду — будешь двадцатилетним всю жизнь. Это я для себя, а ты поймешь позже. Я, брат, просто тебе завидую, вот и всё. Это, правда, всё сантименты, а вот о фактической стороне имею сообщить следующее. Ты пишешь насчет приемника. Впервые слышу. Помнится, был сначала разговор о крикете (или еще о чем-то в этом роде), потом о магнитофоне. Теперь о приемнике. Вольному воля, спасенному рай, если не терпится — покупайте, ничего страшного нет. Но я позволю себе напомнить вам о судьбе нашего старого приемника — ЭКЛ–34, кажется, он так назывался. Так что на вашем месте я бы подождал немного, пока выяснятся кое-какие обстоятельства. Конечно, никаких оснований для того, чтобы вешать нос, нет, просто я рекомендовал бы немножко потерпеть.
Поговорим о литературе. Тема о сверхчеловеке, пожалуй, неудобописуема, так что я ее оставляю. А вот как тебе покажется другая тема — я тебе, помнится, рассказывал такую историю — о пересадке сознания. Помнишь, о типе, сознание которого пересадили в голову одной девушки? Впрочем, это можно взять не повестью, а небольшим рассказом a la Уэллс. Данные же об Атлантиде мне особенные не нужны — Атлантида будет просто фоном (правдоподобным или неправдоподобным, неважно суть) для похождений одного друга — сначала палача, потом пирата, наконец, вождя, «потрясателя Вселенной». Что касается «Амадзи» (в переводе — смерть с неба) — это тоже рассказ, его тема — неорганическая жизнь, жизнь, энергия которой идет за счет энергии распада радиоактивных веществ. Дальше. Пересмотрел «Без морали» — не нравится, да и только. Придется переделывать в третий раз. Рассказ же о гибели межпланетной экспедиции утвержден и занесен в тетрадь (8 тетрадных листов — в линейку! Не получается длинно). Это рассказ, так сказать, программный, в нем изложены принципы научной фантастики твоего покорного слуги. Вообще говоря, я еще полностью не выработал оных принципов. Все получается в весьма мрачных тонах. А не подпустить ли юморка?
Ну-с...

Нынче пьянка у нас не кончается,
и друзья нам с пол-литрой встречаются...

Публика живет, буйствует и тайком блудит. Не блудящие тайком завидуют, помалкивают (пока хватает великодушия), а затем пускаются в обличения.

...мы по улице, шатаясь, идем.
Это кто же там лежит за углом?
Это ж Коля! И Наташа!
Это всё шарабра наша...

На втором этаже (как раз над нами) муж лупит жену. Это обыкновенно, но сопряжено с изрядными неудобствами: сыпится (или сыпется?) штукатурка. Я неоднократно внушал ему мысль, что жену удобнее бить на улице или на лестнице. В трезвом виде он соглашается, но обусев — забывает.

Там пьяный заяц
Жмет лису,
Она живет с бобром
в лесу.
. . . . .
Кто на елке,
Кто под елкой,
Кум с кумой,
Муж с женой,
А мы за столом.
(На мотив известного фокстрота.)

Как бы то ни было — мы живем. Я ныряю в водоворот... гм... жизни только по субботам и воскресеньям. Ночую всегда дома (заметь! sic!). С понедельника по субботу читаю. Читаю очень много и намеренно беспорядочно. Антисинклинали путаются с тритием, особенности модальных форм с полипептидами, все это, словно винегрет луком, сдобрено английской литературой. Бекки Шарп аж приснилась, сука!
Вчера был в интересном месте и видел удивительные вещи. Как жаль, что в письме нельзя ничего рассказать! Зрелище было потрясающее. И звук замечательный. До сих пор в ушах звенит.
Мамочке передай привет и поцелуй за меня, грешника. Да постарайся сделать так, чтобы она больше отдыхала и наверняка — понял? — наверняка поехала бы летом в санаторий или на курорт. Ленкорань одобряю, но Уссури лучше.
С приветом, твой Арк.
Аркадий — брату и матери, 15 апреля 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Good day and best wishes, my dear boy!
On the day of your birth I decided to write you one more letter besides that I am going to town now to dispatch a telegram with my personal congratulations. It is spring in the Kamchatka now, frowny, windy, stormy spring, which once had substituted the sunny and warm winter. By the way, our people about here say that in the course of last twenty-two years it is — to say better “was” — one of the warmest, most curious, strangest winters. I am not much superstitious, but believe it’s my luck. This way or other, but the winter is lived through and hark at it.
Well, now it got a custom of yours and mamma’s to receive telegrams from me one per week. I am to say, that it has nothing to do with what I’ve once told you — to dispatch as much telegrams as possible. “As possible”! — mind you? And as soon as it wasn’t possible for me to visit town two weeks long you became worried and send some panic dispatch to a place where they could but occasionally know my whereabouts. It wouldn’t do, boy. You please never do such follies in the future. There is nothing here what can or may threaten my existence or wellbeing. Mind me? All right.
Here I send my photo to you. It is a dirty little piece of home-work, but as far as I can see it reproduces somewhat truly what I’m now. You can see me sitting at my writing table, deep in resolutions and meditations, in our study over finishing that damned translation of “Stalky & Co”. Behind me our blessed stove can be seen which had warmed my spine during long winter evenings, when it was too beastly cold at home to return there. You can see then my spectacles with the broken right glass and can notice behind it my eyes shining with enthusiasm and wit.
And about congratulations. I wish you live many many happy years with good and fitting work, possibilities of working out your literature talents, great dreams of youth till the deep depth of your ages. As to me, you shall always find in your older brother your best friend and assistant in every aspect of life — material or spiritual or mental.
And I remain here your loving brother
A. Strugatsky.
P. S. Funny enough — I’ve dreamed to-night that I’d returned from Kamchatka and you met me at the station — a little red-haired school-boy of about ten or eleven years old. Perhaps I too much want to see you. But we are to wait till January.

Дорогая мамочка!
Прости, что не писал долго персонально тебе: как-то сложились обстоятельства, что я немного замотался в собственных планах и замыслах, и вот видишь, не смог даже выбраться в город послать вам телеграмму. Ты уж не волнуйся в таких случаях, ибо может случиться так, что для того, чтобы пробраться в город, придется шлепать часа два по пояс в грязи. А у меня пока только одни сапоги — не потому, что не на что купить другие (hush!) — не так уж мы... кгм... бедны, водятся денежки-то, а просто еще не получил новых. Поэтому я иногда не иду на почту. Такой возможности ты упускать из виду не должна. Собственно, если нет телеграммы, значит я просто не пошел в город, вот и всё.
Очень рад, что ты хлопочешь о путевке. Хлопочи, затрат не жалей. В крайнем случае всегда могу снять с книжки и подбросить тебе монеток. И, пожалуйста, не надо в каждом письме выставлять меня благодетелем, кормильцем, поильцем, постелеубиранцем, горшковыносенцем и т. д. Как будто я сделал бог весть какое благодеяние, послав тебе аттестат! Да ведь двадцати таких аттестатов не хватит, чтобы воздать хотя бы часть того, что ты сделала для нас с Борькой! А то это прямо обидно: можно подумать, что я такой уж засранец был всю жизнь, что ты и думать не смела о том, что я тебе буду когда-нибудь помогать. И не в деньгах это дело, а в том, что хорошо очень живем мы — таких семей мало, очень любим друг друга. Хорошо-то как, верно, ма? Ты мне часто снишься — будто я приезжаю домой, а ты чего-то мною недовольна.
Как тебе моя парсуна нравится? Правда, очень деловой парень?
Насчет приемника считаю необходимым подождать до осени. Бандероли все получил, очень большое спасибо. Больше пока не шлите, надо это все проработать. В общем, матерьялом я обеспечен. Вот только хоть что-нибудь на японском языке, если найдете. А продуктовых посылок не надо, всё у меня есть, авитаминоза нет, в этом отношении все хорошо.
Да, мамочка, давно хочу тебя спросить. Я приеду в конце января следующего года. Надо тебе сказать, я не имею ни малейшего желания одеваться так, как здесь. Можно ли сделать так? Я пришлю свои размеры, деньги, а ты там по этим размерам сошьешь мне дешевенький (как тогда, помнишь?) костюмчик и купишь пальтишко или там кацавейку какую-нибудь. Так что я сразу по приезде переоблачаюсь и... и... в общем, весело провожу время, не стесняя себя кое-какими условностями. Напиши свои соображения на этот счет, рассчитай, сколько нужно денег, если это возможно. А также — какие нужны размеры. Я думаю, у тебя там найдется знакомый портной, с которым можно будет договориться на этот счет. Конечно, время терпит, но и затягивать это дело особенно нельзя. А так славно было бы: приехал, влез во все новое и хорош!
Ну, пока всё. Крепко целую тебя, родная моя.
Твой всегда любящий сын
Арк.
Аркадий — брату, 16–17 мая 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Бэмби!
Получил твое письмо, ликанул, посочувствовал тебе по поводу мучений твоих обсервационных, позавидовал тому, как ты празднуешь <...>.
Прежде всего, любезный и достопочтенный брат наш, уведомляю вас, что в моем состоянии — и физическом, и моральном — никаких изменений не произошло. В назначенные часы со стонами, позевываниями и потягиваниями поднимаемся, идем в... <...> — так вот, идем завтракать, затем на службу, где занимаемся достойными и многомудрыми делами (все очень любят анекдоты и никто не любит скучных бумаг), затем идем обедать, отходим к послеобеденному сну, снова на службу, а с 6 вечера в зависимости от обстановки (в частности, финансовой) либо заводим задушевные беседы с товарищами (спирт обычно разбавляют 1/2х1/2, но можно и 2/3х1/3; впрочем, я придерживаюсь первого варианта), либо — гораздо чаще — затем читаю Щедрина — подряд, сейчас заканчиваю 3-й том, или... гм... пописываю. И дни идут и идут, и нет разницы между днем вчерашним и днем завтрашним.
Что касается природы, то она повергает ежечасно меня в глубочайшее изумление. Напр<имер,> 15-го мая с утра чудесная теплая солнечная погода, все улыбается, петухи с кур не слазят, селезни с уток — удивительно безнравственные птицы, между прочим. К двенадцати небо подергивается серой дымкой, а около часа дня начинается... как бы это поточнее выразиться — одновременно лютая снежная метель и здоровенный градопад. Ночь ясная, утром 16-го (сегодня) — тоже славная погодка, а днем опять метель. Сейчас, слава богу, прояснело (if you comprehend the meaning of the word). А что в горах делается — отсюда всё хорошо видно — страшно подумать. Я наблюдал, как туманное облако (должно быть, снежный заряд) прошло расстояние по седловине между двумя пиками (между Авачинской сопкой и каким-то безымянным скалистым выступом) — ок<оло> 15 км — за каких-нибудь 5 минут. Представляешь себе ураган до 200 км/час? Ну-с, поскольку о погоде и природе аристократия недомыслия говорит, когда говорить больше не о чем, а у нас — есть о чем, перейдем к следующему вопросу.
Вопрос третий — о литературе. Каяться буду. У меня уже вошло в привычку написанное отложить на неделю-другую, а затем перечитать и исправить. Так вот, перечитал я позавчера «Каждый умирает по-своему» и... нарушил собственный указ: предал аутодафе две трети рукописи. Первое действие оставил в на(д?)зидание себе самому, а остальные два сжег. Видишь, в чем дело: заголовок-то, пожалуй, интригующий, а вот тема изрядно, как мне кажется, потаскана. Идея такая: назревает космическая катастрофа (вроде «Звезды» Уэллса), и вот людишки в ужасе перед неминуемой смертью начинают делать всякие глупости. Короче, я хотел представить себе, что может делать куча людей, осознавших, что они обречены на близкую гибель. И понимаешь, дальше пьянства, самоубийств и утонченного разврата моя фантазия не идет. Не идет! Впрочем, может быть, этим людишки именно и занимались бы? Об этом, конечно, можно спорить и можно не спорить. Но боюсь, исполнение мое было слишком скверное. Поэтому в тетрадь свою я решился занести только первое действо, а работать стал над повестью «Salto-mortale» — и тема здесь посвежее (переселение душ), и возможностей исполнить хорошо больше. Далее, ты спрашивал насчет «Синей тучи Амадзи» — это о живых существах, организмах, живущих не за счет обмена веществ, а за счет радиоактивной энергии. Пока еще это только наметки. Эх, много мечтаем и как мало делаем! На руках у меня три начатых вещи: «Палачи», «Salto-mortale», «В отдаленной местности», а в перспективе «Синяя туча» да эта треклятая «С. Б. Т.» — никак от нее не отвяжусь, зависть снедает. Так обстоит дело с моими литературными занятиями.
17.05.53. Утро чудесное. Солнце, тепло, небо синее-синее. Продолжаю.
Перечитал на днях «Очерки о Вселенной» Воронцова-Вельяминова. Очень хорошая книжица, хотя старичок обладает, по-видимому, слоновьим чувством юмора, далеко отстающим от его популяризационных способностей. Вообще Ефремов прав: астрономия — единственная наука, нашедшая в своих представителях классических популяризаторов. Остальные науки так и остаются для широкой серой массы непосвященных темным лесом. Правда, очень хорошо сработана книжица «В мире больших молекул», она даже наталкивает на кое-какие темы пылкий ум начинающего писателя. Да еще хороша книжка для детей О. Лепешинской — разобрался-таки я, в чем у нее цимес.
Что еще? Язык временно забросил. Почитываю время от времени «Vanity Fair», да еще Twain'а. Через недельку займусь этими делами вплотную. Вот ведь дурацкое положение: есть кому работать, есть для кого работать, есть где работать, есть желание работать, есть умение работать, но — увышеньки! — нема над чем работать. Впрочем, уповаю.
Вообще говоря, способность уповать есть едва ли не самая счастливая способность натуры человеческой. В чем состоит сущность упования? Явление это суть, несомненно, порядка психологического. Являет собой диалектическое единство уверенности с праздной мечтой. Реакция между этими ингредиентами, коих природа совершенно различна, должна непрерывно поддерживаться катализаторами объективными, иначе упомянутое единство быстро распадается, уверенность, как субстанция наиболее легковесная, почти мгновенно улетучивается, а праздность мечты — голую праздность голой мечты человек осознает весьма быстро, что и обращает оную мечту в разочарование тем более жестокое, чем горячее были упования. Мои упования непрерывно подвергаются активному животворному воздействию извне, благодаря каковому обстоятельству они не токмо не хиреют, но, напротив, развиваются, питаясь соками уверенности из почвы фактов и порождая необозримую крону праздномыслия, теряющуюся в облацех.
Что касается семейного вопроса, то вот, видишь ли, развожусь, да уж очень мы далеко друг от друга, и меня никак не найдет судебная повестка. Заменители жены — духовные и физиологические — в наличии не имеются, причем на заменитель духовный уповать вообще в настоящих условиях не приходится, а заменителя физиологического, хоша найти и можно, однако годы наши уже не те, для чего все это зело противным нам представляется. А кроме того, жениться опять чтой-то боязно, дуру брать не хочется, а умная надо мной смеяться будет.
Эх, да распрепропра... гм... что ж это я, братец ты мой, уже и ругаться стал. Закончу на этом, пожалуй. Да, срочно вышли «Что такое математика» и как с ней... то есть, и «Основные представления современной физики» (The General Views of Modern Physics). А то, что ты написал о Hn2O, я и так знал, я думал, у тебя что новенькое есть. Ну, и на том спасибочки. А теперь остаюсь твой старший брат и друг
Арк.
Привет передай Афанасию <Литвинчеву>, Володьке <Вагелю> и Лидии Семеновне <Капраловой>. Паки же маму поцелуй.
P. S. В журнале «Знамя» печатается повесть «Летающие блюдца». Попробуй.
Аркадий — брату, 7 июня 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боб.
Так вот, еду в конце этого месяца в экспедицию — все дальше и дальше на край света. Чаю, много там будет всякого любопытного. Снаряжаемся серьезно, тщательно. Подробности и цели, разумеется, при личной встрече. Проследи только, чтобы мама не посылала разных там телеграмм, ибо, во-первых, они не дойдут по назначению, а во-вторых, обо мне беспокоиться нечего — экспедиция отнюдь не профессионального характера и ни с какими стихийными бедствиями не связана.
Знаешь, за последнее время задался я вопросом: почему при всем изобилии идей, тем, образов, характеров, сцен и пр<очего> мы не можем часто написать ни строчки? Подумал я, подумал и пришел вот к какому выводу. Прежде всего, почему так трудно писать? В чем практические трудности? По-моему (на основании личного опыта), труднее всего наметить сюжетную линию — я имею в виду ход событий, порядок их описания и т. д. Далее, очень трудно начать. С началом я обыкновенно бьюсь больше всего. Наконец, стиль. Это ужасно. Мой лично стиль находится в прямой и непосредственной зависимости от стиля книг, которые я читаю в данный период. Когда же все написанное соединяется, получается в стилистическом отношении такой винегрет, что вчуже страшно становится. Начало звучит отголосками трагической напряженности Гюго, часть первых глав — едкий (вернее, претензии на оный) юмор Щедрина, дальше — грустная усмешка Теккерея и т. д. и т. п. Как это великим писателям удается выдержать единый стиль — ума не приложу. Другая группа неприятностей — субъективная. Не знаю, как ты, а для меня большое значение имеет формальная сторона. Никак не могу отделаться от ощущения, что главы должны быть примерно одного размера, что надо писать по возможности либо только длинными, либо только короткими предложениями, что при описаниях каждое определяемое должно иметь не менее двух определений... интересно, знакомы ли тебе эти вещи? Представляется, что нельзя в двух соседних предложениях оставлять слово «был», что нельзя в двух близко стоящих фразах употреблять одно и то же подлежащее.
Так вот, подумав обо всем этом, я стал перечитывать классиков. И что же? Все эти «стилистические ошибки» встречаются у них сплошь да рядом. Короче, теперь я по возможности плюю на стиль, и работа двигается гораздо быстрее. Во всяком случае, пролог к «Salto-mortale» наполовину написан.
Вчера сходили мы в баню и решили сготовить себе ужин. Картошка, рис, лавровый лист, перец, соль — все было. Но мясо в консервной банке к нашему огорчению покрылось плесенью. Взвыли мы, потом посмотрели друг на друга, перемигнулись значительно и вывалили мясо с плесенью в кастрюлю. Я пробормотал что-то насчет целебных свойств penicell'ы. Ничего, ели с аппетитом. И сегодня здоровы. Так вот, Боря. Все мечтаю об отпуске. Нужно будет набросать хоть приблизительную программу увеселений, ибо ничем другим мы заниматься не будем. Думаю, что нужно будет испробовать все виды коктейлей, каковой эксперимент произвести мы были лишены возможности раньше по причине бедности. Дальше моя фантазия не идет. Подумай сам.
Кстати, чего ж ты не пишешь о своих amour's? Обещал, а не пишешь. Не веришь мне, что ли? Эх, брательник.
Знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Уломали меня прочитать лекцию об атомной энергии. Это бы еще ничего, но средний уровень образования у аудитории — 5–6 классов, а есть и 3, и 4. Сижу и потею. Как объяснить, что такое атомный вес? Порядковый номер по таблице Менделеева? Элементарные заряды? Впрочем, кажется, вышел из положения. Больше напираю на внешние эффекты, а объяснения их даю скороговоркой и невнятно. Все равно, кто хочет, тот поймет, а кто не хочет, тот вообще слушать не будет. Р-р-реакционная теория.
Вот, пока всё. Крепко жму руку, целую. Шли фотокарточки. Книги, почитаю, уже плывут ко мне.
Поцелуй маму, твой Арк.
P. S. Слыхал здесь поэмку одну, хохлацкую. «Ванька в раю». Ржал.
Вот перл:

Бог Саваоф, насупясь, слухав,
Одной рукою яйца чухав,
Другою у носе ковыряв.

Прибавь сюда неподражаемый акцент. Умора!
Аркадий — брату, 28 июня 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Salud, Боб!
Только что окончил довольно кровопролитное усекновение волос на бороде лезвием Extra-дрянь. И вдохновился на письмо. Мама, поди, в санатории, а что ты делаешь и как твои экзамены — сие мне пока неизвестно, бо последнее, что я получил от вас, это открытка от мамы, где она сообщает, что поправилась. Должен тебе сказать, браток, что я недоволен твоими понятиями о семейном долге. Конечно, ты взрослый парень и на мое недовольство тебе, возможно, наплевать, но уж в порядке нашей старой дружбы прошу тебя — за всеми твоими занятиями и развлечениями следи и за маминым здоровьем. Даст бог, приеду — буду сам смотреть за мамой, а уж сейчас, извини, издалека не могу. Это твоя обязанность. Не обижайся, я правду говорю. Знаешь, мать как увлечется работой, да еще накормить, обшить тебя надо, она и забывает все на свете, а о здоровье своем и подавно. Ну, так. Да, еще претензия. Ничего мне не пишешь. Это, брат, свинство. Когда-нибудь поймешь, какое это ужасное свинство. И учти — если я не пишу, значит невозможно, а если ты не пишешь, значит не хочешь. Я думаю, что на пару писем в месяц от тебя я мог бы рассчитывать. Еще вопрос: сколько ты пьешь? Не в количественном, а в численном смысле. Учти, уважающий себя человек пьет не реже двух раз в месяц, но и не чаще раза в неделю. Если не считать экстренных случаев, конечно. Не знаю, как там у тебя обстоит с этим делом, но был бы очень рад, если бы ты придерживался указанных норм.
Ну, вот, с моралью покончено. Грешен, люблю почитать, но в данном случае не удержался бы, даже если бы и не любил. Будь хорошим мальчиком, Боря.
О себе. Мы заканчиваем последние приготовления к командировке. Завтра выходим в пробный поход на сотню километров пешим порядком с полной нагрузкой. Все готово, но, как это обычно бывает в наших условиях, никто не может ответить даже на такой простой вопрос, как — когда мы выезжаем и выезжаем ли вообще. Готовимся, готовимся, а состоится ли командировка — никто не знает. Но как бы то ни было, если от меня не будет после этого письма писем или телеграмм — не беспокойся. И маму успокой. Значит — нельзя, неоткуда. И вообще не волнуйтесь. Как я уже писал, командировка эта с моей профессией ничего общего не имеет.
Закончил пролог к «Salto-mortale». По замыслу — это фантастико-приключенческая повесть. Не думаю, что хватит терпения написать ее всю, но уж первую часть (из трех задуманных) напишу обязательно. Знаешь, задумал я втиснуть в эту несчастную повесть все свои замыслы. И «Амадзи», и многое другое. «Палачи» пишу отдельно, но эта работа продвигается медленно. Пока можно считать готовой только первую главу.
У нас здесь очень холодно, сильный ветер и дождь. И вдобавок не работает электростанция. Много денег (пятнадцать целковых ассигнациями в месяц!) уходит на свечи. У всех протекают крыши и стены, но меня бог миловал. Пока только обвалилась завалинка. В город выезжаю редко, и то лишь тогда, когда нужно послать письма.
Ах, Боря, Боря! Голова идет кругом. Вот, пишет мне одна женщина, та самая, с которой грех у меня вышел. Очень любит она меня, от мужа ушла. И какая покорность в любви этой! А я — не знаю. Не решаюсь. Все-таки я очень плохой человек. Ну, ты этого пока не поймешь. Да и не в письме говорить об этом. <...>
Послал письмо в самую высокую инстанцию с требованием — либо дайте работу, либо увольняйте. Жду. Ох, как жду. Уж очень хочется хоть чуть-чуть пожить с вами.
Крепко жму руку, целую, твой брат Арк.
Ты не обиделся? Не обижайся. Тяжело мне все-таки.
Аркадий — брату, 11 июля 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, дорогой мой братишка!
Очень был рад, получив твою бандероль. Понимаешь... Но сначала о некоторых событиях моей жизни. Публика орала от восхищения и восторга, когда я, в плаще, с подзорной трубой на боку, с карабином за плечами, небрежно подбоченясь, галопом пролетел по поселку верхом на взмыленной маленькой монгольской лошадке и железной рукой осадил ее несколько дальше, чем мне хотелось, от крыльца штаба. Все мои друзья единодушно высказали мнение, что я похож на Паганеля, но самому себе я представлялся д'Артаньяном. Ведь труба легко могла сойти за шпагу, а лошадь была самой невероятной масти, какую себе можно представить. Остановив лошадь, я сполз с седла и, ведя ее за собой в поводу, проковылял к крыльцу. В это время из клубов пыли показался караван вьючных одров, которых вели чихающие солдаты. Так возвращалась из пробного рейда наша экспедиция. Непосредственные практические результаты: я сжег спину на солнце, сбил задницу в седле (впервые в жизни сел верхом и неделю не слезал, таскаясь по сопкам и оврагам), всласть настрелялся из карабина и поймал довольно редких на Камчатке тритонов. Из-за этого выхода я, кстати, и не смог отправить вам своеобычное еженедельное письмо. А рыбная ловля! Не с какими-нибудь тривиальными удочками или сетями, а с разрывными пулями и взрывпакетами вторглись мы в края, изобилующие форелью и гольцами. Ты спускаешься к ручью, осторожно вытягиваешь шею и замираешь: под тобой, в прозрачных мерцающих струях стоит стая форелей. Они дремлют. Они тихо шевелят плавниками. Они ничего не подозревают. Они изумительно вкусны, жаренные на масле. Ты знаками подзываешь солдат, располагаешь их в метре ниже по течению, тихонько клацаешь затвором, наклоняешь ствол как можно ниже к воде в середину стаи и... бах! с воем лезешь через крапиву вверх по косогору, спасаясь от потоков ила и воды (ледяной воды, между прочим), в то время как ребята кидаются в этот водоворот и выкидывают на берег десять, двадцать, тридцать серебристобрюхих, трепещущих рыбешек.
По возвращении домой получил две бандероли и три письма. Бандероли: от тебя и от одной женщины (той самой, Лены Воскресенской) — «Blood on Lake Louisa» — толстый детективчик, наслаждец, судя по началу. Письма — от мамы, от Лены и от Инны <Шершовой>. Прав Андрей Спицын, бабы — дуры и ничто им не поможет. От подробностей тебя избавляю.
Ты спрашиваешь, не пора ли мне заняться анализом. Очень уж грустно-смешно это «не пора ли». Пора давно уже прошла, Бэмби, dear. Но заняться хотелось бы. Понимаешь, я очень многое перезабыл, ничего не поделаешь. Кажется, надо начинать с учебника для 10-го класса. А впрочем — посмотрим. Понимаешь, я по-прежнему очень интересуюсь физикой и очень хотелось бы приобрести костыли — знания по анализу, без которых там нечего делать. Да и мозг у меня немного усох. Но попробую. Из пособий пришли то, где меньше воды. Лучше всего лекции твои, если там все изложено последовательно. «Курс физики» просмотрел, там действительно ничего страшного как будто нет. Но мне нужно вернуть своему мышлению прежние признаки гибкости и оперативности, иначе придется просто зубрить, а это очень противно.
Между прочим, Боб, что бы ты сказал, если бы мне удалось демобилизоваться? Или не стоит? Мама, мне кажется, против. Или это только так кажется? Время сейчас смутное, ни черта не понять. А тут еще с этим Берия скандал, язви его душу. Ну, ладно. Ганди поехал в Данди, а Данди — это голова. Дерьмо.
Весьма возможно, что это будет моим последним письмом на ближайший месяц. Если экспедицию отложат — хорошо, не отложат — тоже хорошо. Знаешь, у меня сейчас выработался такой взгляд на жизненные обстоятельства, немного беспринципный, правда: стараться настроить себя таким образом, чтобы при любых обстоятельствах быть довольным. Демобилизуют — хорошо, нет — тоже неплохо. Удовлетворят мою просьбу — хорошо, нет — тоже неплохо, есть повод быть обиженным и жаловаться. Гнусно, правда? Это я шучу, конечно. Ну, пока всё.
Крепко жму руку, целую.
Твой Арк.
Аркадий — брату, 1 августа 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боб!
Прежде всего прошу извинения за предыдущее письмо — писал в отменно нетрезвом виде, каковой нетрезвости причиной отменно паршивое настроение являлось. Черт его знает, до чего стала мерзкая жизнь! Сижу, как на иголках, послал письмо высокому начальству с просьбой либо дать работу по специальности, либо уволить. Вот уже два месяца нет ответа. Да, кстати, позавчера исполнился ровно год, как я осчастливил землю Камчатскую своим на оной появлением. Господи, какой это был год! Не скажу, чтобы он пропал для меня даром, нет, скорее наоборот: я многое узнал, еще больше увидел, кое-чему научился. Но кое-что мне явно не пошло впрок: ужасное вынужденное безделье, прерываемое участием в разнообразных комиссиях — дай тебе бог не познать, что значит «снимать остатки», гнуснейшая вещь. На протяжении всего года жил одной мечтой — об отпуске. А сейчас черт знает из каких подвалов сознания выползла и всецело завладела мыслью мечта об увольнении, о спокойной нормальной жизни, в которой нет места таким вещам, как грязь по колено, протекающий потолок, глупые и злые разговоры, мат, мат, мат без конца... и прочие прелести местной жизни. Нет, для такого блаженства я явно не создан. Была бы работа — другое дело, все это не замечалось и не ощущалось бы так остро. А для себя заниматься — писать ро́маны, поддерживать знания языка — ужасно скучно. Марксизм прав: ни одно занятие не может идти на пользу, если оно не связано с интересами общества. За что ни возьмешься — вечно встает прежний тупой и скучный вопрос: зачем? кому это нужно? Люди приспосабливаются, конечно, чтобы не спиться, не погибнуть. Огородики, преферанс, охота, рыбалка — всё это защитная реакция организма против морального самоубийства. У меня и еще у некоторых — книги, душеспасительные беседы (увы! часто эти беседы состоят в бессмысленном и злобном критиканстве). И нет ничего и никого, кто указал бы, что делать, кто облагородил бы это свинское существование хорошей целью. Замыкаемся в себе и подчас попиваем втихомолку. Только ты не говори маме, смотри. Я все-таки надеюсь, что все изменится. Эти перемены в воздухе, мы ими дышим и ждем, ждем. И наступит час, когда я буду с вами, буду, наконец, работать как всякий честный человек, а не обжирать государство. Скажешь: «Вот разнылся, брательник!» Да, брат, вот так сидишь, сидишь, да и взвоешь. Хорошо хоть здесь ребята хорошие, добрые товарищи. У нас сейчас шахматная эпидемия, но я на подхвате, играть не стал, чтобы не позориться.
Эх, Бэмби. Вот через двадцать семь дней мне уже будет двадцать восемь лет. Двадцать восемь! С ума сойти, как время летит. А в общем, хорошо, что летит. Скорей бы январь. И еще лучше — ответ от начальства. Спасенье человека — в работе.
Ну, пока всё. Крепко целую, твой Арк.
Аркадий — брату, 16 августа 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Good day, Bamby!
Итак, по курортам разъезжать изволите, сударь? По Сочам, по Гурзуфам? Географию изучаете? Одобряю, одобряю-с. Хотя и завидую-с. Но гораздо больше одобряю. И пребываю в надежде, что «в стране далекой юга» ты не ударил лицом в грязь и оставил после себя какую-нибудь этакую безутешную Нелли или Риту, а ежели бог дал, то и нож воткнул под пятое ребро — up under the fifth bone — кому следует — все равно как, физически или морально. Загорел, наверное, и просолился comme il faut, if you know the expression. А теперь готовишься перейти в новое наступление на последние цитадели официальной науки. God help you on your way, peace be with you, мой дорогой брат.
У меня есть к тебе огромнейшая просьба, mon frer, а именно: во-первых, мне нужны фотографии. Все новые, где есть люди. Фотографии твои, мамины, твоих друзей и подруг. Comprenez vous? Все, абсолютно все. Чем больше, тем лучше. The more the better. Abgemacht? By the way, about the photos. Помнишь, ты прислал мне снимки of ins and outs of Пулковская обсерватория? Так вот, с ними произошла любопытная история. В тот час, когда я их получил, буквально через несколько минут после того, как я просмотрел их и прочитал письмо, меня срочно откомандировали в одно дело. Я наспех сунул все в боковой карман плаща и отправился. Ходить пришлось много, а придя вечером домой, я обнаружил, что письма нет. Утерял. Где — неизвестно. Пожалел очень, конечно, но делать нечего. И так это все и закончилось бы, если бы вдруг через недели три после этого не зазвонил у начальства телефон и шепелявый голос представителя властей предержащих не объявил бы, что найдены секретные зашифрованные документы, принадлежащие некоему Стругацкому, а с ними — фотографии образцов of some secret armament!!! Особенно поразили воображение упомянутых властей фотографии максутовского телескопа и нормального астрографа. В тупых и ожиревших мозгах властей шевельнулись при взгляде на эти внушительные сооружения ассоциации с ракетными пушками и прочей дрянью. Конечно, все вскоре выяснилось, к конфузу всех. Но каковы власти! Так я жду фото, Боря, и уж не потеряю их. Кстати, и письмо твое, и фото мне, разумеется, вернули.
Вторая моя просьба — очень убедительная — песни. Давай песни. «В Кэйптаунском порту», всё в этом роде, всё нужно позарез. Не погнушайся, вышли незамедлительно. Всё, что в нашем вкусе. Идет? Скорее только.
Засим остаюсь твой брат и друг
Аркадий.
Привет мамочке.
А до отпуска 4 1/2 м-ца.
Аркадий — брату, 30 августа 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Борька!
Надеюсь, отдохнул ты неплохо. Завидую тебе, браток. Купался, наверное, до одурения, лопал фрукты, ловил медуз... У нас здесь ничего подобного, конечно, нет. То есть есть океан, целый Тихий океан, но купаться в нем нельзя — холодно, медуз навалом, но вижу их очень редко. А фруктов нет и в помине. Кстати, недавно наловил морских звезд и чуть было не поймал каракатицу. А на другом берегу Авачинской бухты рыбаки поймали акулу — 200 кг весом, 2 метра длины. Ну, это частности. Позавчера отпраздновал день рождения. Господи, 28 лет! На 150 руб. купил ведро соленых огурцов и восемь помидоров — цены изрядные, как видишь. Напились знатно, пели песни непристойного содержания и спорили о возможностях и перспективах. Впрочем, это всегда так. Шумим, братцы. Появились снова кое-какие надежды на увольнение. Хорошо бы, ей-ей, хоть лет пяток пожить в нормальных условиях. А время идет. До отпуска осталось мало — всего четыре месяца. В конце первой половины января выплываю домой, успею как раз к твоим каникулам. Это если не выйдет с увольнением. А вот если... Эх, подумать, дух захватывает. Но ничего, ничего, терпение.
Слушай, у нас, как, наверное, и везде, оживленно и много говорят об водородной бомбе. Что есть термоядерная реакция? Правильно ли ее понимать, как реакция непосредственного превращения массы в энергию по формуле m = ec2? Я читал кое-что о водородной бомбе и, кажется, понимаю принцип ее действия, но непонятно, как практически осуществляется реакция соединения ядер 2H и 3H в ядро He. Если располагаешь данными — напиши. Мы все здесь очень интересуемся этими вещами, а знаний и литературы нет.
Эх, удалось бы уволиться, поступил бы заочно на какой-нибудь факультет ЛГУ. Изучил бы математику, механику, ядерную физику — хоть и поздно, а все же мечта бы сбылась.
Пришли песни, обязательно. И поскорее. Вот пока всё. Крепко жму руку, целую,
Арк.
Аркадий — брату, 6 сентября 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боря.
Твое письмо с отчетом о похождениях на курорте и о твоих matters of love получил и остался оным и оными доволен. Что тебе черноморские пограничники под задницу дали — не огорчайся. Оно, конечно, не так как в кино получилось — там-то им вольготно образцы вежливости показывать, — но войди и в их положение: вылавливать десятки лоботрясов и разбирать, где свои и где чужие, — дело утомительное. Хорошо еще, что кончилось этим, могли бы и покруче поступить. У нас здесь, например, людей единицами не считают — всё больше дюжинами, и вопль возмущенной индивидуальности (съездили ей стволом между лопаток, вот она и возмущается) во внимание отнюдь не принимается, а если и принимается, то в том смысле, что, мол, гражданин бунтует и его надо в порядок привести. И приводят.
Что касается matters of love, то я могу сказать, что ты в этом отношении производишь уже впечатление человека начитанного и в достаточной степени эрудированного, с чем и поздравляю. Я, брат, пощусь, пощусь самым жалким образом ажник с марта месяца. И ничего. То ли жиром зарос, то ли климат здесь такой, что пощение столь долгое без последствий оставляет, факт тот, что пощусь. Забыл уже, как живая баба в натуральном виде выглядит. Одна радость — иной раз во сне увидишь. Тьфу! Ужо приеду — разговеюсь. Кстати, о приезде. Поскольку моя демобилизация никаких возражений на семейном совете не вызывает, и даже напротив — поощряется, я снова написал письмо властям предержащим с тою же просьбою. Авось пробью. У нас говорят, что тот, кто хочет уволиться, скоро ли, долго ли, а найдет в этом поддержку со стороны начальства. Чем я и живу сейчас. Даст бог, господь ожеребится, как говорит мой сожитель. Уж очень надоело в собачьих условиях жить. Но из этого вовсе не следует, что маме нужно писать Ворошилову или кому бы то ни было. Видишь ли, мотивировок на сей счет никаких нет, я ничем не лучше других, чтобы просить перевести меня отсюда раньше срока, да и не в том дело, а дело в полном и безусловном увольнении. Таково положение.
Ввел я новую систему писания ро́манов, и пока дело продвигается успешно. Пишу одновременно «Salto», «С. Б. Т.», «Палачи», «Каждый умирает по-своему» и еще две пьесы и переделываю старый рассказ «Первые». Вся штука в том, что пишу по листу-два в день. Дело так продвигается медленно, но зато наверняка, и не требуется особых приливов вдохновения, ибо на один-два тетрадных листа у меня вдохновения хватает даже тогда, когда я голоден. Кстати, написал и послал в одну газету рассказ (коротенький и очень казенный), на днях получил ответ, где с совершенным почтением и проч<им> рассказ мой отвергается, ибо 1) от него за версту несет детективом и 2) «случай, описываемый Вами, не характерен для всей армии в целом». Гм... ты знаешь, я даже обрадовался. Значит, мое творчество, как я его ни оказёнивал, все же лучше той халтуры, которую они помещают в газетах и журналах для армии. Особо умилила меня приписка, в которой «редакция просит Вас и ждет от Вас правдивого и яркого очерка о передовой роли... воины... во славу...» и т. д. При крайней нужде в деньгах такой очерк написать, пожалуй, можно было бы, но дело в том, что очерк пишется с натуры, а я в натуре не вижу «передовой роли... воины... во славу...» и т. д. Вижу, что люди копошатся в грязи, потихоньку пьянствуют, сражаются с начальством и подчиненными и сами бывают сражаемы, а больше ничего. А впрочем... посмотрим.
Вот пока всё. Пиши чаще и больше. Пришли песни своего сочинения — «газировку реже пьют, чаще девушкам дают», «Вывески» и т. д. Очень прошу.
Привет мамочке. Привет Лидии Семеновне, Володьке, а также всем, кому найдешь нужным. Но Лидии Семеновне и Володьке обязательно.
Жму руку, твой Арк.
Аркадий — брату, 11 сентября 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Дорогой мой мальчик!
Получил твое письмо с фото (кажется, все мои письма начинаются с «получил твое (ваше) письмо...» — ничего не поделаешь, привычка, ты уж прости). Какой ты богатырь стал! Я имею в виду большое фото, а то, что с «Руматой», явно не с тебя (одесский жаргон!). Спасибо за «Кэйптаун», а вообще спешно шли все песни подряд, желательно сразу. Имеем здесь в них великую нужду. У нас здесь тоже есть кое-что, но без мотива будет неинтересно, по приезде моем разыграем. Между прочим, жду еще фото. <...> А то фото, где «top Secret» — неплохо, только очень темно, так что отчетливо видна только шляпа. Ты правильно поступил, что оную снял: целоваться в головном уборе по меньшей мере неудобно. Раз я оцарапал нос — но это давно было. Любопытен я знать, насколько мама осведомлена о твоих matters of love, love affairs? А «Джон Кровавое Яйцо» — песня Жени Батманова, одного из моих лучших друзей по институту — повесился, бедняга, — заболел чахоткой и повесился, царство ему... Ну, об этом нечего. Писать продолжаю. Думаю — т. е. смею надеяться, что доставлю тебе пару-другую ненеприятных часов.
Насчет демобилизации хлопочу. Пока всё.
Как бы то ни было — через 120 дней, по крайней мере, будем вместе. Целую крепко, твой Арк.
Борис — брату, 22 сентября 1953, Л. — Петропавловск-Камчатский
Здравствуй, дорогой Арк!
Вот сижу сейчас за своим возлюбленным столом в маленькой комнатушке и, между прочим, гляжу на пару новеньких книг, мною на днях приобретенных (с деньгами не ахти как — попроелись по курортам-то шляючись, но — ништо, на книги у мамы выклянчиваю). Так вот, книги, говорю. Лежат голубчики. Сверху — сраного вида издание: грязно-серо-бело-голубая обложка со стилизованной надписью — «В стране поверженных» — книга тебе, безусловно, знакомая. Купил я ее по след<ующим> причинам: во-первых, я ее не читал, а во-вторых (и это главное), ее, говорят, здорово разругали и теперь в центральных издательствах не печатают (это какое-то свердловское изд<ательст>во) — вот я и соблизнулся. Ну что тебе сказать, слабовато, по-моему. «Борьба за мир» была у него лучше. Здесь есть несколько неплохих картинок (фабрика изделий из человеческой кожи, концентрац<ионные> лагеря, например) — но общий фон бледный, невыразительный. В общем, книга не захватывает. Как по-твоему, а?
Другая — темно-зеленая с золотом — «Остров разочарования» (названьице-то каково!), автор Лагин (тот самый, который «Старик Хоттабыч» и «Патент АВ»). Если не читал — достань и прочти: занимательная штучка. В ней рассказывается о судьбе двух англичан, двух американцев и одного русского советского офицера, попавших на остров, не отмеченный на картах, где селились только потомки негров-рабов, высаженных на этот остров пиратами еще в XVII в<еке> вместе с авантюристом Джошуа Пентикостом. На этом же острове немцы намечали испытание первой в мире атомной бомбы. Книга написана в общем хорошим языком (хотя и с идейными заскоками), читается легко. Начало-то, начало каково! «Достоверно известно, что в первый вторник января 1619 года из Плимута вышла на поиски царства Эльдорадо и золотого города Маноа экспедиция, состоявшая из трех кораблей и двух ботов. Возглавлял ее некий Джошуа Пентикост...» Право, недурная вещица, хотя и не столь приятная как «Патент АВ».
В кино бываю редко. Но повидал уже «Звезду» — прекрасно поставленный фильм. Не без недостатков, но лучше его, пожалуй, было бы и не поставить. Вчера смотрел «Ярость» — английская штучка, прямо скажем — сильная. Там одного осужденного невинно пытались линчевать — сжечь заживо вместе с тюрьмой. Ему удалось бежать и... что в общем из этого получилось. Местами — просто страшно смотреть — дикие безумные кадры.
По правде сказать, сейчас приходится очень много заниматься: группа задолжала сильно в прошлом году по практической астрометрии — почти у всех нет половины работ. Приходится нажимать вовсю. Кстати, приложенные фото изображают момент наблюдения Солнца в целях получения географической широты места. Прибор — универсальный инструмент, предназначенный для получения в полевых условиях горизонтальных и вертикальных углов с точностью до 0.5''. Кстати, о фотографиях: я не понимаю, почему фото с Руматой не «с меня»? Именно с меня, что и прискорбно, ибо при первом же взгляде на это фото каждый невольно произносит: «Это что за лысый хрен?», тогда как то — не хрен, а я, и не лысый, а просто в купальном шлеме. Вот оно как.
О моих love affairs маме известно не больше того (но и не меньше), чем положено знать мамам о невинных любовных развлечениях 20-летних сыновей.
Кстати, в Ленинграде снова гастролирует А. Вертинский, и я его иду на днях слушать. Чтой-то его, видно, заживо похоронили, что ли? Ведь было чуть ли не официальное объявление о его смерти. Странно.
Сегодня перед занятиями (я во вторую смену) забежал на выставку индийской графики, скульптуры и живописи. Н-да, верно сказал мой друг Боря Г<ромов>, что это единственное место в Л<енингра>де, где можно насладиться видом отчаянно футуристических, импрессионистских картин. Я приведу несколько примеров: «Жажда» (небольшая картинка: красное жгучее небо, синие скалы, красный песок и синие маленькие люди, пьющие из кроваво-красной реки), «Молодые побеги» (Бр-р! Большое полотно, покрытое синими, зелеными и желтыми квадратами и прямоугольниками, на фоне которых три зеленые слипшиеся человеческие фигуры, снабженные огромным количеством беспорядочно разбросанных рук и ног. Почему молодые побеги? Неясно. И вообще неясно, почему ее так повесили. Т. е. именно так. Дело в том, что, на мой взгляд, ее с успехом можно было бы перевернуть кверху ногами — ничего б не изменилось), «Сплетницы» (четыре женских фигуры, изображенные более чем в странной проекции — вид сверху), «Три женщины» (я бы эту картину назвал скорее «Именно три женщины», потому что суть там, по-видимому, не в женщинах, а в том, что их три. Не обладая никаким худож<ественным> талантом, репродуцирую здесь эту картину с минимальным уклонением от оригинала) [рисунок] — все это покрыто коричневой краской.
Есть там, правда, и хорошие вещи — «Сильный ветер» (удивительная динамика), «Когда начинаются дожди» (дождь и сырой туман написаны безукоризненно хорошо), «Волшебный пруд» (чудная иллюстрация к детским сказкам). О скульптурах — вообще не говорю. Уму непостижимо, как люди (нормальные культурные люди) могут делать и выставлять (!) такие вещи. «Мать и двое близнецов» — т. е. просто жутко смотреть — лежит гладко отполированная деревянная болванка, в которой с трудом угадываются чудовищно изуродованные женские (да чего там женские, просто человеческие!) формы. И к ней прислонены два чурбашка поменьше, вообще не имеющие определенных форм. Выглядит это приблизительно так: [рисунок]. Я не преувеличиваю, клянусь: на самом деле это, пожалуй, еще страшнее.
Или, скажем, «Женская фигура», у которой, правда, можно отличить ноги от рук и руки от груди, но определить, где затылок, а где лицо, положительно невозможно. Выглядит это так (вид сбоку): [рисунок].
Самое удивительное, что автор — Чантамани Кар — тот же, что и у прекрасного бюста Махатма Ганди, стоящего у входа на выставку под склоненными индийскими знаменами. Так что же, что же заставляет этого безусловно талантливого скульптора превращать красивые формы человеческого тела в комки теста? Что?
Ну вот, пожалуй, и всё, что было.
Целую, твой [подпись]
P. S. А песенок ты бы мне все <же> прислал, а? Хоть и без мотива.
Борис — брату, 12 октября 1953, Л. — Петропавловск-Камчатский
Здравствуй, дорогой Арк!
Ох, и тоскливое же получили мы от тебя письмо. Ох, и хреново же тебе там, на краю света! И ведь ничем не помочь-то тебе. Сиди тут и пиши письма, полные адскими соблазнами. Я в последнее время что-то начал понимать маму в ее стремлениях добраться до «верху». Ну как же иначе тебя вытащить. Что мы еще можем сделать. Приходится утешаться всякими посторонними соображениями, снами и гаданием на картах, тттвою ...!
У меня тут тоже не ахти как весело. Довольно много свободного времени, но всякие завкафедры тянут и тянут, курсовых тем не дают, висим все в воздухе, руководства никакого; занимаемся кто во что горазд, а поскольку, в общем, никто не горазд, то попросту топчемся на месте. Я немножко подчитываю вопросы, связанные с планетарными туманностями, новыми звездами и пр<очим>. Хочется заняться вопросами, связ<анными> с планетарн<ыми> тум<аннос>тями и их космогонией. Но знать тут надо до... прямо скажем.
Вообще только с этого (IV!) курса мы начинаем чувствовать себя астрономами: слушаем лекции в основном по астрономическим курсам, ходим на астрофизические семинары, обдумываем астрономические проблемы. Это хорошо. А то ведь в течение 3-х курсов мы были «ни богу свечка, ни черту кочерга» — математику знали, но слишком плохо для спец<иалис>та мат<емати>ка; и физику знали, но — слишком мало для физика; и об астрономии слыхали — но всё так, в общем. Теперь уже чувствуется, что нас начинают специализировать. Слушаем общие курсы звездной астрономии и высшей геодезии, будем во II семестре слушать теоретическую физику, слушаем теперь уже совсем «святая святых» — спецкурсы: астрофизики (и я в т<ом> ч<исле>) — курс спектроскопии, звездники — курс астрофотографии, неб<есные> механики — теорию движения Луны, геодезисты — курс картографии. В общем, у нас засилье астрофизиков, боюсь, что будут расформировывать, хотя мне, пожалуй, бояться нечего.
Арк, приедешь, подзаймись со мною английским, а то я его совсем забросил, бездельничаю совершенно. Позорный факт, но что поделать!
Посмотрел на днях «Черный легион», оценил его на 3+ и забыл. Бледно сделан. Смотрел «Анну Пролетарку», чуть не умер, но высидел до конца; да, подложили чехи свинью, никак не ожидал. Раньше у них были все-таки хорошие картины.
Да! Ходил на воскресшего Вертинского (не помню, писал тебе или нет) — поет старикашка. На ладан дышит — но поет. Пытается, в общем, шагать в ногу с эпохой. Что-то там скрипит о молодости, о том, что «придется нам, старикам, пойти в комсомол», что-то на тему: «Дан приказ: ему — на запад...» Был в программке «Желтый ангел» — не стал его петь, заменил каким-то шутливым стишком. Публика ревела, галерка неистовствовала — «Жел-тый ан-гел! Жел-тый ан-гел!». А он с печальной гримасой раскланивался, прижимая руки к лауреатскому значку. Да, это уже не тот Саша, который «Одессу немцам продал» и пел: «Что вы горько так плачете, бедная девочка...» Кончилось его время. Ну и бог с ним.
Вернулся недавно из экспедиции мой хороший школьный товарищ Володька Луконин. Привез несколько глиняных горшков тысячелетней давности, два куска окаменевшего человечьего кала (желтого цвета, не имеет ни вкуса, ни запаха) и «игру природы» — булыжник, удивительно похожий на (pardon!) гигантскую з... положил его на стол, хвастается перед знакомыми. По сему поводу (т. е. по поводу приезда, конечно) было малое питие (малое, за недостачей презренного металла). Рассказывали еврейские анекдоты, пили коньяк, и Вадим Лесюис играл на гитаре и пел любопытные песенки. Мне особо запомнился первый куплет «Песни английских разведчиков»:

Нас десять, всего только десять...
И старшему нет двадцати.
Не смейтесь, не надо — нас могут повесить,
Но раньше нас надо найти.

Каково? Мне понравилось. Потом пели «Садко», песню матросов шхуны «Товарищ» (на мотив Гоп-со-смыком):

В гавань мы приходим как пираты:
Паруса и клёши оборваты (!).
Не смотрите, что мы босы,
Мы с «Товарища» матросы,
Боцман Фомка — это буду я!

Много цыганских песен и какую-то удивительно хорошую старую морскую песню:

На карту, печальную карту гляди,
Где черные скалы таятся...
Вон тучи сбираются там впереди,
Под ними туманы клубятся...
Об одном лишь молю я тебя, капитан,
Когда смерти наступит отрада,
Пусть мой труп похоронит в волнах океан,
А не гроб и кладбища ограда...

Там дальше шли еще более хорошие слова, но я не запомнил. Потом пел еще одну матросскую песню с чудным (но трудным) мотивом, где рассказывается о взбунтовавшейся в море команде, которая убила капитана. Но тут налетает шквал, полная растерянность, вести корабль толком никто не умеет, близится гибель — и вот на мостике появляется призрак капитана и отдает команду. Матросы бросаются по вантам, и корабль спасен. Любопытный сюжет, не так ли? Слов не помню. И потом еще одну с жутким надрывным припевом:

Ночь повисла, черная как злоба,
В борт стучит соленая волна...
Сколько нам еще шагов до гроба?
Сколько футов до морского дна?

Боже, хоть каплю влаги дай мне!..
Боже, я б выпил даже яд...
Буря, разбей ты нас о камни —
Лучше смерть, чем жажда, лучше ад!

и т. д. в том же духе — муки жажды экипажа гибнущего судна.
Вот так. Прочел недавно Злобина «Остров Буян» — ничего себе: восстание Пскова и Новгорода при Алексее Михайловиче. В общем, пытается товарищ подражать Чапыгину, но выходит не зело как. Читаю сейчас «Эмигранты» (быв<шее> «Черное золото») А. Толстого — вот как надо писать. Так и только так. Просто, удивительно красиво и жизненно.

Ну вот в общем и всё. Целую.
[подпись]
P. S. Да, не смог бы ты достать целиком эту песенку об Одессе-маме («На кораблях погасли все огни...»); я знаю только первые два куплета. А песня, кажись, хороша.
Борис — брату, 22 октября 1953, Л. — Петропавловск-Камчатский
Здравствуй, дорогой мой братеник!
Вельми обрадовался твоему письму, и хотя настроение омерзительное (почему — см<отри> ниже) и писать особого желания не имел (так уж повелось — привык писать тебе только хорошее) — однакож, вдохновился и засел. Писать буду, по-видимому, долго, старательно и, м<ожет> б<ыть,> даже скучно.
I вопрос — и важнейший для меня сейчас — моя будущность. Так вот ничего хорошего я сообщить не могу. Конечно, сейчас ничего толком не известно, приходится питаться полуофициальными слухами, но эти слухи гласят: Стругацкий Б. Н. рискует не попасть в аспирантуру — ни в Пулковскую, ни в Университетскую. Во всяком случае в числе фамилий кандидатов, занесенных в полуофициальный предварительный список (таковых кандидатов двое), фамилия Стругацкого не значится. Поскольку никогда в своей жизни в Университете я никаких проступков не совершал, поскольку я всегда был и — тьфу-тьфу — остаюсь и по сеи поры лучшим студентом группы в смысле успеваемости, поскольку я, наконец, нисколько не хуже (в смысле способностей к научной работе) любого из выдвинутых и лучше по крайней мере одного из них — постольку я заключаю, что объяснение возможным событиям надо искать не здесь — на бренной земле, — а там, за облаками, где вершат наши судьбы и где, по-видимому, вновь (как и при поступлении на физфак) встали тени предков. Повторяю, все эти сведения — предварительные, надежда еще остается. Например, мне известно, что один из кандидатов по некоторым личным соображениям отверг сделанное ему предложение и т<аким> образом освободилась одна кандидатура. Если на это освободившееся место не предложат меня, то многое станет ясно — ибо кроме меня, объективно говоря, не осталось больше ни одного годного на это — во-первых, а во-вторых, не осталось ни одного такого, кто бы выражал желание попасть в аспирантуру.
Итак, это всё слухи, слухи полуофициальные и вдобавок касающиеся предварительных мероприятий, но во всяком случае эти слухи не служат поднятию моего и маминого тонуса и никак не способствуют веселому состоянию духа.
Что будет, если я не попаду в аспирантуру? Сказать трудно, но предполагать можно следующее:
1. Наилучший вариант: попадаю в Пулково как астроном-специалист.
2. Вариант похуже: попадаю в другую обсерваторию, но расположенную в крупном городе (Харьков, Киев, Одесса, ну, хотя бы, Алма-Ата).
3. Попадаю в заср..., хотя, может быть, и крупную, обсерваторию, у черта на рогах расположенную (типа Абастумани), или направляюсь в экспедицию по отысканию места для строит<ельст>ва новой обсерватории (это означает: торчать с помощником в течение трех лет в одной точке земной пов<ерхнос>ти — Алтай, Сибирь, Сев<ерный> Кавказ, Ср<едняя> Азия, Волга — и производить наблюдения. Отпуск — месяц, должность — начальник астропункта, ставка — 800–1000 руб. Всё. Место в Пулково по прошествии трех лет не гарантируется). Это — еще хуже.
4. Очень плохо: учитель в Ленингр<адской> школе (маловероятная вещь).
5. .........! (Суперпревосходная степень от «очень плохо»; что-нибудь вроде: «ох...тельнейше» — по анекдоту): учитель (да еще, м<ожет> б<ыть,> не по специальности) в ср<едней> школе на периферии. Очень возможная вещь! Всех жидов и подозревающихся в сем грехе — загоняют на периферию учителями биологии и — частично — физкультуры. Сказано, может быть, слишком уж увесисто. Это явление не массовое, но отдельных примеров — более чем достаточно.
Засим первый пункт кончаю. What do you mind about it? Хреново, do you think so?

II. Вопрос о моей работе, поскольку он тебя интересует. Во-первых, я подозреваю, что тебя может заинтересовать (ты замечаешь, сколь я высокомерен?) не столько работа, сколько вопрос. Мне кажется (...надутая рожа, отсутствующий взгляд сквозь очки, длинное профессорское: — э-э-э!.. мн-э-э-э!), мне кажется, что у тебя представления о работе современного астронома-теоретика д<олжны> б<ыть> такими же, какими они были у меня на первых курсах. Что-нибудь вроде: стройный черноглазый юноша с увлечением излагает седовласому профессору (вариант: академику) замечательную идею, осенившую его во время вечернего чая накануне. Проницательные умные глаза профессора неотрывно устремлены на студента. Он слушает его, стараясь не проронить ни звука. Он — весь внимание. Студент кончает и отбрасывает русую прядь с прекрасного лба. Профессор вскакивает с живостью мальчика (вариант: юноши): «Вы будете моим учеником! Это прекрасно! Это — великолепно», — кричит он, простирая руки. Конец первой сцены. Потом: горячая плодотворнейшая работа, дебаты, консультации, консерватизм старика-академика сломлен простотой и гениальностью идеи, наконец, бурное собрание кафедры, отчаянный спор... и вот — на свет родилось новое великое открытие, которому суждено... и пр<очее> и т. д., которое ведет к... и пр<очему> и т. д., о котором будут... и пр<очее> и т. д.
В действительности это далеко не так. Как — писать не буду: длинно, но в общем — совершенно наоборот. Открытий сейчас в дипломных работах не делают. Обычная цель дипломной: либо некоторый практический подсчет (с данными в руках), кот<орый> представляет собой интерес в основном потому, что раньше его никто не производил (из-за сложности и нудности), либо работа более теоретического хар<акте>ра, имеющая целью подтвердить мысль твоего шефа или опровергнуть мысль противника твоего шефа.
Моя работа относится ко второму типу и должна подтвердить моего шефа. Суть работы: найти среднее поглощение в облаке пылевой материи, через которое проходит яркая звезда. Результат, полученный теоретически, сравнить с данными наблюдений. В случае совпадения данных получишь следующее:
1. Подтвердишь гипотезу шефа о непрекращающемся взаимодействии звезд и пылевых облаков и о возможности это взаимодействие обнаружить из наблюдений.
2. Получишь (правда, не очень точно) многие важные хар<актеристи>ки межзвездных облаков: среднее поглощ<ение> в одном облаке, ср<едний> размер облака, среднюю плотность материи в облаках.
В случае несовпадения опровергнешь гипотезу шефа и не получишь ни х..., кроме дипломной с негативным результатом (вещь тоже полезная, но омерзительная).
В настоящ<ий> момент мною решена первая часть задачи — вопрос о распределении материи в облаке, возбужденном звездой. Овладел я и подступами ко второй части (нахождение собственно ср<еднего> поглощения). Однако здесь на моем пути встали математические препоны, на мой взгляд, неразрешимые абсолютно точно. Придется вводить приближения. В общем, мне кажется, гипотеза шефа будет-таки подтверждена, но делать эту работу дипломной мне не хочется. Впрочем, чего там гадать — время покажет.

III. О том, что я тебе должен. Ну, во-первых, замечу, что лучше всего не обращать внимания на всякие полувысказанные гипотезы, мысли и соображения великих мира сего. Основа — печатная работа. Поэтому я посылаю тебе только те данные, кот<орые> могу подтвердить опр<еделенными> печатными трудами. Посылаю тебе:
1. Выдержки из реферативного астрономического журнала за период январь–сентябрь 1953 г. Тема: «Состояние вопроса о межпланетных сообщениях на сегодня». См. отдельное письмо.
2. Обещание серьезно заняться подбором данных по вопросам: Венера; Юпитер — пятно; Меркурий; радиоактивн<ые> вещ<ест>ва Земли. Это требует времени: придется внимательно просмотреть десяток-другой журналов и прочесть отчеты I космогон<ической> конференции.
Одно могу сказать твердо: никаких результатов популярно-интересных, какие можно было бы вставить в роман, не получено, за исключением работы Козырева, о кот<орой> я тебе уже писал, но которая до сих пор не напечатана.

IV. Вопрос о твоей литературной деятельности. Скажу только одно слово: ПИШИ. Всё. Пиши, как писал первый вариант «Первых». Ставь во главу угла столкновение сильных людей с природой. Меньше терминов — больше борьбы, психологии и приключений. Лично я считаю, что первый вариант вообще надо изменить лишь чуть-чуть: добавить идейности (для порядка), сузить вступит<ельную> часть (разговор в каюте) и расширить вторую половину рассказа. Важно, по-моему, учесть след<ующие> вещи:
1. Дать «Первым» очень важную и нужную цель, ради которой они рискуют жизнью — это надо для оправдания их смерти.
2. Либо основное внимание обратить на тех, что ушли, либо оставшемуся дать очень важную задачу — это для того, чтобы цель полета все время была в центре внимания читателя.
3. Мне не нравится название «Первые». Это абсолютно не звучит. Уж лучше «Б. Г. Т.» или «С. Б. Т.».

Между прочим, мы с Володькой <Лукониным> (помнишь?) разработали довольно любопытную темку. Тоже будем писать. Название — что-нибудь вроде «Их было четверо». Тема — в названии: четыре рассказа, четыре жизни четырех друзей детства (археолог, биолог, журналист и астроном).

V. Разное.
Личных, а тем паче частных дел у меня почти нет. Все эти слухи абсолютно отбили у меня всякий половой аппетит. О любви думаю только..., а впрочем вообще не думаю — не до нее, чушь. Друзья — старые, вино — плохое, одно возмещает другое, так что здесь всё all right.
Частных дел нет, кроме неожиданного увлечения... коллекционированием марок. Старость, что ли? Тайно от мамы (на свой, разумеется, счет) приобрел небольшую, но приличную коллекцию советских марок (интересуюсь только советскими). Если сможешь пособить — пособи. Особенно марками периода 1924–1938 г.
Иллюстрации Альвем-Корреа мне известны хорошо. Чудесные иллюстрации. Но Фитингоф мне все же нравится больше.
Читаю сейчас Козьму Пруткова — смачно!

Ну, пока! Целую [подпись]
<...>
P. P. S. Между прочим, говорил на днях с одним физиком. Расспрашивал, как и что. Он наговорил мне таких вещей, что у меня волосы встали дыбом.
Оказывается: квантовая механика — это уже прошедш<ий> этап. Формула E = hν — устарела безнадежно. Теперь квантование выполняется с помощью тензоров высоких порядков. То, что раньше мы называли вектором гравитации, теперь оказалось «тензором в пятимерном пространстве с 64 независимыми компонентами». Принцип неопределенности в его обычной форме неверен. Точные подсчеты пок<азали>, что неопределенность есть чуть ли не бесконечность. КВАНТУЕТСЯ ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ!! Существует самый маленький кусочек простр<анст>ва, где длина имеет еще свой смысл (кажется, 10-110 см), и самый маленький промеж<уток> времени (~10-120 сек). Поговорить подробно мне не удалось, да я бы и все равно ни хрена не понял. Одна вещь мне ясна — близится новый глубочайший кризис в физике, который приведет к краху многих понятий и, вероятно, к полному (или почти полному) отказу от прежнего математического аппарата и переходу к новому, принципиально отличному. Жуть! А что мы в философии делать будем? Представить трудно.
Да, вот еще пара хохм: масса эл<ектро>на, оказывается, получается бесконечной — раз, и два — существует сверхэлемент — позитроний — газ в 920 раз более легкий, чем водород. Его атом состоит из позитрона, вокруг которого «вращается» электрон. В общем до́жили.
Аркадий — брату, 24 октября 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Здравствуй, Боб!
Письмо твое получил, станцевал качучу над индусским искусством, три дня ковырял в носу и вот решился писать. Прежде всего об отпуске — сей вопрос, бывший год назад объектом самых туманных мечтаний, становится на повестку дня. Я полагаю отплыть первым же пароходом после Нового года. Это будет примерно числа десятого. Принимая во внимание возможные штормы, следует полагать продолжительность плавания равной примерно неделе, а сие означает, что числа двадцатого я буду в Москве. Там я задержусь дня на два для улаживания кое-каких делишек. Короче, числа 25-го буду с вами. Сообщи, когда у тебя последний экзамен. Хотелось бы угадать на другой день, но здесь многое зависит от морского транспорта, который не в пример железнодорожному не поддается в должной степени прозрениям и прогнозам. Но это все через два месяца, а с завтрашнего дня я начинаю подготовку к отпуску — привожу в порядок перевод Киплинга, черновики литературных потуг своих и т. д. Рассчитал, что времени в обрез хватит до отъезда, то бишь до отплытия. Да, Боб, ужо повеселимся на славу, ибо будет где, будет чем, а и будет на что. Между прочим, сплю и вижу сосиски и ветчинную колбасу.
Теперь о делах текущих. «Остров Разочарования» прочел, как уже писал, с наслаждением. «Было бы непростительным преувеличением... сказать, что м<исте>р Мообс встретил пули эсэсовца грудью. Он встретил их совсем другим местом». А? Здорово. А вот «В стране поверженных» — тошнотворное дерьмо, дешевка, блевотина и того хуже. Заср...ц, тоже мне, соцавантюрдетектив. Ж...а. Кстати, о ж...ах. Песенка «Дождик» поется throughout the place, равно как и «Уберите нос». А по-аглицки:

Keep away your nose,
Keep away your nose,
Let me pass by yee
Here’s Los. Los Angelos,
There’s San-Loui(s).

So many peaches in old good San-Loui(s)
etc...

Смотрел [«Ярость» — п/ч] «Fury», «The Black Legion», «The Star», «The ships storming Castle» — чудесные картины. Though «The Star» might have been made much better. А вот насчет чтения дело гораздо хуже. Это весьма больное место для меня. Правда, в местной библиотеке довольно много интересного, но ей-ей нет желания читать серьезные вещи. Пробавляюсь «Будущеё за нас», «Морская душа» — кстати, в этом сборнике есть истинно талантливые рассказы, «Лучшие сценарии советского кино» и пр<очее>. Много перечитываю. В частности, перечитал английский детектив «Blood on Lake Louisa» — очень хорошо, эмоционально написано. Настоящий thriller — замораживающий кровь романчик. И в мыслях создал сюжет для сумасшедше-детективно-мистического романа. В Ленинград после войны возвращается парень без руки, поступает в университет. Его дом разбит, снимает квартиру в одном из этих угрюмых серых громадин постройки конца 19 в<ека>, коими славен наш город, на пятом этаже. И тут идет чертовщина-vulgaris: призраки проходят сквозь стены, ночью в окно заглядывает белое лицо человека-паука, в стенах ходы-колодцы, под подвалом гнездо ужасов, красивая девушка, сирота-ленинградка, воспитана привидениями и стала их рабой и т. д. В чем смысл этой белиберды и должны ли в ней участвовать привидения — не знаю, но слабонервных можно защекотать до истерики, за это ручаюсь. Конечно, писать не буду, но набросок-отрывок есть — то место, где он знакомится с девушкой при интересных обстоятельствах.
Вот пока всё. Алкаю в отпуск, браток.
Твой Арк. Привет маме.
Песни привезу.
Аркадий — брату, 11 ноября 1953, Петропавловск-Камчатский — Л.
Глава ...дцатая,
содержащая правдивый и точный отчет о том, как наш герой провел праздник 36-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Было семь часов утра седьмого ноября 1953 года, когда Аркадий Натанович оказался в состоянии открыть второй глаз и, шепотом матерясь и удерживая стенания, выбрался из-под одеял и шинели и уселся в кровати. Тот участок окна, который оставался свободным от пожелтевшей газеты, с безжалостной и не оставляющей никаких надежд ясностью показал ему, что наихудшие его опасения подтвердились: легкий ветерок, подувший накануне вечером со стороны «гнилого угла», не только не превратился в пургу, обещанную прогнозом погоды, но, видимо, решив, что в праздники делать ему нечего, улегся совсем. Чистое синее небо и розовые вершины сопок, злорадно ухмыляясь, поставили Аркадия Натановича перед грустной перспективой одеваться, умываться, завтракать и делать другие вещи, которые он охотно отложил бы еще на пару часов, и главное — становиться в строй и тащиться несколько километров до города, чтобы демонстрировать перед восхищенными зрителями свою необычайную мощь и боеготовность. До чего в жилу была бы сейчас буйная слепящая пурга, безусловно закрывающая вопрос о парадах и демонстрациях, позволяющая снова нырнуть под одеяло и подремывать, слушая краем уха завывание в трубе, которую забыли закрыть со вчерашнего вечера, и стук и шелест снега в стекла!.. Но пурги не было, и Аркадий Натанович принялся поспешно одеваться, стараясь не лязгать зубами, каковое неприличное действие коварно провоцировалось температурой, далеко не доходившей до той, которую удостаивают чести называться комнатной. Натянув брюки и сапоги, Аркадий Натанович подошел к ведру, где обычно была вода для питья, умывания и прочих мелочей быта, но на этот раз оно было пусто. Аркадий Натанович даже не почувствовал разочарования. Он только вздохнул и с видом полной покорности судьбе вышел во двор, чтобы набрать снегу. Самое энергичное растирание снегом на морозе при необходимости вернуться в холодную комнату и видеть сожителя, выводящего замысловатые до омерзения рулады носом, а главное — имеющего освобождение от демонстраций, не может привести человека в наилучшее расположение духа, поэтому нет ничего удивительного в том, что Аркадий Натанович, тщательно размазывая крохотным полотенцем кусочки льда и комья снега по лицу, ткнул Владимира Дмитриевича <Ольшанского> коленом в бок и довольно нервно предложил ему заткнуться, на что этот последний выругался сквозь сон, но храпеть перестал.
И так далее, в том же духе. В общем, я удивляюсь собственной скромности и воздержанию за эти два дня, ибо 1) оба дня обедал, завтракал и ужинал в столовой, 2) за оба дня выпил всего 150 г коньяку, бутылку портвейна и бутылку шампанского, 3) вечером 7-го занимался математикой, а вечером 8-го читал «Власть без славы» Харди, 4) истратив за праздники 120 руб., имел после оных еще 25 руб. в запасе, 5) все ночи ночевал дома и 6) оба дня топил печку и ходил за водой сам, ибо, опять же, сожитель мой упился до положения риз, что на него очень не похоже. Бедное маленькое животное!
Худо ли, хорошо ли, дорогой Боб, но до отпуска остаются сущие гроши... то бишь пустяки — с грошами как раз обстоит дело благополучно. Каких-нибудь пятьдесят дней! Представить себе трудно. Вы получите от меня еще не более шести-семи писем и пары телеграмм, а затем буду и pomposo ego! Чертовски приятное чувство! Да еще когда тебя ждут — и в Москве, и в Ленинграде. Конечно, little things please little minds, но что уж поделаешь, если я такой тщеславный...
Я сейчас штудирую любопытную книгу: «Великий Двурог» Сергея Боброва. Это нечто вроде введения во внешкольную математику для восьмиклассников. Написано явно по плану и под впечатлением «Что такое математика», но гораздо проще, остроумнее и т. д. Высшей математикой я, вероятно, все же займусь, так что подбери там матерьялец.
Теперь о песнях. Ты, я вижу, увлекаешься морскими песнями, да и морско-блатными. Ни одной из тех, что ты привел, я не знаю. Ужо приеду — споем. Я же по скудности умишка своего жму на военно-печальные. Жаль, не умею на гитаре, а то выдал бы их тебе во всей красе. Ну, I'll do what I can. И аглицким займемся, как приеду. А пока вот:

Над бухтою погасли все огни.
Сегодня мы уходим в море прямо.
Поговорим о берегах твоих — ой-вэй!
Красавица моя, Одесса-мама.

Мне здесь знакомо каждое окно,
Здесь девушки фартовые такие.
Уж больше мне не пить твое вино — ой-вэй!
И клешем не утюжить мостовые.

В Москве моряк имеет бледный вид,
В душе его лежат (!) одни (!!) каменья.
Азохен тохес, мамочка моя — ой-вэй!
Ой мамочка, роди меня обратно.

. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . — не помню
Утесов Лешка — парень фон Одесс — ой-вэй!
И Вера Инбер тоже из Одессы.

Ты, кажется, про эту вспомнил? И еще: «Стенька Разин».

Океан шумит угрюмо,
Мутью пенится вода,
По волнам несется судно —
Шхуна «Черная п...».

Капитан, каких немного... и т. д.

Остальное почти все забыл. Впрочем, там есть такой перл:

Паруса крепите, б...,
Чтоб вас дьявол обо...

Какая экспрессия!
Но ты все же пришли «Вывески» и «Газировку реже пьют». Ладно? Здесь большая нужда именно в таких песнях.
Пока всё.
Крепко жму руку, целую тебя и маму,
Ваш Арк.
Борис — брату, 22 ноября 1953, Л. — Петропавловск-Камчатский
Дорогой мой братище!
С наслаждением поведаю сейчас тебе о тех любопытных событиях, которые за последние полмесяца имели быть.

Картина I. Сцена изображает малую аудиторию мат<ематико-> мех<анического> фак<ульте>та Лен<инградского> Гос<ударственного> Унив<ерсите>та. Перерыв. Несколько студентов уныло греют ж...ы у батарей парового отопления. Кое-кто дремлет за столами, еще не очнувшись от лекции. Герой повествования Б. Стр<угацкий> мрачно стирает с доски. Дверь распахивается — вбегает маленькая толстенькая девушка и начинает что-то рассказывать, размахивая руками. Оживленная пантомима, из которой даже ежу становится ясно, что IV курс посылается на 20 дней в колхоз им<ени> Антикайнена на постройку коровника. Радостные возгласы, крики, клики и т. д., переходящие в овацию, когда кто-то высказывает мысль, что праздник придется встречать там. Особенно ликуют мальчики, которые едут в обязательном порядке (в отличие от дев, могущих ехать по желанию).

Картина II. За два часа до отъезда. Квартира Б. Громова. Гремит пианино. Звенят стаканы. Пьяные возгласы. В табачном дыму мелькают знакомые лица... Б. Стр<угацкий>, Луконин, Махлин, Громов, Калерт и Елькин. Отдельные выкрики:
«...Так вот, едет армянин на верхней полке...», «...Женщина — это продукт...», «Иди ты, голубчик, на ...», «Ж-ж-женн-ня! Р-ррвани “Лунную”» ... «Бетховена, “Камаринского”!..», «...Стр-р-роителю новой колхозной жизни Бобу Стругацкому — сла-а-а-ава!».
Поцелуи <...>, рукопожатия, объятия, веселый мат. Проводы свершились.

Картина III. Угол К. Маркса и Клинической. Ночь. Одинокий человек в полушубке, лыжных штанах и с рюкзаком. Оборачивается. Щурясь близоруко, машет рукой кому-то там, в желтом одиноком окне третьего этажа. Ветер доносит бой Петропавловки — час ночи. Человек исчезает за углом.

Картина IV. Изба-читальня. Первый этаж (a propos — и единственный). Поздний вечер. Темно. Мрачная, тюремного вида комната озаряется трепещущим светом керосиновых лампочек. Деревянные длинные столы из неструганых досок. Лавки. Огромная пышущая жаром русская печь, над ней развешаны — грязные штаны, мокрые ватники, портянки, носки. В сумраке угадываются очертания двухэтажных нар. Со второго этажа свешиваются нечесаные головы подозрительного вида девиц с хриплыми голосами. Около коптилок в желтом кругу света — карты, грязные лапы, их сжимающие, небритые морды, вонючие самокрутки, сжатые в углах ртов. Рев, басы, греготание. Отдельные фразы из темноты: «...Семь пик...», «Сижу без двух...», «...А мы вашего туза — по зубам, по зубам!..», «Кто играет семь бубён, тот бывает (шепотом) уе...», «Тебе сдавать...», «...Ну, мальчики, два паса́ — в прикупе — чудеса!..». Вдруг все речения покрываются архидиаконовским басом Витьки Хавина:

С одесского кичмана, с Тургенева романа
Я вычитал чувствительный стишок...

Нары подхватывают с энтузиазмом:

Как свежи были розы, как хороши, стервозы!
Теперь они истерлись у в порошок...

Поют студенты! Брошены карты, домино, книги. Мерцающее пламя вырывает из тьмы разъятые пасти, волосатые подбородки, могучие кадыки. Дрожат стекла, сыплется солома с чердака, просыпаются сторожа у коровника — поют студенты!

...А я хожу вздыхаю, тех розочков нюха́ю,
Хотя уже совсем немолодой...

Сверхъестественная, умопомрачительная хавинская октава — все смолкли, наслаждаясь... И тут — резкий веселый голос:
«Отбой!..»
Это значит — бросить игры, лечь на нары на соломенные тюфяки, укрыть ноги мокрым полушубком, потушить свет и ждать в темноте.
Вот оно:
Хавин (из самых недр): Внимание! На молитву!..
Стругацкий (по возможности отчетливее): Три-четыре!
Нестройный хор:

Пятый день прошел.
И бог с ним.
Боже, храни бригадира.
Аминь!
. . . . . . . . . . .

Картина V. Серое тяжелое небо. Ветер. Мелкий омерзительный дождь. Невообразимая грязища. Объект — шестнадцать глубоких ям, груды глины, камня, какие-то бочки, куча песка. По колено в вязкой глине копаются человек десять студиозусов. Холодно, мокро, матерно. И дождь, дождь, дождь...

Картина VI. Из разговоров:
...Петька, а где Булависий?
— Моется — в сортир провалился.
— Что-то уж больно долго моется. Глубоко провалился?
— По щиколотку.
— Чего же его нет с озера уже часа два?
— Да он вниз головой падал.
. . . . . . . . . . . . . . . .
И много, много еще разных картин, хохм, песен, случаев, анекдотов. Я мог рассказать о том, как рубили топорами и ломами в капусту финскую ригу на предмет добычи стройматерьялов, как за день развалили ее по бревнышку, оставив только руины и огромную, похожую на фаллос, нарисованный кубистом, печную трубу, в кою Петька Тревогин и наср..., с риском для жизни забравшись на трехметровую вышину. Я мог бы рассказать о праздновании 36-й годовщины, о том, как пили, пели прекрасные песни, танцевали при лампаде под «старенький коломенский разбитый патефон», как потом блевали на скотном дворе, а крыльцо заблевали безвылазно и безысходно... О том, как ругался Булавский, вылезая из сортира, и как сверхъестественно матерился Витька Хавин, попав под собственную лошадь, на которой возил песок. О том, какой хохот стоял на объекте, когда на перекурах собиралась теплая компания из В. Хавина, П. Тревогина и Б. Стр<угацкого> и начиналась травля анекдотов; о том, как брались за сердце и бледнели испытаннейшие колхозники, услыхав соединенный, концентрированный, смертоносный мат, несущийся из двадцати здоровых глоток, везомых по разъё...ным дорогам к месту стройки. Много, много можно было бы рассказать. Но говоря короче — заложили фундамент водонасосной станции, добыли все стройматерьялы и уехали домой. Так кончилась великая эпопея «Б. Стр<угацкий> лицом к деревне». Я привез оттуда все тонкости умственной игры — преферанса, десяток анекдотов и хохм, полдюжины песенок, въевшуюся в кости простуду и ужасно неприличную бороду, состоявшую из нескольких десятков длинных жестких волосков пегой масти, разбросанных в живописном беспорядке по всей территории от бровей до кадыка. Как вещественное док<азательст>во оная борода предложена быть не может — за безобразием сбрита.
Теперь уже отдохнул, отъелся и взялся за дело. На учебном фронте тоже произошли значительные изменения. Дело в том, что я решил перейти на кафедру звездной астрономии, что и сделал без особого труда. Если тебя интересуют причины этого неожиданного «дивертисмента», то вот они:
1. Руководство. Постановка работы со студентами на кафедре астрофизики меня не удовлетворяла совершенно: безалаберность, самотек, забывчивость. Все они там, конечно, большие ученые, но преподаватели, учителя — хреновые. На звездной же я взял работу у Т. А. Агекяна, достаточно крупного ученого (хотя и не такого, как Соболев или Мельников) и прекрасного, внимательного руководителя.
2. Несколько более туманные, романтические соображения. Меня поразили две фразы, брошенные моими учителями:
а) Огородников: «Звездная астрономия — наука, изучающая Вселенную в максимально достижимых масштабах» (отсюда — уже работает фантазия — гигантские тяготеющие массы, чудовищные расстояния, тайна строения Метагалактики, мост в общую теорию относительности).
b) Агекян: «Нам еще очень немного известно о метагалактических туманностях. Кроме того, этим вопросом в основном занимаются иностранные обсерватории. У нас в СССР этим почти никто не занимается». (А я хочу заняться. Моя давнишняя мечта. Теперь буду исподволь готовиться, подбирать литературу, читать, расспрашивать.)

Осталось мало бумаги, но я обязательно должен еще: во-первых, изложить содержание одного доклада, из-за которого я не писал тебе так долго — ждал, пока прослушаю, и во-вторых, написать одну песенку, которую сразу вспомнил, прочтя твое: «Паруса крепите, бл...» и пометку — «Какая экспрессия». Итак:
1. Вчера в субботу 21.11.1953 г. в помещении фотометрической лаборатории состоялось заседание семинара по планетоведению, где был зачитан доклад: «Спектральные исследования атмосферы Венеры». Это был итог весенне-осенних исследований, произведенных в Крыму доктором ф<изико>-м<атематических> наук Н. А. Козыревым — довольно крупным советским астрофизиком-планетоведом, уже известным мне своими работами по строению Юпитера и Сатурна (это он открыл, что Юпитер еще звезда!) и по строению звезд (кроме того, это папаша моего очень хорошего товарища Сашки Козырева и человек в высшей степени интересный и необычный). Козырев провел первые в СССР и первые, принесшие удачу, в мире спектральные исследования Венеры и, применяя очень любопытную методику и т. д., получил следующие конкретные результаты и сделал следующие выводы:
а. Открыл в атмосфере Венеры несомненные следы азота.
b. Открыл присутствие какой-то странной одноатомной молекулы, производящей сильнейшее поглощение в синих лучах. Отождествить эту молекулу пока не удалось.
c. Показал, что Венера очень сильно отражает красные и желтые лучи и очень сильно поглощает в синих и фиолетовых лучах.
Путем ряда расчетов, исходя из вышеизложенного, а также опираясь на работы Росса, Адамса и др<угих> по исслед<ованию> содержания CO2 в атмосфере ♀, Козырев строит следующую модель атмосферы ♀:
Венерианская стратосфера — тонкий слой разреженного газа — CO2, N2, N2+. Эффективная температура (–90 °C).
Тропосфера. Слой 10–20 км. Гигантские облака (красно-рыжие), состоящие из капель сконденсированного вещ<ест>ва неизв<естного> происхождения (эта самая таинственная молекула). Здесь поглощается все излучение Солнца, здесь делается «погода». Температура до +30 °C.
Изотермический слой. Сюда не достигает ни один луч света. Температура порядка +30 °C. Вечная тьма, тишь, очень слабые колебания температуры для данной широты. Жара на экваторе, холод — на полюсах (если считать, что ось Венеры так же (приблизительно) наклонена, как и у Земли, что, кажется, подтвержд<ается>).
Так то-с! Вот тебе и «Страна Багровых туч». На днях пойду к Сашке и как следует, поподробнее изучу эту рукопись.
<...>
1954
Борис — брату, 7 апреля 1954, Л. — Петропавловск-Камчатский
Здравствуй, дорогой Арк!
Итак, приходится отказаться от всех розовых мечтаний по поводу твоего скорого возвращения. Будь они там все прокляты, чертовы гады. Неужели ты был настолько прав в наших последних спорах? Неужели же нет там людей, у которых в голове не сено? Арк, на что же теперь рассчитывать, чего хорошего ждать? Ну ведь не вечно же тебе там сидеть, эпсилон-тау-мю! Напиши, что там еще в запасе надежд. Мне все-таки хочется верить: ну пройдет еще год, ну, maximum, два — и ты вырвешься оттуда. У нас тут с мамой одна отрада — у тебя теперь есть Лена <Воскресенская>, не так тоскливо и одиноко. Ведь верно же? Все обязательно отпиши!
У меня ничего принципиально нового нет. Кончил курсовую, по совету шефа решил продолжать ее до дипломной. С нами бог! Имел разговор с К. Ф. Огородниковым по поводу красного смещения и его возможных объяснений. Оказывается, «ослабление» кванта не объясняет красное смещение потому, что в случае реальности оного («ослабления») происходил бы эффект размывания галактик и должна была бы быть зависимость иррегулярности формы гал<акти>ки от расстояния до нее — самые далекие должны были быть самыми неправильными и размытыми. Дело в том, что «ослабление» означает отдачу энергии в простр<анст>во и должно вызвать искажение пути кванта, нарушение прямолинейности и пр<очее> и т. д. Но ничего подобного не наблюд<ается>. Т<ак> что дело, очевидно, в реальном расширении Металагактики. Причина этого расширения лежит, очевидно, в том, что на больших расстояниях начинает сказываться отталкивание, противопоставленное тяготению на малых расстояниях, — мысль, прямо опирающаяся на диалектический мат<ериали>зм; нечто подобное писал еще Энгельс в «Диалектике природы».
Получил «Астрономич<еский> журнал» № 1 за этот год. Есть по кр<айней> мере две любопытные статьи: a). Фесенков и Рожковский — о звездных цепочках в волокнах газовых тум<аннос>тей. Показано, что звезды в этих цепочках необычайно близки друг к другу по блеску и цвету — т. е., вер<оят>но, связаны общим происхождением. Пок<азано>, что массы волокон достаточно для образования цепочек звезд. Исследования продолжаются. b). Статья об аберрации света звезд. Любопытна в том отношении, что громит статью в предыдущем номере. В оной автор пытается критиковать теорию относительности и «повернуть вспять колесо науки». До сих пор, оказывается, продолжаются выпады — странно! Но разгром дан полный и в конце снова указано, что до сих пор нет ни одного факта, противоречащего теории относит<ельнос>ти. Так их, гадов!
В остальном — никаких сдвигов. Завтра — интересный спецсеминар — будут выступать наши киты: Огородников, Соболев, Агекян и т. д. с докладами о современном положении различных космогонических гипотез. Послушаем, послушаем!
Последние две недели убил на подготовку и проведение:
[нарисована афиша, на ней:]
Вечер студентов IV курса
Будут!
Увеселения!
Феерическое!
Эстрадное обозрение!
Танцы!

[Первые буквы вышеприведенных пяти строк выделены и образуют акроним «БУФЭТ»]
«ТРАМВАИ до 2-х часов ночи. Пароходы — всю ночь не ходят.
Явка по приглашениям — строго обязательна».

[нарисована вторая афиша, на ней:]
КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ
(совершенно феерическое обозрение в 4-х действиях)
Текст: И. Ильф и Е. Петров
Стихи: Стругацкий
Литмонтаж: С. Т. Ругацкий
Х. Авин
Р. Утман
Автор спектакля: Р. Утман
Вещественное оформление: И. Бут; Музоформление: Резник
Мебель: мастерских м-мехфака при ЛГОЛУ и ААЖ

В ролях: Докладчик — Рутман
I сцена
Председатель — Соловьев
т. Культмасс(к)ер — Медведева
т. Оргвыводюк — Хавин
т. Разочарованных — Стругацкий
т. Волокитин — Рожков

II сцена «Как это делается»
Оживленный молодой человек — Стругацкий
Кошкер — Рожков
Щукер — Соловьев
Буан-Бадарах — Хавин
Гитара, мандолина, чечетка, соло — участники самодеятельности

III сцена «А в ненастные дни...»
Лаптюк — Тревогин
Пальтюк — Макаров
Магазян — Стругацкий
Васисуалий — Рутман

IV сцена «Цветет матмех под грохот дней...»
Серия миниатюр с участием всех указанных лиц
Желающие потанцевать, пьяные, девушка в сером — студенты матмеха
[конец второго объявления]

Обозрение прошло с огромным успехом. Публика визжала и плакала. Я — могу похвастаться — пользовался огромной популярностью. Зал ревел. Приятно вспомнить. Любители после спектакля забрались на сцену и с воплями качали меня, подбрасывая до потолка и пытаясь зацепить за люстру. Песенку, сочиненную специально для обозрения, — поет весь фак<ультет>. Чертовски приятно.

Ну вот и все события. Сейчас сяду переводить табак и домашнее чтение.
Good byechik.
[подпись]
P. S. Пиши, обязательно, скорее пиши.
P. P. S. Имел разговор с одним парнем — сотрудником «Смены». Он хорошо разбирается в издательских делах. Очень советовал заняться фантастическими рассказами. У них (в смысле в «Молодой гвардии») — кризис. Печатают дерьмо. А что, если обработать твой проект «Страны багр<овых> туч» и — туда? Э? Напиши обязательно.
Борис — брату, 6 сентября 1954, Л. — Петропавловск-Камчатский
Здравствуй, дорогой Арк!
Вчера приехал из Абастумани, малость отдохнул и снова чувствую себя человеком. Сегодня полдня спал, а остальную — сидел и работал. Башка потрескивает, так ее и не так. Однако все это чепуха. Собираюсь послать тебе ряд интересных матерьялов, долженствующих дать более или менее полное представление о состоянии проблемы межпланетных путешествий на сегодняшний день. Все эти матерьялы уже подготовил, но кое-что еще надо добавить и посему задерживаюсь пока. Сегодняшнее мое письмо будет кратким, в следующем, если ты интересуешься, я дам подробный отчет о своей практике с приложением соответствующих фото. Пока скажу только, что жизнь астронома-наблюдателя на обсерватории даже вышесреднего масштаба есть отнюдь не малина, и уж во всяком случае не ананасы в шампанском. Практикой я доволен уже хотя бы потому, что она сорвала все и всяческие покрывала романтики с тяжелой нудной и (как правило) неблагодарной работы рядового астронома. Теперь я знаю, как пишут труды и с какой стороны у бутерброда масло. Ну, ладно, об этом — в другом письме.
Сейчас мне хотелось бы знать, что ты думаешь о заметке, которую я тебе переправляю с этим письмом. Правда, осталось довольно мало времени, но у тебя же есть почти готовый рассказ, который надо только чуть-чуть подправить. Я имею в виду «Первые». На мой взгляд, этот рассказ не может не оказаться одним из интереснейших уже хотя бы по своей тематике и той нетривиальной идее, которая положена в его основу. Сейчас в «Технике — молодежи» уже начинают появляться первые ласточки: опубликован научно-фантастич<еский> рассказ «Волшебный коралл», который я не читал, но который по слухам est mêrde. Мне кажется, что, приложив не очень большие усилия, мой брат сможет убить по кр<айней> мере трех зайцев:
1. Отхватить минимум тыщенку детишкам на молочишко.
2. Утереть нос современным «эх-фантастам».
3. Дать возможность своему меньшому оболтусу помахать свежим выпуском перед носами близких и друзей.
Займись, Аркаша, займись — хорошо будет.
Жду не дождусь тебя снова в Ленинград — страсть охота поговорить и особенно послушать. И особенно — о твоих последних похождениях в роли героев Диковского. Однако есть кое-что и рассказать: в математике сейчас такое делается — ляжешь! «И кое-что еще и кое-что другое, и кое-что еще, о чем не говорят» — как поется в старой песенке.
Сейчас начну работать над дипломной, потом госэкзамены, потом... Потом — либо грудь в крестах, либо голова в кустах: либо аспирантура, либо — в лучшем случае — черная работа где-нибудь в Ср<едней> Азии, либо — в худшем — учительствование в ср<едней> школе.
Однако, независимо от подробностей и деталей, хочу тебя повидать по кр<айней> мере летом 1955 г. И даже лучше — летом, когда все кончится и станет ясным. Да, может быть, понадобится и совет твой и поддержка, коли трудно придется. Так-то.
Ну, пока — всё. К концу недельки оформлю все матерьялы и отправлю тоже. Лене сердечный привет.
Good bye.
[подпись]
P. S. А как тебе сообщение и обращение японских метеорологов? Ох, мать вашу, играете — доиграетесь!
1955
Аркадий — брату, 14 апреля 1955, Хабаровск — Л.
Здравствуйте, родные мои!
Жду не дождусь, когда придет, наконец, приказ об увольнении. Увы, это от меня не зависит, и я теперь могу только желать и надеяться, чтобы он пришел скорее. Но еще месяца полтора, вероятно, придется подождать. Впрочем, помимо того, что я тоскую и томлюсь в ожидании, я еще и занимаюсь полезным делом, которое помогает мне не замечать времени. Я пишу. Моя новая повестишка — «Четвертое царство» — она же «Фиолетовый газ» (он же лиловый) будет в полностью готовом виде числу к 22-му. Вещица небольшая, страниц на 30–40 книги небольшого формата, состоять будет из 5-ти глав, полторы из которых сделаны. В понедельник заканчиваю писать, два дня на печатание и — о, миг тревожный и блаженный! — в редакцию. Конечно, могут и не напечатать, тогда я пошлю ее тебе, Борис, ты исправишь и попробуешь толкнуть где-нибудь в Ленинграде. Затем я без передышки сажусь за следующую повесть, и так без конца, пока не вернусь. Неважно, что их не будут печатать злобные и тупые редакторы, главное — я вырабатываю свой стиль, привожу в порядок свои способности выражать мысли на бумаге. А вдруг из меня что-нибудь получится?
Кстати (к слову пришлось), что бы вы мне посоветовали делать дома? Чем заняться? Конечно, в военкомате мне предложат что-нибудь, но как вообще с перспективами работы? Мне почему-то кажется, что я не пропаду. А?
Ленуська мне пишет, и я ей, довольно часто. Мамочка, ты уж напиши ей пару слов, она в таком сейчас положении, а кроме того — очень тебя любит и уважает.
Я здоров и весел, только зудит все, хочется, чтобы скорее, скорее... а оно очень медленно. Питаюсь хорошо. Мама, следи за здоровьем. Пока всё.
Обнимаю и целую вас, ваш Арк.
Аркадий — матери и брату, 19 ноября 1955, М. — Л.
Здравствуйте, родные мои!
События разворачивались столь стремительно, что я не успевал присесть за письмо и приходилось снова и снова трудиться для их развития в поте лица.
Первое и главное — меня вызвали в ИНИ и с поклоном пригласили поработать у них три месяца по договору с тем, чтобы не выпускать меня из рук. Оклад мой — 1350 р. С началом реорганизации ИНИ (в нач<але> января) я буду, по-видимому, взят в штат. И мало того: Аркадий Натанович, только недавно еще готовый смиренно трудиться за 830 р., теперь выражает недовольство (вместе со всеми своими сотрудниками, конечно) и требует повышения оклада. Сейчас этот вопрос рассматривается. Как я и ожидал, мне в Москве, в смысле работы, есть из чего выбирать. Тесть настаивает, чтобы я занялся научной деятельностью, и этого, вероятно, не миновать: в скором времени я сведу знакомство с нашими учено-японистскими кругами и буду выбирать тему для диссертации. Работать придется в области японской литературы. В общем, будущее более или менее озарилось приятными розовыми тонами. Живем мы очень хорошо, дружно, Машка <Стругацкая> растет, сидит, кусается. Скоро зубов у нее будет несть числа. Я занимаюсь по вечерам в одной комнате с И. М. <Ошаниным>, у меня свой стол и пр<очее>. Продолжаю брать переводы и рефераты, хотя это довольно трудно — работать после напряженного рабочего дня. В общем — ура! ура!
Пока всё. Крепко вас целую, милая мамуська и Боб.
Ваш всегда Арк.
Бобу: когда ты пришлешь то, что я просил тебя? И еще пришли мою попытку бытовой повести.
Еще раз целую, Арк.
Привет от Ошаниных и от Ленки.
1956
Борис — брату, 10 апреля 1956, Л. — М.
Аркаша! Ты извини, но нас с мамой забрало любопытство, и мы рискнули посмотреть, что внутри, и даже письмо прочли. В общем, дела-то не так уж и плохи, э, старый хрыч? Скоро будем пить здоровье нового отца российской демократии. А пока вот что: Лев П<етров>, как ясно даже ежу, в Москве. Может быть, ты не знаешь его адреса, так вот он:
Москва Ж–44, Динамовская <...>.
Ну пока, желаем удачи.
[подпись БНС] и мама.
Аркадий — брату, апрель–май 1956, М. — Л.
[сохранившийся отрывок]
Борису:
Часть 2-я
Глава 1. Первые впечатления. Наблюдение за удаляющейся Землей. Почему нет невесомости? Краткие сведения о маршруте ракеты в связи с ее энергетическими свойствами (в передаче Спицына).
Глава 2. Несколько слов о буднях. Питание, дежурства, обилие автоматики. Антиметеоритные устройства (ракета автоматически отклоняется от метеорита, направленного в ее сторону). Спицын и Алексей Петрович выслушивают от 2-го пилота лекцию об устройстве корабля.
Глава 3. Подлет к спутнику. Остановились в двадцати километрах от спутника, включились в его орбиту. Переход на спутник на «такси-ракете». Описание спутника — всё с точки зрения Алексея Петровича. Вид Венеры с высоты 5 тыс. км.
Глава 4. Краюхин истребляет старого начальника и назначает нового. Подготовка к отправлению. Сам он улетает на старого типа ракете после отлета «Хиуса». Последнее совещание в свете последних данных о поверхности Венеры. Точность определения границ Голконды. Рассказ о необычайных приключениях первой экспедиции — «Загадка Кравцева».
Глава 5. Отлет, врезаются в атмосферу. Спуск на тормозах. Скалы, едва успели отпрыгнуть. Приземление. (Может быть, катастрофа?)

Часть 3-я
Глава 1. Первые впечатления. Оказывается, между местом приземления и Голкондой — гряды скал с узкими ущельями. Подлететь ближе нельзя. Пробы атмосферы. Болото — грязевой кратер. Решено взорвать атомную бомбу у берега Голконды, чтобы расчистить посадочную площадку.
Глава 2. Проба вездехода. Поход. Трудности с водой. Необычные явления — «из четвертого царства». Убийство одного из участников неизвестно каким образом.
Глава 3. Вездеход бесполезен. Нужно идти, таща на себе. Обвалы и смерчи. До берега недалеко.
Глава 4. Дошли. Наступает ночь. «Стражи Урановой Голконды» — исполинская радиоактивная пленка, покрывающая всю равнину. Ужас и омерзение. Поражения, наносимые излучением.
Глава 5. Подготовка к взрыву и взрыв. Описание поподробнее. Ровная площадка. Установка аппаратуры. Геологи рыскают и ищут. Попытка связаться с Хиусом — неудача. А до этого — все было в порядке.
Глава 6. Возвращение — этого не ожидали. Думали, что Хиус перелетит к ним. Усталость. Пришли к разбитому корыту. «Хиус» погиб в трясине. Когда приземлялся — создал кору. Кора непрочная, продавилась. Ужас и отчаяние. Песчаная горячка.
Эпилог. Их спасает третья экспедиция.

Вот так я себе это представляю.
Пришли мне обратно свой и этот мой экземпляр. А то я забуду.
Работай в срок над 1-й главой 1-й части.
Борис — брату, май 1956, Л. — М.
Дорогой Аркаша!
Подозреваю, что ты уже успел проникнуться к своему брату величайшим презрением и, может быть, мысленно даже исключил его из числа концессионеров. А между тем положение дел таково. Я через полторы недели сдаю диамат. Работаю сейчас очень много. Экзамен ужасен — по слухам приблизительно 50 % сдающих обычно получают пары, 30 % — тройки, подавляющее большинство прочих — четверки и редкие единицы — пятерки. С ума они там все, надо думать, посходили. Трепещу. В том-то все и дело, что трепещу. Конечно, у меня остается свободное время — я валяюсь на диване, курю, думаю, но писать ничего не могу. Видишь ли, ты тоже занят и, наверное, побольше меня, но ты к писанию обращаешься как к отдыху, чего обо мне сказать сейчас нельзя отнюдь. Ты уж меня не виновать, дай срок. Конечно, первые два срока я, вероятно, нарушу, но зато потом, после первого июня, когда у меня фактически целый месяц будет свободен, я изо всех сил возьмусь за дело — честное слово. Так что ты уж меня не отстраняй от должности, а коли уже похерил, то восстанови вновь — ей-ей буду работать, но чуть попозже.
План твой зачел и обсудил. О части третьей говорить пока не буду — рано. Скажу только, что, пожалуй, надо будет пофундаментальней эту часть обсосать — она самая выигрышная — добавить больше приключений понетривиальней. Но это — потом. Относительно части второй. По-моему, Арк, ты впал в обычную ошибку всех авторов-межпланетчиков, когда предвкушаешь старательное обсасывание всевозможных технических подробностей, которые нужны читателю (по себе и прочим сужу), как цитаты из Маркса. Главный упор, по-моему, надо делать, во-первых, на психологию (не физиологию — всякие там штучки с организмом, хотя и это тоже можно, — а именно психологию: переживания простака, впервые в жизни оторвавшегося от родимой земли; со смертной тоской и страхом, которого сам не понимаешь, с бессонницей, с локтекусанием и прочими аксессуарами), во-вторых, на всяким сортом <происшествия> и приключения (ну, можно и метеоритные поля, и межпланетный СОС, и просачивание космических лучей, никем не предусмотренное, и куча рассказов бывалого пилота... больше не придумал ни хера). Полет будет длиться примерно трое-четверо суток (это подсчитал я); ракета, поднявшись с поверхности Земли, начнет с постоянным ускорением, равным ускорению силы тяжести на Земле, приближаться по кратчайшему пути к месту встречи с Венерой. При среднем расстоянии перелета 125 миллионов километров через 1,29 суток она достигнет середины пути и начнет замедлять скорость с тем же ускорением. Еще через двое суток она будет около Венеры с приблизительно нулевой скоростью. Максимальная достигаемая скорость около 1000 км/сек. Все расчеты весьма приближенны, но дают порядок величин. И план может быть примерно таким:
Глава I. (Первые сутки.) Хлопоты по отлету. Ракета должна принять груз с ИС Луны. Экипаж занят. А<лексей> П<етрович> с двумя геологами таскаются по ракете, всем мешают и пристают, «чтобы им показали», пока капитан не посылает их к чертовой матери в каюту. Там они усаживаются, чувствуют себя очень ненужными и жалкими. Ведутся мрачноватые разговоры. Потом толчки, скрежет, беготня за стеной — все бледнеют: катастрофа. Ну, там пара каких-нибудь хохм. Оказывается, происходит переправление груза с небольшой ракетки с ИС Луны на Хиус. Всё под соусом критического остроумия А<лексея> П<етровича>. Потом над ними сжаливаются, показывают Луну и Землю. Угнетающее зрелище. Все расходятся спать.
Глава II. (Вторые сутки.) А<лексей> П<етрович> просыпается и идет в кают-компанию. Завтрак. Все чувствуют себя прекрасно. Один из пилотов рассказывает какую-нибудь этакую легенду из развеселого бытия космонавтов («Летучий Голландец» или там жизнерадостную историю, как в метеорных полях «наши сети притащили мертвеца» в скафандре — в общем зубодробительное что-нибудь; ведь это уже приблизительно пятидесятый год звездоплавания — наверняка есть и легенды и хохмы, надо их только придумать). Потом неСпицын начинает «чертовски веселую историйку» о приключениях самаркандского милиционера, и в этот момент на стенах вспыхивают красные лампочки — индикаторы космического излучения. Паника. Появляется Краюхин, командует надеть спецскафандры, но таковых по растяпству не захватили — слишком уж это невероятное происшествие, проникновение космических лучей. Краюхин выражается, пожимает плечами и садится за стол пить чай. Сцена. Все явно ощущают, как в них врезаются протоны. «Еще минут пять — и конец», — замечает К<раюхин>, глядя на секундомер. Через две кошмарных минуты лампочки гаснут. Все успокаиваются, причем никто так и не понял, о конце чего или кого говорил К<раюхин>. Краюхин встает и уходит, увлекая с собой капитана и помощника. Через секунду врывается помощник и обнадеживающе сообщает, что по всему кораблю лампочки горят, а здесь, по-видимому, просто перегорели. Опять сцена. Что-нибудь вроде «Без морали», но в миниатюре и без особых эксцессов. Наконец, лампочки гаснут везде. Все в холодном поту обращаются к чаю. Впоследствии оказывается, что это был громадный взрыв на Солнце, какие бывают, в общем, не так уж и редко. Мала вероятность только попасть в зону распространения лучей. До вечера развлекаются кто во что горазд, в основном пытаются подсчитать, какую дозу они схватили. Свободный от вахты пилот рассказывает превеселые вещи о людях, схвативших излучения сверх меры. Но — люди молодые жизнерадостные, все постепенно приходят в себя, а Спицын сообщает, что бы он сделал с теми, кто взял в привычку описывать межпланетные перелеты как полные увлекательнейших и безопасных приключений. За обедом все оживают, кроме капитана, у которого после разговора с Кр<аюхиным> пропал аппетит. Вечером радист сообщает, что он поймал сигнал о бедствии.
Глава III. (Ночь и третьи сутки.) В основном посвящена сигналу о бедствии. Где-то почему-то гибнет астроплан. Я этого не обдумал толком, но надо сделать так, чтобы они хотели, но совершенно не могли ему помочь. На тройку непилотов это действует дубинно. Ночью они не спят, а маются в коридоре, вспоминая, как хорошо было на Земле. Тут же краткая личная биография А<лексея> П<етровича>. На следующий, последний день полета попадают в небольшой метеорный поток. Краткое описание антиметеорного устройства и того, что было бы с ними, если бы такового не было. Живописные примеры того же словоохотливого пилота. Все облегченно вздыхают, когда им сообщают о том, что полет близится к концу. Вид ИС из окна Хиуса. Подлетает такси. Высадка на такси. Пара хохом — кто-нибудь что-нибудь забывает, новички суетятся, Спицын острит, пилот рассказывает об одном своем знакомом — Дубинин, слыхали? — который забыл второпях надеть штаны под скафандр. Перелет на ИС. Вид Венеры и Хиуса — смак. Встреча с работниками ИС.
Глава IV. (На ИС.) Столовая и вообще коротенькое описание ИС глазами А<лексея> П<етровича>, коего влекут ужинать вместе с прочими. Знакомство с доктором-начальником экспедиции, славный парень, большой хохмач. За ужином разговоры о внутренних делах ИС — всякие мелкие сплетни, анекдоты. История о крысах, которые как-то попали на ИС, освоились там, о титанической борьбе с ними героических работников космоса. На другое утро совещание — доклад о положении дел с экспедицией. Официальные представления. Зачтение приказа о смещении начальника ИС. Завтра отлет.
Глава V. (Над Венерой.) А<лексей> П<етрович> осведомлен о всевозможных исходах посадки. Его размышления по этому поводу, прерываемые ощущением невесомости — ракета идет на снижение. Ну, там скалы и пр<очее>. В общем, ракета села в болото и погрузилась по пояс в дерьмо — выйти невозможно, потому что нижний и средний люк под поверхностью трясины, верхний люк завален полезным грузом — этим люком почти никогда не пользуются. Вообще, болото на Венере — новость для всех, даже для старожилов. Несколько неприятных минут. Разгрузка верхних отсеков, люк открывают, и тотчас же вспыхивают индикаторы, прикрепленные к скафандрам, и все лампочки в верхнем отсеке — страшная радиация, совершенно непредвиденных размеров. Все удирают внутрь и устраивают военный совет. Это надо обсосать — т. е. военный совет, — в общем, они отправляются в путь, решают рискнуть.
Конец II части.
Вот и всё пока. Главная идея главы: показать, что полет в пространстве — это не в бирюльки игра, и таким образом подготовить читателя к ужасам Страны Багровых туч и поведению наших героев в условиях этой любвеобильной планеты.
Засим припадаю к стопам; брат Борька.
Привет всем и пожелания.
Всё назад пришли и не без замечаний.
Аркадий — брату, 6 июля 1956, М. — Л.
Дорогой Боб!
Если ты не забыл нашего уговора во время моего приезда в Ленинград, тебя не удивят эти листки. Мы (я и наши ребята, работающие над словарем) ждем твоей помощи и помощи твоих товарищей.
Сейчас я расписываю для словаря японскую математическую энциклопедию. Мы имеем японское выражение и его перевод на английский язык. Но перевести с английского на русский эти термины мы не можем, а наши местные специалисты — дубоваты, не хочется с ними связываться. Вот я тебе и посылаю первую сотню на пробу. Желательно, чтобы ты выполнил работу скорее и на следующих условиях:
1. Пишется (вписывается) русский термин по форме
...... power series — степенные ряды.
В третьей графе указана область, откуда взят этот термин.
2. Просьба не гадать, а давать точный термин. Если сомневаешься — поставь под вопросом.
3. Дай посмотреть Хавину, он в этом деле дока, да передай ему my best complements.
Значит, буду в надежде. Что касается вознаграждения, то (безнадежный жест) самое большее — увидишь свою фамилию в предисловии к словарю. Но уж пожалуй, помоги бескорыстно, потрать время, это очень важно.
Теперь еще одно: ты что, вышел из компании по нашей книге? Прикажешь считать себя автором-одиночкой, или как? Я уже написал шестую главу и начинаю седьмую. Всего в первой части восемь глав. Думаю до конца июля часть закончить. Вот, пока всё.
Жму руку, твой Арк.
Борис — брату, 15 июля 1956, Л. — М.
Дорогой Арк!
Посылаю тебе твой список со всем тем, что мне удалось из него выжать. Огромную помощь оказал мне Витька Хавин: без него я не сделал бы и половины работы. За все слова без примечаний мы ручаемся головой, за слова, рядом с коими установлен знак вопроса, головой уже не ручаемся; слова пропущенные не были обнаружены ни в одной из упомянутых голов и ни в одном из подручных словарей. В общем, мы сделали, что могли. На дальнейшее всем вам совет: не бойтесь переводить дословно; чем дословнее ваш перевод, тем больше шансов на то, что он верен. Ведь русские математико-механические термины образовывались именно путем дословного перевода с латыни, с немецкого, с французского и т. д. Это легко проверить, проглядев твой список слов с их переводами.
Теперь о деле — я имею в виду наш (НАШ!) роман. Похвастаться мне особенно нечем, еле-еле добиваю первую главу, но это не от лености, а (честное слово!) от недостатка свободного времени. Я сейчас прохожу практику и сижу в Пулково день и ночь. На обдумывание остается фактически только то время, пока я еду и перед сном минут двадцать. Кроме того, я бы так не задержался, если бы больше знал обо всех этих чертовых порядках в приемных у вышестоящих товарищей, о том, что требуется от людей, переданных армией в распоряжение нархоза, и пр<очем>. Должен А<лексей> П<етрович> рапортовать по-военному, представляясь Краюхину? Знает ли он, зачем его сюда прислали? И вообще какого черта понадобилось Кр<аюхи>ну его вызывать? Одним словом, я на прежний план плюнул и хочу писать вывернув его наизнанку, тем более что начинать столь интересный роман с заседаний и совещаний — это фи донк! Повторяю, Арк, сие не от строптивости моей происходит, а просто от незнания целого ряда разных мелочей, что и вызывает неуверенность и опускает руки. По тем <же> причинам я колеблюсь, ставить ли ракетодром в тундре, как мы решили? Я тундры никогда не видел, иначе как во сне или в учебнике физической географии. Может, перенестись лучше в пески Ср<едней> Азии? Восемь глав из первой части мне, пожалуй, не выжать; может, глав пять-шесть, не больше. Первую главу постараюсь закончить и переслать тебе на этой неделе.
И вообще хотелось бы очень с тобой повидаться, э? Как бы нам встретиться? Испиши соображения свои.
Тут кончаю, страшно перечесть... Что я, собственно, могу еще вам... э-э-э... так сказать, сообщить?.. Да, прилагаю при сем списочек монет по годам. Годы — по вертикали, достоинства монет по горизонтали, крестиками помечено то, что у меня уже есть. Монетки можно будет пересылать прямо в письмах.
[подпись]
Да! Что это ты там наговорил в А<строномическом> Ж<урнале>, что мне вообще перестали рефераты пересылать? Скажи там, чтобы присылали всё что угодно! Вплоть до статей по еврейскому вопросу на древнеегипетском языке.
Борис — брату, 28 июля 1956, Л. — М.
Дорогой Арк!
Согласно кондиций приступаю.
Общее впечатление. Отменное. Мне это в общем понравилось больше, чем то же самое у любого другого писателя, исключая только Уэллса и Толстого. Заметь, у Беляева хуже! Может быть, потому, что все это мне как-то ближе, я сам представлял себе это примерно так. С художественной точки зрения пока обвинений предъявлять не намерен — надо обсосать предварительно. Некоторые главы написаны очень хорошо — последняя, например. Некоторые — довольно бледно (я понимаю, это не критическое замечание, а просто взгляд и нечто, импрешнз, так сказать, — надо обдумать). О содержании кое-что скажу ниже — здесь всё более конкретно. Лично мне кажется, что даже в таком виде это годится к печати, хотя считаю, что с чисто художественной точки зрения вторая глава «Пепла» или «Первые» были явно лучше.
Конкретные замечания по плану и содержанию.
(Сразу же примечание: все последующие замечания основаны исключительно почти на принципе: «А вот я бы... э-э-э... сделал бы... э-э-э... не так...»)
а). Контра:
1. Часть перегружена техническими терминами и описаниями. Не говоря о том, что это, вообще говоря, снижает художественную ценность произведения — это просто непонятно. Я более или менее разбираюсь в такого рода вещах, но сплошь и рядом я глядел в книгу как баран. Это жюльверновщина и притом дурного сорта — поверхностная жюльверновщина — и не понятно, и не объясняется. Убрать.
2. Совершенно (см<отри> примечание!) неудовлетворителен образ Краюхина. Я чувствую — это тебя Ленка настропалила сделать из него обыкновеннейшего человека. А на самом деле это — герой Лондона и Верна! Гигант! Абсолютно нетривиальный, удивительно необычный, совершенно непонятный человек. Обыкновенны в нем только административная жестокость и принципиальность. На нем должен отдыхать взор читателя, утомленного техническими подробностями и описаниями красной Алексеевой рожи. [На полях приписка: «Ведь и у Уэллса — даже у него! — был Гриффин наряду с миссис Холл».] Это — символ всей повести, ее начало и конец, самый собирательный образ, в котором всё: жажда приключений, фанатизм, непрерывная будничная работа, подвиги, страшные тайны и пр<очее>. В повести он должен пройти мимоходом, а не торчать в каждой главе. Это — живая легенда, летопись всей эры космополетов — о нем часто говорят, его имя упоминается на каждой странице, но самому ему делать на оных страницах в общем нечего. Так. Теперь утри холодный пот ярости и перечитай примечание.
3. Алексей какой-то не такой. Это, конечно, самая трудная и основная фигура, я понимаю. Сделать его чертовски тяжело. Сам я даже плохо представляю его, но то, что я представляю, — совсем не то, что у тебя. Какой-то он у тебя забитый, напуганный, робкий, чуть ли не заискивающий. Может быть, ты хотел сделать его таким — дело твое, но мне он не понравился в общем (иногда он хорош: последняя глава, испытание вездехода, разговор с Вяльцевым — но таких мест немного).
4. Совсем уже частная вещь: я не совсем согласен с составом экспедиции. Обязательно нужен радист. Мало того, чтобы каждый из них мог собрать радиомаяк — тогда от каждого можно требовать, чтобы он и вездеход мог водить. В экспедиции должен быть обязательно хоть один специалист по следующим отраслям знания: космонавтика, геология, радио, медицина, военное дело. Я мыслю экипаж «Хиуса» (кстати, почему — «Хиус»? Почему не «Умбракул, испещренный звездами»?) в следующем составе: капитан-пилот, штурман-пилот-механик-радист, геолог-начальник, геолог-биолог-врач, военспец-танкист-пустынник-барханник. Можно радиста отделить от штурмана. Кроме того, каждый из них знает элементы радиотехники, медицины и вождения вездехода. Обязательно!
б). Про:
1. Куча идей. Наметил общую нить развития действия. Главное, конечно, идеи.
2. См<отри> 1. В общем, я устал барабанить. Что у тебя хорошо, ты и сам знаешь. Главное, что в общем — всё хорошо.
Знаешь, что замечательно? Очень часто мы думали просто параллельно. «Как аргонавты в старину» я хотел сделать эпиграфом первой части. Один из членов экспедиции (правда, другой — не венерианской) читал у меня вслух «Капитанов». Ты сам убедишься, что при описании ракетодрома у нас будут попадаться просто одинаковые фразы (если, правда, я не переделаю главу снова). Правда, теперь это сильно смажется, и вот почему. В твоем варианте масса идей, я их постараюсь обсосать и сделать так, как мне нравится. Уж не обессудь — сам виноват, зачем прислал часть прежде, чем я кончил? Ладно, ладно — зна-аю, что ты сейчас говоришь. Сам.
Короче, кончаю. Ежели что забыл, напишу позже. Пока, [подпись]
P<ost> T<extum>. Начну теперь писать как бешеный — ты меня вдохновил.
Аркадий — брату, 31 июля 1956, М. — Л.
Здравствуй, Боб.
Получил твое письмо с оценкой. Очень польщен, что оценка хорошая и т. д., но, по-моему, ты немного перехвалил, хотя, разумеется, кое-чему мы все-таки научились. В этих восьми главах есть масса слабых мест, и их не может не быть, потому что вся идея состояла именно в том, чтобы дать ось, стержень, отправную точку для будущей повести. Это я рассматриваю как скелет, обросший массой ракушек, который нужно как следует обчистить и нарастить на него новое полезное мясо. Но все же по твоей критике у меня есть несколько замечаний.
1. Технические термины и описания. Трудно спорить против того, что они получились дубовыми и неудобопонятными, это так. Но не думаю, что мы сможем обойтись без них вообще. Технические описания нужны обязательно — без этого нельзя осуществить повести как таковой. Без них тебя не пустят в издательство. Другое дело — найти другие слова, термины, принципы, наконец, вот над этим надо подумать.
2. Образы — и не только Краюхина и Громыко, но и всех остальных — даны только в схеме, по тому же «скелетному» принципу. Чтобы их развернуть как следует, нужно будет найти и вставить в повесть новые ситуации, исправить и индивидуализировать язык героев и т. д. Но, с другой стороны, ты совершенно прав, когда говоришь о робости и забитости Алексея — так и было задумано, и я рад, что это удалось. Основания см<отри> ниже.
3. Насчет состава экспедиции — я не нахожу особенно нужным ввести специально радиста. Это, конечно, мелочь, и если нам понадобится еще один человек, то введем, а если нет — обойдемся.
Теперь, во избежание misunderstandings, хочу изложить тебе свои взгляды на задачу 1-й части. 1-я часть повести должна:
а) дать завязку (естественно),
б) ознакомить читателя со всеми героями,
в) освободить все последующие части от необходимости вводить в них технические описания,
г) показать Алексея Петровича в обстановке, в которой все окружающие чувствуют себя как рыбы в воде, а он — растерялся и, естественно, робеет с непривычки, готов выдержать все нападки и упреки, признает превосходство над собой всех. В дальнейших частях, когда все оказываются в одинаковом положении, он чувствует себя увереннее. Т. е. я мыслю дать характер Громыко в процессе развития.
Вот так. Далее, я приступаю сейчас ко 2-й части и буду делать ее по твоему плану (за вычетом, конечно, того, что не совпадает с содержанием 1-й части). И мне нужна программа 3-й части, последней. Примерно рассчитывай так: 2-я часть — 5 глав, 3-я — 10 глав. В 3-й части одну из глав посвятить событиям на Земле или на искусственном спутнике.
Самое же главное состоит в том, что я не понимаю теперь метода твоей работы. Единственно приемлемыми, хотя и практически неравноценными являются 2 пути. 1-й — длинный и сложный, сулящий массу осложнений: ты будешь писать свое, не обращая внимания на то, что сделано мною. Синтезировать наши работы будет в таком случае гораздо сложнее. 2-й — наилучший, по моему глубокому убеждению, состоит в следующем: на базе имеющейся теперь в твоем распоряжении схемы создавать новые эпизоды, вычеркивать то, что тебе не нравится, добавлять и убавлять, изменять как угодно в пределах основной идеи и заданных действующих лиц и ситуаций (их, впрочем, тоже можно изменять). Все эти изменения по мере их накопления пересылать мне на просмотр и оценку, на что я буду отвечать согласием или несогласием. Практически это делается очень легко и просто. «...20-я стр<аница>, после строки 6 сверху вставить: то-то и то-то. 73-я стр<аница>, после строки 7-й сверху вычеркнуть начисто 40 строк, вместо них вставить: то-то и то-то, 93-я стр<аница> строки такие-то вычеркнуть вообще» и т. д. Это очень ускорит нашу работу, и тогда можно надеяться, что к моему отпуску — я приеду в Ленинград в конце декабря — вчерне у нас все будет готово, во время отпуска проведем последние считки, подчистки и поправки, отдаем машинистке, получаем 4 экземпляра, и в конце января я иду в редакции. По-моему, это самый верный и короткий способ. Причем за тобой остается полная свобода действий, вплоть до переноса полигона из тундры в пустыню и превращения Алексея Петровича в красавца-брюнета с академическим образованием.
Свои соображения по этому плану прошу сообщить немедленно, а также прислать то, что у тебя сделано, чтобы я мог немного ориентироваться в твоем стиле и ходе мыслей. Сколько можно просить?
Вот пока всё. Жму руку, твой Арк.
Привет маме, скажи, чтобы продолжала писать. Она молодчина.
Арк.
Борис — брату, август 1956, Л. — М.
Здравствуй, Аркаша!
Вот, посылаю наконец тебе первую главу в моей интерпретации. Она совсем сырая, конечно, стилистически ее надо обработать, но идею я думаю там не менять. В общем, эта глава есть начало части, имеющей следующий план:
I. Звездолет «Астра-12» (включает твою первую главу «Разговор»).
II. Будни (включает твои главы «Экипаж Хиуса», «Разговор с Вяльцевым», «Будни» и др<угие> в сокращенном виде. Ты, по-моему, все это слишком растянул, но это только моя точка зрения).
III. Испытание огнем (почти точно твой вариант).
IV. Загадка Яниса (рассказ Строгова: он к тому времени поправится и поведет «Хиус»).
V. Как аргонавты в старину (возвращение и отлет «Хиуса»).
Вне зависимости от того, понравится тебе моя первая глава или нет, по-моему, целесообразно избрать для первой части именно этот план. Понимаешь, мне кажется, что твой план — это, так сказать, только первое приближение, самый тривиальный случай, где все идет по порядку, за А следует Б и пр<очее>. Мой план дает второе литературное приближение и либо принимается, либо требует третьего приближения.
Заодно о методах нашей работы. По-видимому, при создавшейся обстановке, когда ты перегнал меня на целую часть, целесообразнее всего делать так: ты даешь первое приближение, я второе и так далее. Короче, пиши сейчас вторую главу, я буду добивать первую во втором приближении по этому плану или по тому, который ты пришлешь, прочтя сие письмо. Третье приближение мы сделаем вместе у нас, когда ты приедешь. Таков мой план дальнейшей работы.
А пока — желаю пера и вдохновенья (перо — в зад).
[подпись]
Поздравляю с днем рождения! Да будет путь твой усеян благами и хрустящими банкнотами. Ур-р-ра!!!
Аркадий — брату, сентябрь 1956, М. — Л.
Допускается — любая правка, любые вставки, любые купюры.
Требуется: прислать письмо с подробной описью мест, которые ты считаешь удачными, и мест, которые, по твоему мнению, нужно исправить, либо выбросить безоговорочно, либо заменить. С указанием страницы и строчек, если возможно.
Давай-давай!
Заходил в редакцию астрономии. На днях тебе посылают кучу какого-то барахла.
Жму руку, Арк.
1957
Борис — брату, январь 1957, Л. — М.
Здравствуй, дорогой Арк, сто тысяч лет!
Спасибо за письмо, хотя оно несколько запоздало: Спицыны, погостив, уже собирались в далекий путь, когда оно пришло и прояснило положение. Ну, это, конечно, чепуха. Это были приятнейшие люди, они нам совершенно не могли мешать. Я с ними спелся сразу, и мы проводили чудесные вечера за бутылкой коньяку и преферансом. Маме они тоже очень понравились, что бывает нечасто.
Новостей особых нет. В институте Беркли открыли антипротон. Там же впервые в мире синтезировали живое вещество из неживого. Белковая масса, «существенным моментом бытия которой являлся обмен веществ», живет, вероятно, и по сей день. Купил новейшую книгу по теории относительности — академик Фок «Теория пространства, времени и тяготения». Приняться за нее пока не было времени — готовился к экзамену по специальности. Вчера сдал и получил пять. Ознаменовал это событие интенсивной игрой в бильярд там же, в Пулково.

...я танцую на шкуре Шер-Хана,
Но тяжесть на сердце моем...

Эх, тебя нет рядом, не с кем посоветоваться, душу отвесть. А мне так надоело все это — зубрежка, экзамены, г...копание, каковым является вся моя работа над диссертацией. Ни к чему все это. Хочется мне удрать куда-нибудь на полгодика, освежиться, получить снова вкус к абстрактным наукам, поскучать о друзьях, кои надоели мне сейчас хуже горькой редьки. Хочу этим летом поехать с Лукончиком в археологическую экспедицию, в Пенджикент, а оттуда, может быть, в разведку в горы на машине на поиски древних поселений — смачно!
Только что пришло письмо от Спицыных — благодарят, зовут и сообщают адрес.
Мы с Луконом перевели еще несколько рассказов Джекобса. Теперь их вместе с твоими тремя всего пятнадцать. В принципе, можно было бы составить уже три маленьких сборничка: «Обезьянья лапка» («О<безьянья> Л<апка>», «Пропавший корабль», «Колодец», «В библиотеке», «Капитан Роджерс»), «Рассказы ночного сторожа» (тут много чего войдет) и «В Клайбери» (тут пока есть только один твой перевод, но я на днях займусь).
Кроме того, я написал рассказ, который называется «Возвращение» — из серии рассказов о Румате-Хао, и начал рассказ с глубокомысленным названием «Без повязки», но запутался в сравнениях, метафорах, психологических ситуациях и вообще в придаточных предложениях и пока его оставил. Могу тебе сообщить идею — она, по-моему, не вполне тривиальна — слепой человек, выброшенный морем на необитаемый остров. У меня-то он не совсем слепой, а просто с повязкой на глазах после операции. Если он снимет повязку — он знает, — он ослепнет навсегда. Широчайший простор и для психологии, и для мистики, и для авантюры. Особенно для мистики, конечно. Впрочем, ты ведь не любишь психологии. Есть у меня идея написать рассказ «Конец Джаль-Алла» — по-моему, смачно можно было бы обсосать это дело. Есть и еще идея — переделать «Четвертое царство» в киносценарий — при современном состоянии нашей кинематографии можно рассчитывать и протолкнуть это дело. А фильмик мог бы быть железным — такие кадры — умрешь!
Как там твои связи? Как дела с Бикини? На что ты теперь целишься? Что нового? Отпиши, брат, сие весьма интересно.
Ну, засим пока. Остаюсь [подпись]
P. Т. Привет Лене и всем прочим. К Андрею <Спицыну> зайдешь, помяните меня добрым словом.
Аркадий — брату, 9 февраля 1957, М. — Л.
Дорогой Бебкинс!
В «Детгиз» еще не ходил, пойду на той неделе. Надеюсь, ты уже работаешь. Спешу подсказать тебе несколько ситуаций, а также мелких черточек для характеристики героев и положений.
1) Все чудеса, встреченные по дороге, привлекают внимание Бирского и Вальцева, но Строгов неумолим. «Вперед, вперед! Этим будут заниматься те, после нас. У нас есть цель!» Вальцев покорен, Бирский сетует и жалуется. Рассказы Бирского о том, как раньше «сели, бывало, тихохонько, смирнехонько, огляделись, присмотрелись, набрали диковинок» и т. д. А теперь — спешка, спешка! Привести как-нибудь разницу между покорением Венеры и других планет: на другие сначала высадились, осмотрелись (чисто научный интерес, и только затем экономический). А на Венеру кинулись сразу в цель.
[сбоку от текста решение БНС: «Поздно»]
2) Подумай, ввести ли расстройства желудков от лучевой болезни. В связи с этим рысцой бегают от места работы к «Мальчику», где есть безопасная уборная.
[сбоку от текста решение БНС: «Нет»]
3) После приблизительного обследования «Голконды» Бирский дает 2–3 гипотезы ее происхождения — придумай сам: метеоры или еще что-либо.
4) Анализ черной пыли дает содержание трансуранитов: вопли и пляски по этому поводу. В Голконде находят бериллий — источник нейтронов, позволяющий котлу функционировать, и литий — источник H3 — для сверхтяжелой воды.
Вот, кажется, пока всё. Крепко целую, твой Арк.
Жми, Боря, жми.
Поцелуй маму.

Виноват, еще один момент:
Пусть Мих<аил> Иванович воздаст великую хвалу тем, кто строил звездолет, кто почил при испытаниях фотореакторов, ученым, мастерам и рабочим. Это можно будет сделать, когда он перемахнул из болота и удержался на ногах.
Посылаю тебе стихи Гумилева. «6-е чувство» — хороша идея. А «Лес» — просто хорошо. «Старый бродяга в Аддис-Абебе» — у тебя есть, не посылаю.
Да, вот что: попроси маму, не может ли она достать нам череды или дубовой коры для купания Машки. Совсем девка гибнет от диатеза.
Ну, теперь окончательно всё. Целую, Арк.
Борис — брату, 18 марта 1957, Л. — М.
Дорогой Аркаша!
Вчера закончил обработку в первом приближении четвертой главы, т. е. первой половины третьей части. Как видишь, дела двигаются медленно, но не по моей вине. Переделывать пришлось гораздо больше, чем казалось сначала. Задача свелась не к простому вычеркиванию неудачных выражений, а к полной замене целых кусков (особенно в третьей и четвертой главах). Теперь, я думаю, пойдет полегче: осталась только одна тяжелая глава, пятая («День рождения»), дальше переделок будет меньше. И все-таки работы еще по крайней мере на две-три недели. Твои соображения я большею частию учел, хотя от некоторых и отказался (вроде поноса). Не длинноваты ли получаются главы: первые три в среднем по двадцать страниц и только четвертая — пятнадцать? Впрочем, выкидывать будет легче, чем прибавлять. Ты, вероятно, будешь недоволен промедлением, но, во-первых, еще не ясно (до сих пор!), куда спешить — ответа из редакции, по-видимому, нет (это уж твоя забота, хе-хе-с!), а во-вторых, я сейчас все-таки много занимаюсь чисто своими делами. С диссертейшн сдвигов практически нет, это меня очень беспокоит. Приходится долбать статфизику и (не было у бабы печали...) теорию относительности. За нее я взялся фундаментально: сейчас раздракониваю солидный труд «Риманова геометрия и тензорный анализ» — матосновы. Захлебываюсь в совершенно новых, незнакомых вещах: к-раз ковариантный и м-раз контравариантный кососимметрический тензор! тензор кривизны Римана—Кристоффеля! неравенство Бианки—Падова! Тону в чудовищных многомерных пространствах, где расстояние между точками может быть мнимым числом, а может равняться нулю, хотя точки и не совпадают; где обитают прямые, которые могут быть перпендикулярны сами к себе, не испытывая при этом никаких неудобств; где при вращении одной из взаимно перпендикулярных прямых другая совершенно непринужденно начинает вращаться ей навстречу (!); откуда шар проецируется в наше пространство в виде гиперболоида вращения. И вообще, оказывается, мы живем не где-нибудь, а в четырехмерном псевдоевклидовом пространстве индекса один, во! И впереди еще уйма подобных радостей — бр-р-р!
Но я не дрогну. Теперь только обсосать пятую главу и можно считать, фактически, что первое приближение окончено: последние главы написаны удовлетворительно. Ты уж будь обязателен, ответь на это письмо и всё опиши: и соображения свои, и дела, и положение с «С. Б. Т.».
Засим гуд бейцам,
[подпись]
P<ost> T<extum>. Прочел сравнительно новый роман А. Казанцева (твоего «лучшего друга») «Полярная мечта». Вещь, конечно, дрянь основательная, хотя и не без достоинств, но, о брат мой! Как все-таки мы далеки от него, далеки от чести называться писателями! Это какая-то неуловимая разница, я не могу точно сформулировать свои мысли, но что-то у нас отсутствует такое, что нельзя заменить ни оригинальностью идей, ни увлекательностью написанного. Пусть «С. Б. Т.» будет в двадцать раз оригинальней, интересней, фантастичней, но прочитай ее и прочитай эту «Мечту» — и сразу видно, где зеленые сопливые юнцы, только играющие в писателей, а где — зрелое мастерство. То же самое и с «Туманностью Андромеды» — не нравится мне она, не то, типичное не то, но — это мастер! писатель! это стиль! Такого рода печальные мысли и заставляют меня гораздо скрупулезнее подойти к редактированию третьей части, чем это намечалось у вас в Москве. Что получится, год ноуз, скорее всего, конечно, опять же не то, но хоть утешение будет — сделано, что в силах. В таком-то, бл..., аспекте, как говорит один мой товарищ.
А как рассказ о «механических астронавтах»? У меня просто не хватает времени на него, а могут, могут обогнать: читал последний номер «Тех<ники —> молодежи»? Ну ладно, хватит, пойду к своим тензорам. Передавай привет Леночке и остальным. Как, воздействует на тебя Наташка <Воскресенская> волшебным словом «эмпириокритицизм»? То-то лет через пятнадцать удивится, узнав, что это такое! Я испытал в жизни такие удивления. Хохма!
Аркадий — брату, 3 апреля 1957, М. — Л.
Дорогой дружище!
Спешу сообщить тебе о моем намерении (непреклонном причем) быть у тебя на твоем дне рождения. Приеду, очевидно, утром четырнадцатого, уеду вечером шестнадцатого. Ленка приехать не сможет, понеже только что поступила на работу и выпрашивать двухдневный отпуск ей неудобно.
Незамедлительно сообщи согласие. Буде же ты согласен и я буду у тебя привечен, постарайся подготовку к дню рождения (водка, пироги и пр<очее>) закончить еще в субботу, чтобы воскресенье было у нас достаточно свободно. Есть много дел, которые безотлагательно требуется разрешить, а также кое-что, что потребует несколько часов твоего пристального и полного внимания.
Постарайся закончить СБТ к моему приезду. Во всяком случае, я намерен увезти рукопись с собой, в каком бы виде она ни была. И будет тебе стыдно, если вид этот будет более поганым, чем это требуется.
Вот, собственно, всё, что я хотел тебе... тска-ть... э-э... сообщить. Привет большой маме, поцелуй ее.
Помни, что без персонального приглашения не приеду.
Твой Арк.
Аркадий — брату, 29 апреля 1957, М. — Л.
Здравствуй, дорогой Боб!
Прости за долгое молчание. За это время произошли некоторые события, не лишенные интереса и для тебя. Во-первых, окончательно отработан и закончен последний вариант «Пепла» и сдан в редакцию. Оказывается, там уже ждали нас, и набежало несколько человек, чтобы убедиться, что рукопись действительно готова. Сие было вельми приятно, чтобы не сказать больше. Но мало того. Я уже говорил тебе, по-моему, что просил свою редакторшу уловить Исаака Марковича <Касселя> и разузнать у него о «СБТ». Так вот в чем дело. Оказывается, задержка была, как я и думал, по вине рецензента. Он был болен и переживал какие-то домашние неприятности. Теперь, наконец, он дал устную и после праздников представит письменную рецензию. А суть рецензии в том, что это «как раз то, что нам нужно», высокий художественный уровень, хороши герои и т. д. Очень утешительно. Были и замечания, но суть их я не уловил (рецензию пересказывала моя редакторша, повести нашей не читавшая). В настоящее время положение таково: я пересмотрел 3-ю часть... Кстати, о 3-й части. Видно, по грехам моим господь послал мне соавторов-клизмачей: один вообще пальцем не притронулся к рукописи, другой любезно предоставляет мне всю техническую часть работы, считая для себя зазорным отделать по-человечески оформление. Скажу тебе откровенно, что я как редактор на порог бы не пустил автора с рукописью в таком виде — текст подслеповатый, неаккуратный, изобилует грамматическими ошибками. В общем, свинья ты, брат мой. Так. Рукопись я кое-как выправил, кое-что перепечатал и сдал. Связался с рецензентом и предложил ему заехать за ней в редакцию. Редактор сейчас в отпуске и будет после десятого. Надеюсь, что к тому времени будет уже полная рецензия и можно будет вести деловые разговоры. Вот всё. Я здоров, всё в порядке, целуй маму и привет ей от наших и поздравления. Жму руку, Арк.
Немедленно пиши ответ.
Борис — брату, 12 мая 1957, Л. — М.
Дорогой Арк!
«Слегка задержался с ответом ввиду перегруженности работой...» А в общем просто не о чем было писать. Работаю-таки основательно, на творчество времени не остается. Но я все раздумываю о теме следующего нашего опуса. Читал «Страшную планету» кое-кому. Находят, что это, конечно, слабее предыдущего, и за основную идею принимают там все-таки не «Кладбище миров», а «Каждый умирает по-своему». Эту тему должно обыграть! По этому поводу в памяти у меня маячит один старый сюжет, ты его тоже должен помнить — судьба пятерых. Пять друзей — астроном, микробиолог, археолог-палеонтолог, ихтиолог и корреспондент. Их дороги. Роман, состоящий из пяти рассказов, связанных общей идеей. Люди ближайшего будущего. Место человека во Вселенной. Смерть ради жизни. Романтика, приключения, трали-вали семь пружин. По-моему, об этом стоит подумать. Меня привлекает здесь в основном широкий диапазон приключений, фантастики и авантюры. Смотри: корреспондент гибнет во время космического перелета (хотя бы и «Страшная планета»!), ихтиолог тонет вместе с батисферой (тебе, кажется, мечталось утопить свою фантазию в десятикилометровой пучине?), археолог нарывается на йети или открывает тайну Белых гор (помнишь?), или опускается на геликоптере на таинственное плато на Амазонке, с которого Дойл писал «Затерянный мир», микробиолог гибнет от песчаной горячки, а если угодно, можно заменить его физиологом, изучающим мозг, память и пр. Астроном просто живет и работает, тоскуя по авантюре, погрязая в мелочах жизни. В общем — «лучше умереть на Венере, чем жить на диване». Это положить в основу. «За тех, кто дерзает, кто хочет, кто ищет, кому опротивели страны отцов». Это одна тема.
Вторая. Завтра я иду слушать доклад Н. А. Козырева «Причинная или несимметричная механика». Тезисы я уже прочел. Это не доклад, а великолепный фантастический роман. Позор нам, если мы ничего не придумаем на этой базе. Жюль Верн откусил бы себе бороду от восторга, Беляев принялся бы писать, услыхав только первое слово, а Уэллс бы накрутил такого, что и свихнуться впору. Ты послушай только несколько фраз оттуда. «Несимметричность хода времени обусловливает несимметричность пространства; правое неэквивалентно левому». «Принципиально возможно создать Вечный двигатель в смысле классической механики, ибо во вращающихся телах при определенных условиях ход времени может быть замедлен, что ведет к ВЫРАБОТКЕ ЭНЕРГИИ ИЗ НИЧЕГО». «Несомненно, в природе должны наблюдаться процессы, использующие энергию за счет изменения хода времени, и примером тому является несимметричность протоплазмы, открытая еще Пастером, несимметричность спиралей сосудов в растениях, несимметричность закручивания панцирей улиток и многое другое». Самое поразительное, что эти эффекты подтверждаются опытом — обнаружена асимметричность тел планет, по порядку величины совпадающая с тем, что предсказывает эта потрясающая теория. Завтра доклад. Очень возможно, что открытие будет принято холодно: в Пулково не любят «космических» теорий. Но нам плевать. Завтра я постараюсь всё понять, напишу тебе подробный отчет, и начнем думать над «литературными приложениями». Ведь верно, ведь правильно?
Подумай, Аркашенька, над всем этим и отпиши подробнейше свое мнение. Пока не отпишешь, не пришлю отчета о докладе. Хи-хи-с!
Как дела с СБТ? Скорей бы рецензия! Я уже авторучку с золотым пером приспособил — подписывать договор. А подпишем — я так ударюсь в подготовку окончательного варианта, что ты от удивления забудешь, как писают!
Вот пока и всё. Остаюсь преданный [подпись]
P<ost> T<extum>. «Несчастный случай» читал? В последнем номере «Инлит»? Жутко!
P<ost> P<ost> T<extum>. Ох, и напьемся же с аванса!!
Аркадий — брату, 15 мая 1957, М. — Л.
Дорогой брат наш!
Спешу ответить на письмо и жду отчета о докладе. Прежде всего о СБТ. Рецензия уже есть на все три части. Но Кассель (наш редактор) попросил сроку до конца следующей недели, ибо хочет прочесть сам. По всему видно, что рецензия разволновала даже его пресыщенное сердце. Значит, числа 24–25-го я пойду к нему, и все будет ясно. Вообще-то особых надежд не питай и вложи свое золотое перо в ножны. Договор — это, брат, нечто такое, что и т. д.
Теперь так. На днях купил я «Астронавты» Лема (она же «Der Planet des Todes») и, естественно, прочитал. Полным-полно того, что ты называешь заштатной жюльверновщиной, стиль богомерзкий, но идеи есть неплохие. Скверно то, что во многом перекликается с нашей СБТ (вплоть до того, что один из героев взбирается вверх по расщепленной скале, чтобы обозреть окрестности). Много научных промахов. Одним словом, г...
Между прочим, прочитал «Жюль Верн» Борисова. Очень неплохая книжка, советую просмотреть.
О тезисах и докладе Козырева. Ты прости меня, родная, но я ни черта не понимаю. Когда будешь писать (а писать ты будешь сейчас же, сию минуту), приведи побольше общедоступных примеров. Иначе я не справлюсь с самым главным и энтузиазм мой пропадет. Да давай скорее, а не то нас и здесь обскачут.
И наконец, твой роман-сборник. Можно, конечно. Надо подумать. Но прежде всего козыревская идея. Валяй, пиши обстоятельно и понятно. Хорошо бы что-нибудь этакое, с новой темой и новым сюжетом!
Дома всё благополучно. Дети в порядке, жарко, душно...
Привет от Ленки и всех остальных.
Твой Арк.
Аркадий — брату, 27 мая 1957, М. — Л.
Здравствуй, Бобкинс.
Получил (наконец-то!) рецензию и беседовал с редактором. Изумление мое при чтении рецензии было неописуемым. Можно ожидать хорошей рецензии, можно ожидать плохой рецензии, можно ожидать кислой рецензии... но мы получили пьяную рецензию. Рецензент не понял ни черта. Это, впрочем, неудивительно. Рецензия писана на все три части, а третью часть я сдал, скажем, десятого мая, и рецензент принес готовую рецензию тринадцатого. Держал рукопись он почти пять месяцев, третью часть проглядел для порядка и накатал «по первому впечатлению», причем всё перепутал и многого не заметил, и вообще was jumping at the conclusions. Обгадил он нас с головы до ног, но, strange though it may seem, написал, что над повестью следует работать и у нее есть задатки и пр<очее>. Целиком рецензию послать тебе не могу, но основные ее положения посылаю на отдельном листке (прилагается). Теперь, что значительно важнее, мой разговор с редактором. Он проглядел только две части (две первые). Это тоже только первые впечатления. Основные замечания: а) слишком много диалогов, б) много лишнего, или ему так показалось («у нас все-таки Детгиз»). Главное заключается в том, что он решил взять ее в работу и рекомендовать ее для издания в 1958 г. Вопрос будет решаться в течение июня на главной редакции. В случае успеха с нами будет заключен т<ак> н<азываемый> «экспериментальный» договор на 1500 р. за лист. Это означает, что в случае, если мы не сможем в указанный в договоре срок привести роман в вид, годный для печатания, то нам платят 25 % (из фонда работы с «молодыми») и дают пинка в зад. Если удастся — договор автоматически переходит на 3000 за лист и роман печатается. Ясно?
Вот все новости.
Теперь меня интересует доклад о Козыреве. Я его не вижу. Опять не держишь слова, братец. Мне это не нравится.
Передай большой привет мамочке, расскажи об обстановке. Жму руку, твой Арк.

Да, чуть не забыл. Немедленно вышли из моего «архива» листы (исписанные) из бумажной тетради «для записи карандашом», то, где дается вариант начала «Первых» (гибель кого-то из участников, врач, сплевывающий эмаль с зубов и т. д.).

Основные положения рецензии
М. Ложечко на «Страну Б<агровых> Т<уч>»

1. По сюжету.
а) Не оправдана сама экспедиция «Хиуса» в р<айо>н Урановой Голконды (это якобы опасно и следовало начинать с любого другого пункта планеты).
б) Слаба «интрига» — нужны тайны покруче, завернуть сюжет позанимательнее.
в) Слабо обоснована гибель «Мальчика» — межпланетники якобы знали об опасности «красной пленки», но игнорировали ее.
2. По образам.
Образы хороши и выпуклы, но Громыко мямля и не выглядит волевым человеком (т. е. он должен проявлять свою «волевость» и в домашней обстановке). Хотя он хорош в конце романа.
3. Не нравится конец романа — эпилог.
4. Не индивидуализирована речь героев.
5. В ужасе от показа бюрократизма.
6. Рецензент ни черта не понял в многих частностях.
В общем, считает, что при соответствующей обработке можно сделать вещь.
Борис — брату, 31 мая 1957, Л. — М.
Здравствуй, милый Арк Натаныч!
Я тебя не обманывал, меня самого обманули: доклад состоялся лишь позавчера, ибо Козырев ездил докладать в Москву в Институт Физических проблем. Итак, свершилось! Но что я буду тебе писать? Не только я — личность, как известно, жалкая и ничтожная, — но и главные боссы не поняли ни черта. Более того, когда наша молодежная группа по окончании доклада с присущей наглостью принялась задавать каверзные вопросы, не стесняясь своей глупости, выяснилось, что и самому докладчику еще далеко не все ясно. Доклад в общем произвел на меня лично угнетающее впечатление. Ясно, что работа не окончена, не продумана до конца, не поддержана экспериментом. Это скорее общие соображения, чем научное сообщение. Ясно, что беднягу выволокли на широкую арену соображения приоритета: слишком уж зашевелились физики у нас и особенно за границей. Несимметричность мира привлекает все больше внимания. Вот он и решил... тоже...
Каковы основы. Классическая механика, как известно, базируется на представлении о полной эквивалентности правого и левого, прошлого и будущего — это вытекает из основных законов и уравнений, и прежде всего из математической формулировки второго закона Ньютона (ускорение материальной точки пропорционально силе, действующей на оную). Однако ясно, что прошлое в действительности не эквивалентно будущему; время не обратимо; все процессы во Вселенной текут в одном направлении, в направлении хода времени. Уже в этом смысле мир не симметричен. Далее, из принципа симметрии во времени классическая механика выводит принцип тождественности, неотличимости причины и следствия («кауза экуата эффектум»). Например, падение гири на пружину и последующее подлетание гири под воздействием сил упругости, если отвлечься от утечки энергии, переходящей в теплоту, эквивалентно распрямлению пружины с последующим взлетом гири — процессы обратимы, взаимно заменяемы с точки зрения классической физики. Но причина всегда предшествует следствию, и если считать, что время течет лишь в одном направлении, то причина и следствие всегда отличаются друг от друга хотя бы тем, что их должен разделять сколь угодно малый, но не нулевой промежуток времени. Вот от этого отталкивается Козырев. Он вводит некоторое соотношение между пространственным и временным интервалами, разделяющими причину и следствие: просто Δt пропорционально Δx. Коэффициент пропорциональности определяет ход времени. Что это значит, никто не понял, и я тоже. Дальше из этого соотношения (смысл его не ясен никому, в том числе, по-видимому, и самому автору) следует что угодно. Во вращающихся волчках появляются деформации за счет хода времени — т. е. вырабатывается энергия «из ничего». В быстровращающихся телах появляется асимметрия южного и северного полушария. Падающие тела отклоняются не только к востоку, но и к югу. Маятник Фуко начинает в меридиане описывать эллипс. Луч света отклоняется в магнитном поле и пр. Как видишь, мой отчет исчерпывающим назвать нельзя, но я ни черта не понял! «Хорошо себе иметь соавтора, который ни черта не понимает даже в физике, по коей он почти специалист!» — но ведь никто ни черта не понял! Милый, я еще попытаюсь поговорить с Козыревым. Лично. Рискуя показаться идиотом, буду копаться в мелочах, но выясню. Убей меня бог! Спешить особенно не стоит: раз никто сего не понимает, вряд ли нас опередят. Черт, мне ужасно обидно за тебя: ждал-ждал письма и получил. Кукиш. Но это ей-же-ей ужасно непонятно. Ты уж прости меня.
В остальном всё хорошо. Очень жду твоего отчета о беседе в Детгизе. Плохи, видно, дела, если ты молчишь. Ни хрена, отмахнемся.
А засим гуд байчик, [подпись]
P<ost> T<extum>. Слыхал, в Китае и Ленинграде излечивают близорукость токами высокой частоты? Ходят слухи.
Письмо отправить не успел. Полез в почтовый ящик и обнаружил твое послание. Вот что, брат, или я окончательно обидиотел, или ты забыл, что я ничего не смыслю в редакционных делах. Понял я лишь то, что рецензент осёл, но это и следовало ожидать, стоило только глянуть на его фамилию. Ты напиши как-нибудь попроще, с выводами. Например, «дела плохи, но...» или «всё в порядке, но...». И вообще, что важнее: ср...я рецензия или разговор с редактором. И когда, наконец, все станет ясно? Рецензию, я думаю, мы е... Там нет ничего стоящего внимания, кроме разве что справедливого «не индивидуализирована речь героев». Плохо также, что он «ни черта не понял во многих частностях». Ведь если уж рецензент понял, тогда и все поймут (кроме нашей бабки, конечно). А вообще-то очень хотелось бы, чтобы ты сделал так, чтобы и я мог прочитать рецензию с ног до головы. Придумай что-либо, а?
Разговор с редактором описан тобою отвратительно. Что именно «лишнее» с его точки зрения? Это ведь важно! Чего стоят его обещания? Это тоже важно! В каком тоне шла беседа? Это чертовски важно! Сказал ли ты ему, что первая часть наименее разработана? Что там можно улучшить? Что диалоги легче сократить, чем удлинить? Ужасно, ужасно неподробно. В общем, придется тебе еще раз написать. По-солидному. Как-никак речь идет о 45 000 руб. ноль-ноль коп.! Речь идет о месте в этом мире! Черт! Ты вселяешь в меня надежды! Это ужасно!
А что значит «взять в работу»? (Пожимаю плечами.) Ладно! Ужо пусть мое письмишко так же тебя удовлетворит, как меня — твое! (Злорадно улыбаюсь.)
Зачем тебе старые наброски? Посылаю, полон изумления. А кто этот Ложечко или Лежачко — не помню как, а смотреть лень — это м. б. Тургенев? Или Салтыков-Щедрин? Или губернатор острова Борнео? Г...юк он, вот что.
Засим целуем тебя с мамой.
Леночке приветец.
Аркадий — брату, 5 июня 1957, М. — Л.
Дорогой дружище!
Посылаю тебе рецензию, разберись сам.
У меня к тебе огромная просьба: срочно выясни мне все данные о Юпитере и его спутниках — все возможное, гипотетическое, предположительное и т. д. Расстояния от Юпитера, размеры, период обращения, атмосферы, природу и т. д. О самом Юпитере — всё, начиная с расстояния от Солнца и кончая гипотезами внутреннего строения. Затем, нельзя ли взять Юпитер как наилучший объект для проверки «эффекта Козырева». Эти все данные необходимы мне срочно.
Получили письмо от мамочки. Вообще я за нее рад. Пусть отдохнет и потихоньку возьмется за писание. Опыт у нее громаднейший, оставлять его втуне никак нельзя.
Поцелуй ее за нас с Ленкой.
Жму руку, Арк.

Да, еще узнай а) распределение вещества в Юпитере по плотностям (желат<ельно> удельному весу) и б) чему равна центробежная сила, если скорость вращения — ν оборотов/сек и радиус — R.
Если не можешь всё сразу, высылай по частям. Только срочно.
Борис — брату, 7 июня 1957, Л. — М.
Милостивый государь!
Сим препровождается в Ваше распоряжение отчет о современных данных относительно Юпитера и его спутников. Прошу одновременно принять мои уверения в том, что для пользы дела Вашего мною были рассмотрены все материалы, имеющиеся в распоряжении, и хотя оные и не претендуют на исчерпывающую полноту, но, однако же, надеюсь, послужат достаточным источником для размышлений и обработки Вашей.
Остаюсь при всем том Вашим покорным слугой
[подпись]
P<ost> T<extum>. Прилагаемый счет может быть оплачен Вами в любом банке столицы по Вашему благоусмотрению.
I. Юпитер (общие данные)
Среднее расстояние от Солнца: 777.6 млн км = 5.203 а. е.
Сидерический период обращения: 11.86223 троп. года = 4332.59 средн. сут.
Синодический период обращения: 1.09211 тропич. года.
Примечание: сидерический период обращения есть время полного оборота Юпитера вокруг Солнца; синодический — промежуток между двумя противостояниями.
Эксцентриситет орбиты: 0.0484.
Период вращения вокруг оси: 9 ч. 55 мин. 41 сек. (для экваториальной зоны — 9 ч. 50 мин. 30 сек.).
Средняя скорость движения по орбите: 13.05 км/сек.
Диаметр: экваториальный — 142 700 км = 11.2 земных диаметра;
полярный — 133 200 км = 10.4 земных диаметра.
Масса: 1.90 x 1030 г — 318.4 земных.
Плотность средняя: 1.30 = 0.24 земной.
Сила тяжести на поверхности (без учета центробежной): 2.64 земной (экв.); 2.67 (пол.).
Сплюснутость: 1/15.4.
Температура в полдень на экваторе: –140 °С.
II. Спутники Юпитера (общие данные)
Наименование	Кто открыл	Расст. от планеты	Сидер. пер. обр.	Диам., км	Масса ед. Юпит.	
Пятый	Бернард, 1892	181	0.4982	160?	–	
I. Ио	Галилей, 1610	422	1.7691	3700	1/22240	
II. Европа	— " —	671	3.5512	3220	1/39430	
III. Ганимед	— " —	1070	7.1546	5150	1/12520	
IV. Каллисто	— " —	1881	16.6890	5150	1/22200	
VI	Перрайн, 1905	11 452	250.621	160?	–	
VII	— " —	11 738	260.07	65?	–	
X	Никольсон, 1938	11 750	254.2	25?	–	
XI	— " —	22 560	692.5	25?	–	
VIII	Мелотт, 1908	23 503	738.9	65?	–	
IX	Никольсон, 1914	25 052	745.0	30?	–	

Последние два спутника имеют обратное движение. Расстояние от Юпитера указано в тысячах км; сидерический период обращения — в сутках.
Примечание: все приведенные выше данные взяты у Куликовского, «Справочник астронома-любителя», 1949 г.
III. Юпитер (гипотезы, теории, любопытные факты)
Относительно строения Ю. существуют две основных гипотезы. Гипотеза, в основном развитая Вильтом (?): твердое металлическое ядро радиуса 35 000 км, ледяной покров смерзшегося кислорода — 25 000 км, атмосфера — метан, аммиак, водород свободный, гелий — 10 000 км. Этой гипотезы придерживалось чуть ли не до последних лет подавляющее число ученых (в том числе Фесенков). Многие и сейчас опираются на нее. Однако эта гипотеза совершенно не учитывает изменения плотности с погружением в глубины планеты, поэтому буквально в последнее десятилетие советские в основном ученые (Алла Генриховна Масевич, Николай Александрович Козырев) разработали новую гипотезу, учитывающую упомянутое явление. Их основные выводы таковы. Юпитер представляет собою газообразное тело, по своим физическим характеристикам находящееся где-то между планетой и звездой. Подавляющую массу его составляет водород в свободном состоянии — не менее семидесяти процентов. Давление в недрах порядка пятидесяти миллионов атмосфер, плотность около 6.2, температура двести тысяч градусов Кельвина. Юпитер несомненно обладает собственным свечением, источник которого неясен. Козырев предполагает, что источник этот лежит в глубоком физическом принципе, неизвестном современной физике. («Нельзя ли взять Ю. ... для проверки эффекта Козырева». Не знаю, что ты понимаешь под «эф<фектом> Козырева». Выработку энергии из ничего? На Юпитере Козырев проверял эффект асимметрии тела вращающейся планеты.) Во всяком случае, его нельзя объяснить ни ядерными реакциями, ни наличием радиоактивных элементов в атмосфере (и, тем более, в недрах планеты). Этой последней гипотезы придерживаются сейчас, вероятно, все ученые Союза (в том числе и, конечно, Фесенков).
Существуют различные мелкие гипотезы, призванные в основном объяснять явления полос и их изменений. Считается, что тело планеты покрыто тонкой корой, в которой происходят процессы вулканического типа. Кора покрывается трещинами, идущими параллельно экватору, из трещин вырываются облака газов, конденсирующихся в более высоких слоях атмосферы. Так мыслят: Риз, открывший два устойчивых возмущения на поверхности и назвавший их условно вулканами; Рабе, Шёнберг, Хейнц, Леборинг и прочая малоизвестная сволочь. Некто Райс пытается объяснить разнообразие цветов поверхности Ю. тем, что там плавают свободные радикалы, на Земле являющиеся лишь звеньями химических реакций. Лабораторные опыты как будто подтверждают возможность такой вещи. По мнению Райса, Красное пятно — это результат выброса к поверхности полимера ацетилена, образующегося при облучении метана коротковолновой радиацией. Но в общем явления, происходящие на поверхности Ю., не может пока объяснить никто. Подавляющее большинство статей по Ю. представляет собой результаты обработки кропотливых наблюдений поверхности без всяких теоретических выводов. Но любопытно, что чехам в феврале 1956 года удалось наблюдать новое загадочное явление — Серое пятно, по размерам и форме похожее на Красное, но более интенсивное. По этому поводу имел быть шум в научной литературе. Недавно было открыто также радиоизлучение Ю., а равно и любопытное соответствие между активностью атмосферы Ю. и активностью Солнца. Все это загадки, отгадок которых нет.
IV. Спутники Юпитера (кое-что)
О спутниках Ю. данных еще меньше: наблюдать их непросто, толку от наблюдений мало. Атмосферой они, по-видимому, не обладают. Подозревается, что Ганимед, а быть может, также и Европа, покрыты толстым слоем замерзшей углекислоты, сильно увеличивающим их видимый блеск. Обыграть эту квазипланетную мелочь будет нелегко. Из любопытных фактов могу сообщить только, что восьмой спутник Юпитера, открытый в 1908 году, наблюдался в последний раз в 1941-м, после чего был безнадежно потерян. Четырнадцать лет крупнейшие инструменты мира искали его и не могли найти, пока в 1955 году предприимчивые ребята из Цинциннати не пустили в ход электронную машину, с помощью коей вычислили эфемериду малыша на каждые десять дней на промежуток 1940–1980 гг. Только после этого маленький призрак с видимой величиной в 16m (в десять миллионов раз слабее Сириуса) был наконец пойман на фотопластинку. Теперь его, голубчика, уж не выпустят!
Литература:
«Труды Первого Космогонического Совещания», 1951 г.
«Современные представления о Вселенной», Фесенков, 1949 г.
Р<еферативный> Ж<урнал>Астр<ономия и геодезия>, 1954–1957 гг.
Вот и все, чем я могу быть полезен, мой дорогой старший брат. Общий вывод, как сам видишь, — ничего достоверного астрономы не знают. Я, лично, читал работы Масевич и Козырева, и в той мере, в какой они мне понятны, в той мере они мне нравятся. Методы очень просты, расчеты несложны. Думаю, что все у них в основном верно. Выполнить твою конкретную просьбу («распределение вещества в Юпитере по плотностям»), как легко видеть, невозможно. Центробежная же сила при R — расстоянии тела массой m от оси вращения и при T — времени оборота есть:
f = m · 4π2R / T2
Только не путай размерность: T должно быть в сек., m в граммах, R в см. Тебе же, я подозреваю, нужна не сила, а ускорение — тогда отбрось m. Полученное ускорение можешь сравнивать с ускорением земной силы тяжести (на поверхности).
Рецензии еще не получил. Целую [подпись]
Борис — брату, 11 июня 1957, Л. — М.
Дорогой Арк!
Получил рецензию, спешу сообщить свои впечатления. Прежде всего, тебе изменила твоя обычная способность точно характеризовать явления. Это, конечно, не «пьяная», а глупая, невежественная, кретинодефективная рецензия. И, на мой взгляд, еще следует подумать, оставлять ли ее без внимания. Подобные рецензенты — позор для советской литературы. И от отзыва подобного кретина зависит зачастую судьба произведения! Он безграмотен, туп и совершенно, по-видимому, невежественен в области литературы — не только научно-фантастической, но вообще — литературы. Некоторые его высказывания — шедевр глупости, я их занесу в запкнижечку. И такой человек пишет отзывы! Критикует! Исправляет! Ей-богу, давай напишем ему, по крайней мере, частное письмо. Надо помочь бедняге, пусть лучше займется сельским хозяйством. И это г... еще пытается острить! «“Теплый зеленый шарик” — теплыми цветами называют красный край спектра». Господи! А редактор рецензию читал? Неужели читал?!
Однако г...нный рецензент хорош тем, что заставляет автора подумать над уточнением деталей. Нужно писать так, чтобы и рецензент понял. Я прочитал рецензию дважды и внимательно. Г...юк не понял двух основных идей вещи, значит, мы должны их еще более оттенить (правда, как это сделать яснее, я пока не знаю). Именно:
1. Основное в СБТ не «многие научно-фантастические элементы», а люди. Засранцу это непонятно, ибо он укоренился на «советских» представлениях о научной фантастике. А это главное новое, что мы вносим. Как это сделать понятнее? Не знаю.
2. Описываемые события — лишь малый этап в общем ходе завоевания Венеры. Это не исключительный подвиг — это будни. В этом смысл эпилога. Забвение героев и торжество бюрократов здесь совершенно ни при чем. С Кокорышкиным он, правда, все перепутал. Откуда он взял, что Кокорышкин бюрократ и тормоз, — ума не приложу. Но эту идею оттенить можно и должно. Верно?
Относительно мелочей. Отвлекаясь от поистине чудовищного количества поистине чудовищных ляпсусов, допущенных кретином, следует обратить все же внимание на ряд пунктов. Именно:
1. Выбросить всё о Симмонсах или вставить первый вариант первой главы второй части.
2. Очень сильно подчеркнуть, что именно экономический, а не чисто познавательный интерес заставляет УМПС сочетать штурм Венеры вообще с освоением УГ, решая эти две задачи сразу, в один прием.
3. Помнить, что повесть идет в Детгиз (к сожалению; какого черта ты не понес ее в «Молгвардию»? Это же вещь для взрослых). Выбросить, быть может, некоторые эпизоды и выражения (анекдот с Глузкиным, злоупотребление словом «сволочь»).
4. Изменить кое-что по мелочам: убрать в третьей части автомат как главное действующее лицо; урегулировать вопрос с вызовами по радио; уточнить, что скафандр способен проводить звук — хотя об этом же отчетливо говорилось в первой части. Кретин, кретин!
5. Выбросить некоторые действительно псевдосмешные вещи, например историю о топоре. Больше я ничего не помню, но надо поискать и выкорчевать.
6. Урегулировать вопрос с возрастом межпланетников. Совершенно справедливо, они слишком молодо ведут себя для своих тридцати с гаком. Возраст, по крайней мере Бирского и Вальцева, надо-таки уменьшить до интервала 25–30. Гриши это тоже касается.
Относительно необходимых с моей точки зрения исправлений это всё. То, что пишет выс...к о характере Громыко, — чушь. Относительно большого числа случайностей в общем тоже чушь. А вот индивидуализация языка — это совершенно справедливо, но — увы! — здесь мы, на мой взгляд, бессильны. Вот и всё. План работы в дальнейшем составишь ты, ибо я совсем не знаю обстановки. Буду делать, что прикажешь.
Кстати, ты, по-видимому, все-таки вставил своего англичанина в погибший звездолет? Дело твое, конечно, но не слишком ли много мертвых англичан и, что гораздо важнее, не забыл ли ты перевернуть внутренность ракеты?
Теперь о тебе. Что ты там задумал со «Страшной планетой»? Какова идея — кладбище миров или каждый умирает по-своему? Если второе, то плюнь. Хватит умирать на небе. Есть колоссальный сюжет на эту тему — сюжет из жизни! Мои ребята вычитали его в каком-то американском журнале. Во время очередного испытания атомных установок в Неваде, кажется, группа наблюдателей попала под радиоактивный душ и схватила громадную дозу излучения. Они сосчитали, что жить им осталось лишь несколько часов, плюнули на все и пошли к месту взрыва, где провели наблюдения, ранее, естественно, никому не доступные, после чего и скончались через сутки. Какие ребята! И как это можно обыграть! Люди приносят себя в жертву чистой науке, не думая, может быть, о том, что их подвиг только приближает смерть человечества, приближает войну, бесполезен и даже вреден. Что ты об этом думаешь? Коллизия, на мой взгляд, железная.
А в остальном жду от тебя весточки, твой [подпись]
Борис — брату, август 1957, Л. — М.
[Письмо на обороте варианта «Извне»]
Дорогой Арк!
Вот все, что я смог пока выжать. Это не фонтан, но это начало. Меня интересует, главным образом, твое мнение о сюжетном построении, ибо форму можно изменить всегда.
Целую [подпись]
P. S. А в срок таки я, себе, уложился!
Борис — брату, август–сентябрь 1957, Л. — М.
Дорогой Аркаша!
Я — ну, конечно, — несомненная патентованная свинья. Это — аксиома. Но сдвигов в жизни моей особых нет, писать не о чем. Вот жду вскорости приобретения машинки — тогда отбарабаню тебе целое послание.
Засим целую [подпись]
Привет всем. Особливо Лене.
Что еще я должен был прислать? В «IV царстве» никаких осьминогов не надо: есть такие чудовищные ракушки-моллюски — букциниды. Живут колониями в скалах и подводных зарослях. Пожирают все живое, попадающее в камни или запутавшееся в водорослях, в т. ч. и людей. Во!
Аркадий — брату, 31 августа 1957, М. — Л.
Дорогой Бобкинс!
Посылаю тебе с мамой письмо, чтобы не тратиться на марку — режим экономии, nothing to be done!
Прежде всего, спешу тебя обрадовать: СБТ включена в план редакционной подготовки Детгиза на 1958 год, правда в резервный, но это ничего не значит. Свой кусок от этого мы будем иметь. Это будет значить, что в 1959 году повесть выйдет из печати. Satisfied?
Дальше, твой вариант «Извне». Хорошо, но не совсем то. Бытовые и локальные подробности блестящи, а с самой главной задачей справился ты неважно. Но идея — дневник — превосходна: дает много возможностей, и мы их используем. Думаю, вернувшись из отпуска, сесть за нее и доделать, а затем сунуть куда-нибудь. Хорошо?
Посылаю тебе дары — любопытен знать, как ты обрадуешься. Могу похвастать: к дню рождения ребята из редакции поднесли мне рубаху, двухтомник Беляева и двухтомник Уэллса. Благодари их.
Имею быть в Ленинграде в конце ноября — начале декабря. Думаю, к тому времени все прояснится. «Пепел» будет в «Юности» в 12-м номере, а затем отдельно в Детгизе. Детгизовские иллюстрации, вернее — эскизы, я уже видел. Очень неплохо. На мой взгляд. В «Юности» пойдет сокращенный вариант, сократили на 1/3, но я не огорчаюсь. С паршивой овцы...
Между прочим, «Страшную большую» буду продолжать, душа с тебя вон. Нужно сделать, обязательно. Пусть будет тривиально, но нельзя отдавать Юпитер таким, как Гуревич (см<отри> «Иней на пальмах» и «Прохождение Немезиды»).
Вот и всё. Крепко жму руку, целую, твой Арк.
Посылаю рассказ. Хотел бы увидеть твою рожу, когда ты будешь читать.
Всё.
[подпись]
Борис — брату, 21 сентября 1957, Л. — М.
Дорогой Арк!
К сожалению, твою просьбу пока выполнить не в силах. Энтропия для меня еще «темна вода». Либо подожди месяцок, либо возьми курс Ландау и Лифшиц «Статистическая физика» и прочти введение — там от тебя потребуется не столько знаний, сколько сообразительности.
Вообще мне особенно писать нечего, я жду новостей от тебя. Как дела с «СБТ»? Что новенького придумано? Начато? Сделано? Как «Пришельцы»? Есть ли идеи? Прочел твоего «Нарцисса». Гм... Можно принять как пробу пера. Но в общем это не в твоем духе явно, не стоило и мараться. Но разве об этом мы договаривались? За месяц ты должен был сделать, по-моему, совсем другой рассказ. Где он? Давай писать в месяц рассказ. Положим за правило.
У нас в Пулково идет возня с И<скусственным> С<путником> З<емли>. Организована станция, я чуть было не записался в наблюдатели, но вовремя опомнился — не до этого. Сидят, глазеют в короткие толстые телескопы с зеркалом. На днях (пришла шифровка) будет запущен самолет с фонариком — тренируйтесь, милые!
А в общем, good bye.
Жду от тебя большого подробного письма с идеями.
[подпись]
Аркадий — брату, 29 сентября 1957, М. — Л.
Дорогой Бебкинс!
Получил твое письмо. Отвечаю по порядку. «СБТ» — Кассель еще не приехал из отпуска, но рукопись взял с собой, это почти достоверно. Мало того, когда недавно в Детгизе я выразил сожаление о том, что не сдал рукопись в «Молодую гвардию», на меня заорали и замахали руками, как ветряные мельницы, и стали убеждать меня, что места лучше Детгиза для такого произведения не найти. Собственно, в плане редподготовки мы значимся, так что теперь можно не беспокоиться.
«Пришельцы» — сегодня начинаю работать, к будущей субботе думаю закончить, приезжает Мишка Малышев из отпуска и будет толкать рассказ в «Вокруг света» или в «Знание — сила». В крайнем случае придется (хоть и очень не хотелось бы) обратиться к Казанцеву в «Мир Прикл<ючений>». Переработку рассказа буду вести в плоскости большего упора на киберпилотов, а то у тебя получился превосходный очерк об археологах, к которому нехотя пришито суховатое описание (и смутное) необычайных машин.
Насчет рассказа в месяц — подумаю. Но в Детгизе меня просили поработать над простым советским приключенческим романом. Я изложил там идею «Сокровища Последнего Роджера» по «4-му царству» с букцинидами вместо красной пленки, и они ничего, приветствовали. Может, возьмемся?
С «Дачным происшествием» нас обогнали — см. «Пионер» № 9. Убого, как и всё в Пионере, но идея уже не наша теперь. Тю-тю идейка! Я тут чуть было не ополоумел от страха, когда читал в «Юности» повесть «Планетный гость». Ну, думаю, ухнули и наши киберпилоты. Ан нет, все будто шло к кибернетике, а в последних строчках люки открываются и появляются... птицы с человеческими головами! Даже досадно стало, ей-ей. Идиот, прости господи.
А заметь, сколько появилось научной фантастики. Издали отдельно «Астронавты», «Аргонавты Вселенной» — убожество, мир гигантских насекомых на Венере, но именно на Венере. В журналах идет «Туманность Андромеды», «Прохождение Немезиды», «Планетный гость», «Звездный человек» — и всё, кроме «Инея на пальмах», астрономическое. Не следует сомневаться, что появятся еще и еще. Но все эти вещи (кроме, конечно, «Туманности») объединяют по крайней мере две слабости: а) их пишут не писатели — в них нет ни стиля, ни личностей, ни героев; язык их дубов и быстро приедается; сюжет примитивен и идея одна — дешевый казенный патриотизм, б) их писали специалисты-недоучки, до изумления ограниченные узкой полоской технических подробностей основной темы. Широты знаний и необходимой эрудиции у них не чувствуется. Они тяжеловесно топчутся на одном месте, назойливо втолковывая читателю, что дважды два четыре.
И еще одно — этого, по-моему, не учитываешь даже ты. Они смертельно боятся (если только вообще имеют представление) смешения жанров. А ведь это громадный выигрыш и замечательное оружие в умелых руках. В принципе, это всем известно: научная фантастика без авантюры скучна. Голого Пинкертона могут читать только школьники. Но пользоваться этим законом никто не умеет. Первую серьезную пробу в этом отношении для научной фантастики сделали мы в «СБТ», хотя еще не подозревали об этом. А теперь надо тщательно продумать все возможности и выступить смело.
Чтобы яснее была тебе моя мысль, приведу высказывание одного из крупнейших наших литературоведов А. Аникста о «Тихом американце», книге несомненно оригинальной и замечательной: «“Тихий американец” — произведение разностороннее, содержащее и элементы детектива, и черты романа тайн; это и психологическая драма, и военный репортаж, и произведение с откровенно эротическими мотивами, и острый политический памфлет. Все это сплетено так органически, что одно неотделимо от другого, и читателю только остается удивляться тому, как убедительно звучит это неожиданное сочетание столь разнородных элементов».
Понял, браток? Понимаешь теперь, какой громадный козырь упускают наши горе-фантасты? Наши произведения должны быть занимательными не только и не столько по своей идее — пусть идея уже десять раз прежде обсасывалась дураками, — сколько по
а) широте и легкости изложения научного материала; «долой жюльверновщину», надо искать очень точные, короткие умные формулировки, рассчитанные на развитого ученика десятого класса;
б) по хорошему языку автора и разнообразному языку героев;
в) по разумной смелости введения в повествование предположений «на грани возможного» в области природы и техники и по строжайшему реализму в поступках и поведении героев;
г) по смелому, смелому и еще раз смелому обращению к любым жанрам, какие покажутся приемлемыми в ходе повести для лучшего изображения той или иной ситуации. Не бояться легкой сентиментальности в одном месте, грубого авантюризма в другом, небольшого философствования в третьем, любовного бесстыдства в четвертом и т. д. Такая смесь жанров должна придать вещи еще больший привкус необычайного. А разве необычайное — не наша основная тема?
Вот и всё.
У нас дома все хорошо, Машка немного оправилась, веселая, аппетит хороший.
Да, читать Ландау не собираюсь. Буду ждать месяц. Записываю: реферат по энтропии от Б. Н. С<тругацкого> к 30 октября.
Ну, поцелуй маму, привет ей. Привет и Адочке.
Будь-будь. Твой Арк.
Борис — брату, 3 октября 1957, Л. — М.
Дорогой Аркашенька!
Спасибо тебе, что порадовал таким хорошим письмом: я читал его просто с наслаждением. Очень рад, что дела вообще неплохи. Рассказ «Пришельцы» исправляй, конечно, как хочешь, но, во-первых, не забудь изменить там имена героев (дабы не было конфуза впоследствии) и, во-вторых, все-таки пришли его мне перед сдачей в печать. Я хочу посмотреть, что ты там исправишь. Видишь ли, я не совсем согласен с тем, что твоя собственная фраза «нехотя пришито суховатое и смутное описание необычайных машин» есть характеристика плохой стороны опуса. Данного опуса, я имею в виду. Я писал нарочито смутно и даже старался, чтобы все необычайные события казались «пришитыми» — собственно, так оно бы и должно было быть, если бы описанные события действительно имели место. Ведь рассказ ведется от лица участника, который заведомо мало знает об истинном положении вещей. Дневник шефа должен быть тоже «смутен и суховат» — он записывает только то, что видит (а видит он немного) и притом совершенно без определенной цели. Просто человек науки наблюдает необычайное явление и на всякий случай записывает результаты наблюдений. Он ведь не имеет в виду с самого начала улетать в небо, а дневник оставить как объяснительную записку. Так что «суховатость, смутность и пришитость» кажутся мне здесь логически обоснованными. Но это я только так: оправдываюсь, чтобы ты чего не подумал. Мне-то лично кажется, что я с задачей справился и тон рассказа подобрал неплохо, но в конце концов я надеюсь, что ты всё улучшишь и особливо — добавишь деталей.
Перечитываю критически «СБТ» — написано все-таки неплохо. По сравнению, скажем, с «Астронавтами» даже хорошо, но работать еще надо. Первая часть очень растянута и «суховата», надо добавить туда больше жизни. Но об «СБТ» у нас будет особразговор, когда приедешь. Там, кроме всего прочего, довольно много «ляпов», вроде того, что тяга «Мальчика» полторы тонны, а он обязан тащить по смыслу повествования не меньше пяти. Или предлагается взять квадратный километр «одеяла» для оборудования маяков (то есть тащить их на «Мальчике»). А знаешь, сколько весит кв. км этой штуки, если предположить даже, что толщина одеяла всего сантиметр, а плотность в пять раз меньше плотности воды? Две тысячи тонн! Когда оперируешь квадратными, а тем паче кубическими километрами, никогда не надо забывать, что все население земного шара можно запихать в объем, равный одному куб. км, и еще место останется.
(Кстати, о населении земшара: тебе известно, что при годовом приросте населения всего в один процент — а в СССР сейчас прирост три процента — масса всего живого человечества станет равна массе Земли менее чем через десять тысяч лет? Это значит, что в астрономически ничтожный срок за счет существования жизни могут происходить существеннейшие изменения масс обитаемых небесных тел, а следовательно — значительные изменения орбитальных элементов, так, через десять тысяч лет Земля станет ближе к Солнцу вдвое, если население не будет поголовно снабжено хорошими презервативами. Интересно, что ты обо всем этом думаешь — с научной, литературной, философской и прочих точек зрения?)
Развитую тобой программу действий и основные принципы нашей работы приемлю целиком. И приветствую! Однако при всем при том предлагаю усилить творческую активность и снова настаиваю на рассказе в месяц (ну, в два месяца!). Во исполнение указанного решения принимаюсь сейчас за один рассказик. Надеюсь закончить его через две недели максимум. Даже так: через неделю после того, как получу обработанных «Пришельцев». Во!
Мысль о «Сокровище Посл<еднего> Родж<ера>» («СПР») мне нравится. Однако об этом надо говорить. Я считаю, что мы можем взяться за это дело, если хоть один из нас отчетливо представляет обстановку романа и его героев. В данном случае это ты. Готов помогать тебе всеми силами. Да здравствуют братья Стругацкие!
На этом пока кончу. Большой привет от Адочки. От меня — привет всем. Твой [подпись]
Аркадий — брату, 6 октября 1957, М. — Л.
Любезный мой Бебкинс!
Посылаю окончательный — опять же в первом приближении — вариант «Извне». Впрочем, на мой взгляд, в таком виде можно вполне отдавать в редакции. Все дело в том, что ты дал совершенно блестящую композицию и две эффектные и прекрасно написанные сцены. Мне только пришлось устранить некоторые несообразности, «не играющие» моменты и дополнить рассказ деталями. В общем, подписал я его А. Б. С. и пускаю в ход.
Что касается планов на будущее, то об этом позже. Насчет рассказа в два месяца подумаем.
Пока всё. Крепко целую, твой А.
Привет Адочке.
ЗА СПУТНИК — ГИП-ГИП-УРА-УРА-УРА!!!!!!!

Кстати, о массе живого человечества. Сие mocha est. Масса Земля + биосфера не может измениться, ибо если биосфера х N, то Земля/N. Жратва для людей берется все-таки из массы Земли. (Хотя... масса солнечной радиации?) А что касается презервативов — то их, вероятно, будут выпускать в изобилии, даже не зная о подобной мнимой угрозе.
Другое дело литературная точка зрения. Здесь возможны ИДЕИ. Надо подумать. Напр<имер>, планета, пожранная бактериями, а? Масса неорганики, целиком перешедшая в органические, живые массы, планета-биосфера. Но это потом.
Борис — брату, 10 октября 1957, Л. — М.
Дорогой Аркаша!
Получил твою бандероль. Вариант одобряю. Правда, он показался мне несколько суховатым, несколько конспективным, что ли, ну да бог с ним — для «Знание — сила» сойдет. Толкай, и да поможет тебе Аллах! Но — совершенно обязательно — измени фамилии. Все это слишком прозрачно — Лукнин, Стронский. Пусть будут, например, Лузин и Савицкий. Мелочь, конечно, но уж сделай, будь другом.
О моем новом рассказе. Писал я его, писал, написал до половины и вдруг совершенно убедился, что для печати это не годится. Ни в малой степени. Чтобы не стараться зря и уповая на гениальность моего старшего брата и соавтора, изложу идею — тем более что до сих пор не сумел выбрать концовку из кучи возможных вариантов. Надеюсь, что ты, если понравится, сможешь использовать основную мысль и придумаешь, как сделать рассказ цензурным. И вообще две головы — пара, то есть я хочу сказать, что один в поле не воин... Одним словом, с миру по нитке — голому 2 x 109 ниток.
Сюжет таков: межзвездный перелет Земля — 61 Лебедя; в оба конца восемьдесят лет одного полета со скоростями ионных ракет. Команда погружена в анабиотический сон — лежит в специальных ящиках и летаргирует. Вследствие каких-то неисправностей всего через пять лет после отлета с Земли один из экспедиционеров просыпается — на тридцать пять лет раньше срока. Этот тридцатипятилетний, скажем, журналист, ни малого жида не смыслящий в технологии анабиоза. Ситуация:
1. До конца полета дожить шансов немного.
2. Разбудить никого из других членов он не умеет: нажмешь не на тот рычажок и погубишь спящего. Пытается разобраться что к чему, используя свой ящик, и, конечно, портит его.
3. Связаться с Землей он может по радио, но в этом плане ответ будет получен только через четыре-пять лет, а...
4. ...жратвы и питья в ракете запасено на год для четверых, то есть на четыре года для одного. Для усугубления продовольственного кризиса можно сделать, чтобы он проснулся не на тридцать пять, а, скажем, на двадцать лет раньше срока.
Что делать? Если писать для печати, то как вылезти из ужасной дыры, в которую попал журналист? Не писать для печати — значит вообще не писать, а жаль: ситуация, по-моему, как новая, так и заманчивая. Как ты думаешь? Отпиши.
К вопросу о биологическом факторе в астрономии. Твои соображения о постоянстве суммарной массы «органика плюс неорганика» справедливы, это я, конечно, и сам знал, почему и осветил ранее в своем письме только одну сторону вопроса — научную. Другая сторона — социально-экономическая — не менее любопытна: человек пожирает Землю, размеры Земли уменьшаются, а на ее поверхности копошится живая каша. Ступить некуда, трупы зарывать — некуда. Так или иначе — от одной из этих сторон не уйти, если не организовать производство указанных гораздо выше патентованных средств.
Засим — привет большой от мамы и от Адочки, целую.
[подпись]
P<ost> T<extum>. Как поживает эта кошмарная страшная «Большая Планета»? Зря ты нарушаешь наш дуэт. «Писать — так вместе» — вот мой девиз!
Спутнику (УРА)2! Но в общем-то не зря американцы зовут его «куском железа». Это не научный эксперимент, а просто «факт». Но все равно — здорово. Мечты сбываются. Скоро наша фантастика будет котироваться не выше «Трех цветов радуги».
Аркадий — брату, 14 октября 1957, М. — Л.
Дорогой Бебкинс!
Курьезный случай. Вчера мы с Ленкой ходили за покупками, и вдруг я нашел рубль. Хотел уже оставить его там, где он лежал, но Ленка заявила, что найти рубль на московской улице — дело не частое, это, верно, к добру. Я, кстати, очень беспокоился о том, дошла ли до тебя моя бандероль. И представляешь себе, возвращаемся домой — приносит почтальон твое письмо. «Доплатное». — «Сколько?» — «Рубль». Кстати, ты таких вещей больше не делай — могло никого не оказаться дома и получил бы я твое письмо через дня два.
«Извне» сдал в «Технику — молодежи», велели позвонить двадцатого. Рассказ зря хаешь, по-моему, он неплохой. А что суховат — так этого требует стиль, в таких обстоятельствах размазывать было бы неправильно, на мой взгляд.
Идеи мне твои не нужны, писать надо вместе. Фирма «АБС» должна действовать единым фронтом. Итак, жду набросков твоего рассказа о беспутном журналисте. В свою очередь пишу тоже небольшой рассказик — под влиянием Ефремова. Только — видишь ли, во мне заговорил патриот нашего земного человечества, и хочется иметь возможность помочь отстающим человечествам других миров. Это фон рассказа. Сам рассказ малосюжетен, прочтешь, будешь обрабатывать — посмотришь.
Все время думаю о том, как бы сделать из СБТ конфетку. Есть соображения. а) Убрать угробление Гриши — выглядит плохо. Прежде всего потому, что окрашивает основные работы экспедиции в мрачный оттенок. Угробить его на обратном пути или в конце работ, да еще как-нибудь с самопожертвованием — вот было бы здорово. Или просто сжечь его вместе со Строговым — самое правдоподобное. б) Заново продумать композицию третьей части в смысле показа болота. У нас получается скверно пахнущий разрыв, «бланк» — едут через болота к «Голконде», пробираются через болото назад — и не показаны чудеса. Все дается только в последней главе. Неправомерно. Может быть, посадить все-таки «Хиус» в пустыню, а потом изобразить в отдельной главе либо продирание через болото «Мальчика», либо продирание через болото Громыко и Бирского. Последний вариант лучше — возможность смешения бреда с действительностью и усиленные муки жажды. Но тогда нужно найти чем заполнить главу о Мих<аиле> Ив<ановиче>. в) Надо исправить нелогичное, на посторонний взгляд, оставление «Хиуса» после создания ракетодрома. Он должен был «бы» перелететь, но почему-то задержался. И т. д. и т. п.
Насчет СБП напишу позже, когда окончательно оформится план. А пока — будь здоров. Большущий привет мамке. Поцелуй ее. А также привет Адочке.
Борис — брату, 20 октября 1957, Л. — М.
Дорогой Арк!
Вот мои соображения.
Насколько я понял, этим кретинам нужно, во-первых, чтобы был вполне определенно счастливый конец, без всяких там недомолвок и тонкостей (они явно не терпят недомолвок, рассказы типа «Пропавшего корабля» принципиально невозможны: все должно быть разжевано, полито сахарной водицей и с победным кличем «Да здравствует мир во всем мире, смерть приспешникам американского капитала!» засунуто в рот читателю); во-вторых, люди (тем паче советские) могут встретить любое необычайное явление только во всеоружии (нет ничего странного: единственно верная теория предусматривает всё на свете!). Если мы неукоснительно пойдем по этому пути, получится не рассказ, а дерьмо. Это будет позор. Однако рассказ должен быть напечатан — это откроет калитку в будущее молодым талантливым писателям. Посему необходим компромисс. Я предлагаю — пусть будет хэппи-энд. Пусть Б<орис> С<тронский> вернется живым и невредимым и не останется ни одной тайны. Но мне жалко написанного. Написано ведь неплохо. На мой взгляд, наилучшим выходом из положения было бы превращение рассказа в повесть. Вот мой план этой повести.
Рассказ первый. Извне (или «Пришельцы»). Сохраняем всё как есть.
Рассказ второй. Возвращение. Действие происходит через пару лет. Астроном переброшен в Антарктиду на геофизико-астрономическую обсерваторию. На местном ракетодроме ждут возвращения первого звездолета, пущенного вокруг Луны. Но приземляется «конус» со Стронским. Главное содержание рассказа — рассказ Б. С. о перелете — это можно сделать, по-моему, интересно: блуждание по пустому звездолету, кошмарная тьма, жажда и т. д. Потом Б. С. отправляют в Москву.
Рассказ третий. Знакомство, встреча (или что-нибудь в этом роде). Повествование с точки зрения Б. С. Неизбежно описание планеты и вытекающее из такового объяснение относительно «космических зондов». Один путь — наиболее цензурный — просто человечество на высокой стадии цивилизации, которое с жиру бесясь начинает знакомство с окружающими планетными системами. Другой путь — планета, гибнущая от избытка радиации, ищущая места для переселения (причем ищут планету, где пока еще нет высокой цивилизации, на Землю лететь не хотят: «И у вас будет то же, с нас хватит атомных испытаний»; проникновенное: «Ну нет!!! — <слова> Стронского. — У нас этого не будет, я видел последствия, я расскажу об этом всему миру!»). Независимо от выбора условий на планете есть великолепный, на мой взгляд, козырь, если угодно — даже новая тема. Всего послано тридцать звездолетов, обшаривающих пространство в радиусе нескольких десятков парсек, посещающих все планетные системы в этом пространстве. Они привозят с собой всякие интересные вещи и, в частности, разнообразных обитателей — вот где простор для фантазии. Кроме того, среди обитателей представлены не только животные, но и хомо сапиенс на самых различных ступенях развития — от обезьяны, через «древнеримских греков», до человека. А один звездолет возвращается даже сам-два. Получается эдакий космический конгресс. Масса проблем — физика, археология, биология.
Понятно, что это можно впихнуть без труда только в повесть, в рассказ это влезет только со скрипом. Отсюда мои конкретные предложения:
1. Предложить кретинам договор на повесть, у которой готова первая глава и план. Мы напишем ее в течение ноября железно.
2. Коль скоро гады не согласны (а они, наверное, будут не согласны — кому нужен кот в мешке), переделывать рассказ с учетом хэппи-энд. Это означает, что от «Извне» остается только необычайно краткое изложение событий в Тадж<икиста>не, дневник Б. С. (а может, даже и дневник — долой). Главный центр тяжести переносится на повествование о далеком мире, например в том плане, как предложил я.
Сейчас я займусь тем, что продумаю план начисто, с деталями. Твое окончательное решение буду ждать. Надеюсь, ты предложишь план получше — мой план для рассказа не весьма годится, только для повести.
Целую.
[подпись]
Аркадий — брату, 24 октября 1957, М. — Л.
«Поздно, поздно!» — кричал Вольф. Пена и кровь текли по его подбородку.
Дорогой Бобкинс!
Поздно. События разворачивались с необычайной быстротой. Правда, смею надеяться, что я вышел из положения с честью. Кажется, я звонил тебе в понедельник. Вечером того же дня я воспринял в качестве противогриппозного средства много водки и не работал. Утром во вторник вдруг звонит на работу ко мне Моралевич — это их редактор по научной фантастике, между прочим, далеко не кретин и хороший парень — и требует срочно доставить в редакцию рукопись на предмет иллюстрирования. Они якобы хотят сделать цветную вкладку и так далее. Я понесся. Да, предварительно я единственный экземпляр рукописи разделил на четыре части и заставил четырех машинисток отпечатать его за полчаса — ведь работать-то надо и мне тоже! Между тем накануне, будучи под газами, я обдумал небольшой планчик, коий и изложил Моралевичу. Он принял благосклонно, я принялся за дело. Завтра я тебе вышлю то, что получилось. Пока лишь скажу, что рассказ сохранен полностью — во всяком случае внешне — и только облит сверху (сиречь сзади и спереди) сладкой глазурью благополучия. Так что в основном дело в шляпе. В редакцию рассказ попадет в соответствии с новыми сроками — было приказано сдать его к двадцать пятому. Сегодня я его добил окончательно и опять сдал машинисткам. Разор один. Завтра отвезу. В общем, поскольку это зависит от Моралевича, рассказ будет напечатан в январском номере... гм... нумере, конечно.
Так что твой план сюда запоздал. Но значит ли это, господа пристяжные, что он запоздал вообще? Нет, не значит. Я не вижу никаких оснований полагать, что кто-либо помешает нам создать на основе «Извне» повесть в твоем плане. Но! Об этом надо еще подумать. План составь во всяком случае. Между прочим, я беседовал с главным редактором «Молодой гвардии», и он жаловался, что нет у нас, понимайте-ли, жульвернов, понимайте-ли, уэльсов и беляевых, понимайте-ли, простых советских фантастов. Ефремов? О, конечно, мы Ефремова любим и переиздаем, но, понимайте-ли... Кстати, ты знаешь, что «Туманность Андромеды» имеет объем вдесятеро больший, чем напечатано в «Технике»? То-то. «Молодая гвардия», видишь ли, не согласна с рядом положений Ефремова о коммунистическом обществе. Трох-тибидох-тибидох... Так о простых советских фантастах. Он говорил, что есть у него на примете растущие товарищи, но у них, понимайте-ли, все еще либо в голове, либо в чернильнице. Одним словом, готовься к боям. Перспективный план:
1) Написать (и напечатать, конечно) еще несколько рассказов, затем издать сборник «Завтра — к звездам».
(Подумай-ка, кстати, нельзя ли сделать рассказ из «Страшной большой планеты»?)
2) Написать что-нибудь не на звездные темы.
3) И так далее.
Вот и всё пока. Не нарушай обычая отвечать немедленно на каждое письмо. Целую, Арк.
Борис — брату, 26 октября 1957, Л. — М.
Здравствуй, дорогой Аркаша!!!
Чрезвычайно обрадован твоим письмом, хотя каждая эн плюс первая строчка его и укрепляла меня, недостойного, в мысли, что энная написана под массированным влиянием как гриппа, так и противогриппозных средств. Несомненно, водка — это лучший антибиотик, хотя видывал я и исключения из сего весьма общего правила: мой друг Витя Новопашенный (ты не знаешь) тоже решил лечиться спиртом. Вечером он выпил два стакана очищенной, а утром он уже имел 39.2 и бюллетень и чихал на все Пулково. <...>
Дак о чем бишь я? А, о фантастике! Если рассказ пойдет, это будет колоссально. Очень любопытно, как ты его приспособил для печати. Ну, ужо! План твой хорош, хотя и не страдает конкретностью. Но ясно, что ты на подъеме и воодушевлен. А это самое главное. И я очень рад, что ты, по-видимому, перестал делать культ из «СБП». А рассказ из этого сделать, вероятно, можно и неплохой. Ты дал приказ, и я начну думать.
А вообще-то тебе пора приехать в Л<енинг>р<а>д. Мы тут с мамой обсуждали этот вопрос. Смотри: выезжаешь пятого ноября вечером, шестое — неполный рабочий день, седьмое, восьмое, девятое — праздник, на десятое перемещаешь свой скользящий день отдыха и плюс остатки твоего отпуска — пять-шесть дней; итого: десять-одиннадцать деньков разнообразного ублажения плоти и, главным образом, духа. Было бы просто смачно.
А побеседовать ох как надо. И об «СБТ», и об энтропии (кстати, снова в Пулково делал доклад Козырев; в общем так же непонятно, но замечательно, что он употребил ефремовское выражение: «Жизнь — это борьба с энтропией»; следующий доклад будет сугубо об экспериментах, говорят, что-то у него наконец получилось). Поговорим о спутнике: я располагаю некоторыми сведениями, которые нельзя назвать общедоступными. Раздраконим план повести «Извне». В сборник можно было бы вставить: а) «Извне», б) «СБП», в) рассказ о межзвездном перелете, приспособленный для печати, г) обязательно рассказ, тобой задуманный, где человек выступает как гигант, как Пришелец. Пока в общем ничего больше нет, кроме идей. А идея есть, например, такая: «Остров Погибших Кораблей» в космосе. Колония астронавтов со всей Вселенной, а? Тут можно здорово дать по мозгам читателю! Но в общем надо думать уже и о других идеях, не космических. У нас практически ничего нет. Есть «приобретение памяти», есть — с натяжкой — «Нарцисс» (о гипнозе написать стоило бы). Вот и всё. Я бы предложил в поисках идей покопаться в Библии и вообще во всевозможном эпосе, подходя к легендам и сказкам с учетом того, что «чудес не бывает, не было и не будет; всякое чудо есть просто весьма маловероятное событие, подчиняющееся научной трактовке». Во!
Одним словом, целая куча тем для разговоров. Опять же, «Сокровища последнего Роджера». Надо, надо приехать, Арк Натаныч! Жду ответа. Твой младший брат и соавтор [подпись]
P<ost> T<extum>. Привет Леночке. От меня и от Адочки. Дело, кстати, на мази, не знаю только, как бы это к маме подъехать с решительным разговором. [дописано почерком А. И. Стругацкой:] И от мамы привет, я не возражаю, хотя будет трудно. Целую. Ма.
[вновь почерк БНС:] Молодец, Арк! Здорово вышел из тупика! Смачно. Да будет так.
Аркадий — брату, 30 октября 1957, М. — Л.
Здравствуй, Беба.
Сам ты пьяный. Прежде всего, отпуск мне дадут не раньше, чем в конце ноября, а вероятнее всего — в начале декабря, где-то возле Дня Конституции. Об этом я, кажется, писал достаточно ясно. А уж расчетам, как выгадать для отпуска лишнюю парочку деньков, не тебе меня учить. Сделаем, Бобик! Значит, будем строить работу с учетом личной встречи только через месяц с лишним.
Значит, принципиально вопрос о будущем сборнике «К звездам» решен. Небольшая повесть и пяток рассказов. Кстати, ты совершенно прав, когда говоришь о необходимости обновить тематику. Взять хотя бы «пересадку памяти» — здесь нужен хороший сюжет, тогда будет смачно. Но это вещь рискованная, так как редакционные зубры могут усмотреть в этом идеализм и т. д. Следует искать других тем. В этой связи приведу тебе один любопытный разговор, который я имел вчера в Ленинской биб<лиоте>ке на выставке. Я стоял дежурным по выставке, как вдруг в дверь ворвался маленький человек в роговых очках, с приятной наружностью рассеянного и добродушного умного интеллигента. Он ткнулся носом мне в живот и спросил, задыхаясь: «Скажите, где здесь экспонирован Ефремов, “Туманность Андромеды”?» — «“Туманность Андромеды” не только не экспонирована, но и еще не вышла и не известно, выйдет ли вообще», — говорю я. «Как так? Мне же сказали!» — на лице его изобразились растерянность и огорчение. «Ничем не могу помочь». — «Ах, а я ведь специально ехал на выставку из-за этой книги! Гениальная книга! Чудесная книга! Потрясающая книга!» Мне оставалось только пожимать плечами. В конце концов он взял меня за среднюю пуговицу пиджака, внимательно рассмотрел ее и проникновенно сказал: «Вы, я вижу, до некоторой степени в курсе нашей научной фантастики». Я не возражал. «Так вот, мне хотелось бы посоветоваться с вами». И он рассказал мне, что сам он биолог, и у него есть пятнадцатилетний сын, и оба они до бреда увлечены этим жанром, и что в конце концов он решил написать что-нибудь сам. Писал ли кто-нибудь о кибернетике? Не писал? Тем лучше. Он хорошо разбирается в этой науке, и у него есть план повести, и он начинает писать, и как ваша фамилия, и как к вам позвонить, когда я через месяца два закончу первую часть и захочу посоветоваться с вами. Тему, брат, он берет рискованнейшую и интереснейшую. Эрудиция у него огромная — то есть с моей точки зрения, он специально следит за этой областью и читает все новое, что выходит у нас и за рубежом по «зоомеханизмам» и «машинному анимализму». Думаю, что печатать его не будут, а жаль. Даже независимо от литературных достоинств это будет очень интересно.
Мы расстались друзьями, очень довольными друг другом. У него мой телефон, и он, вероятно, позвонит, я постарался внушить ему необходимость этого. Для чего я это рассказываю? А вот для чего. Тема эта — кибернетика, логические машины, механический мозг — висела в воздухе у нас перед носом, но никому из нас она и в голову не пришла — как таковая. Ты понимаешь меня? Может быть, есть еще земные темы, не замеченные нами?
Думай, думай, думай!
Но сперва нужно закончить космический цикл.
Что касается до твоей с Адочкой женитьбы, то благословляю. Смотрите только мать не обижайте. А в остальном — валяйте. Мы с Ленкой шлем большой привет обоим вам по этому случаю и целуем обоих крепко. Порабрт — пора!
Вот всё. Крепко жму руку, всем привет, Арк.
Аркадий — брату, 24 декабря 1957, М. — Л.
Здравствуй, Бебкинс!
Спешу поделиться неприятной новостью: «Человека из Пасифиды» не берут. Не берут, главным образом, потому, что не хотят возиться с японщиной — дело это никому не известно и боятся сесть в калошу. Ну и бог с ними. Сейчас делаю последнюю попытку: отправляю в «Вокруг света», но надежд не питаю никаких. Будем считать, что это наша первая (и, конечно, не последняя) неудача. Что ж, вернемся на прежний курс и будем работать в области НФ, отказываясь и отмежевываясь от П<риключений>. Помни, кстати, что вариант «Нашедшего память» жду не позднее середины января. Теперь старайся выдерживать сроки, так как год у меня будет очень загружен текущими делами и делишками.
Я сейчас сдавал по редакции очень сложную книгу и устал до чертиков. Ни о чем не думается, хоть тресни. Но стараюсь представить себе все-таки «Последнего Роджера». Хоть и не могу.
Дома у нас всё благополучно. Передай привет маме и Адочке. Привет вам всем от местных.
Жму руку, целую, твой Арк.
Аркадий Стругацкий. Рабочие записи, сентябрь 1953
Salto-Mortale — 150 листов, 3 м<еся>ца, 50 л/м, 2 листа в день. [Десятью крестиками помечены дни работы.]
Палачи — 100 листов, 4 м<еся>ца — 25 л/м, 1 лист в день.
Линда versus Хиус — 120 листов, 4 м<еся>ца, 30 л/м, 1 лист в день. [Двенадцатью крестиками помечены дни работы.]

Пьесы:
Кажд<ый> умирает по-своему — [«2» исправлено на «1»] листа в день. [Иероглифы «сентябрь», «октябрь»; планировалось закончить вещь за эти месяцы.]
В отдаленной местности — [«2» исправлено на «1»] листа в день. [Иероглифы «сентябрь», «октябрь», «ноябрь»; «сентябрь» зачеркнут; планировалось закончить вещь за эти месяцы. Одним крестиком помечен день работы.]
Секретное производство — [«2» исправлено на «1»] листа в день. [Иероглифы «сентябрь», «октябрь», «ноябрь»; планировалось закончить вещь за эти месяцы.]

Первые — 12 листов, 2 м<еся>ца — 1 лист в 5 дней.
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957
Миямото — Логунова.
Сайкаку — Мендельсон — Маркова.
Доппо — Топеха, 15.5 <авторских листов>.

Домбури батти
Уйта, уйта
Ёй токоса-но
Доккой-са.

Блюдо всплыло, всплыло.

Маркова Вера Николаевна. «Исикава Такубоку».

Ионизационный обоз. Перетрум-мо́биле.

Продала ботинки, которые малы.
— Мне нужна курица. Может быть, она вам тоже мала?

Былое и дамы.
Хождение под мухой.
Моя половая жизнь в искусстве.
Совокупление и наказание.
За Анну по шее.
В звании сила.

Танака Согоро
Ща 63
Япония
Т-18
1954 г.
История японской армии

Х-49
Хироси Нома
«Зона пустыни»
1952 г. Токио

Называл старого лысого официанта девушкой. «Девушка! Еще по сто!»

The Betty Smith Case.
Lee Sellers — в доме брата.
Robert Howell — пьяный ухажер.
Hugh Logan — шериф.
Haywood Allen — пом<ощник шерифа>.
Randolph Peeler — нач<альник полиции>.
Gladys Burton — сестра Betty.
Ray Sellers — брат Lee.
Ollie Harris — coroner.
Burrell Blanton — тот, кому Howell сказал об убийстве.

[Две строки иероглифов из стихотворения Дзюндзо Ватанабэ «Hенависть».]

Череда, дубовая кора.
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1957–1958
«О литературе для детей», ч. 2. — Детгиз 1957.
О творчестве Ефремова М. Лазарев, Л. Успенский.

Кремянский. НФ кибернетика. Теория эволюции.

И взгляд, и речь барании,
Замаранный фасад.
Он пьян до состояния
«Коленками назад».

Напился, распустился он —
Сам черт ему не рад,
В чужую дверь вломился он
Коленками назад.

Бранится и грозится он,
И вот вам результат:
Влекут его в милицию
Коленками назад.
17.04 <1957>
Топеха, «Доппо».
25.04
Сдан «Пепел».
Сдана 3-я часть «СБТ».
10.05
Приедет Кассель.
18.05
Сдать «Сумерки» в машбюро.
22.05
«Сумерки» сданы.
«ПБ» ушел в МИД.
25.05
Сдать «Сумерки» в главную редакцию.
27.05
Получена рецензия на СБТ.
5.06
Разговор с Черненко.
10.06
Получить Доппо до конца.
27.06
«Пепел» сдан окончательно.
1–5.07
А Кассель болен, alas!
12.07
Насчет худ<ожественного> ред<актора>.
Ред<актор> худ<ожественного> оформ<ления> Б–8–04–73.
Комарова Над<ежда> Ивановна.
25.07
Получить деньги за «Пепел».
9.10
Отдал «Извне» в ТМ.
20.10
Звонить в ТМ.
1.12
Зарплата Виташевской. Расчет по 2-му тому антологии.

«Избранное» Миямото Ю. — отв<етственная:> Логунова Вера Васил<ьевна>.

«Избранное» Ихара Сайкаку — отв<етственные:> 1) Пинус Евгения Мих<айловна>, 2) Маркова Вера Никол<аевна>, 3) Иваненко Наталия Григорьевна, лит<ературный> ред<актор> Мендельсон Феликс Львович.
Борис Стругацкий. Школьные записи, 1949–1950
1–4-й классы

Первое сентября! Тебя как зовут? Мама, я скоро буду писать ручкой? Наши пальчики устали, мы писали, мы писали! Умница, Боря, хороший мальчик! Мама, я получил пос<редственно>! Как тебе не стыдно! Я больше не буду-у-у! Борис Стругацкий! Сиди как следует на уроках! Куда девать четверку по поведению? Что делать, дыра в табеле — протер! Ма-а-ма-а-а!!!

5–6-й классы

Ну шо ты? Стыкнемся?! Let us read!.. Гы-гы: срид!! Перед вами антилопа!.. Марья Ивановна, не ставьте двойку! Не ста-а-вьте! Кто плюнул мне на шляпу? Они школу взорвут!!! Представьте себе, он играет в шахматы на уроке! Катерин Васильна Запятая!! Стругацкий, выйди! Сколько у тебя четверок? Где табель? Н-н-не знаю! Так-так, тройка по геометрии? Ай-яй-яй! Перед вами, детки, слон, у него как у китайца!.. Шуба! Сыграем в Балду? Стругацкий, я пожалуюсь маме! Алеша, четыре! Мопассана читал?

7-й класс

Стругацкий — три! Гм!.. Мама, ты мне дашь десять рублей? А это приятно? Хе-хе-с! Перед вами, детки, морж, в глубине подводных струй!.. Ну, знаете ли, Стругацкий, не ожидала!.. Нет, это серьезно приятно? Ты, дай трешку! Беги, пес! Рано утром на рассвете!.. Напиши газету!

8-й класс

Вздыхаете? Марш из класса, я знаю наперечет все ваши вздохи! Вы знаете, Стругацкий, я вам, пожалуй, поставлю пять по геометрии! Выйди из класса! А что? Вечер в сто пятой! Ты знаешь, как это приятно?! Знаете что? Я вам на первый раз 2 поставлю! А ну ее в ... ! Слушай, как танцевать фокстрот? Раз-два-три! Раз-два-три! Ура — выходит! Кишка? Нет, вальс! Стругацкий, идите отвечать! А я не был! Опять у тебя четверки! Утомленное солнце нежно с мо... Ты ее знаешь? Пошли на «Девушку моей мечты»! Молодой человек, а зачем вам, собственно, тальк? Слушай, дай 5 рублей! В стране далекой юга... Ты слыхал фокс «Никем не любимая»? Вы стали учиться значительно слабее! А наутро в каюте нашли...

9-й класс

После обеда Чичиков почувствовал шевеление в животе!.. Вот это девочка! Рвем с физики? Н-да-а! Надо тянуть! На далеком севере эскимосы бегали... Дай ему в зуб! Коробочка — пожилая старуха! Какие ножки!!! В таком-то вот плане! Зашла я в склад игрушек... <...> А ты ее видел, сука?! Выпьем лимонаду! Знаешь что? Я влюблен! Вот! Это, знаете, теорема: «Ей-богу так!» Ее зовут Таня! Где идет «Индийская гробница»? Гляжу — Коля и Мира! Стругацкий, не вращайтесь! В кейптаунском порту... Ну что, ну целовался, а что? Заведем-ка «Брызги шампанского»! Мама, на моем дне рожд<ения> должно быть вино! Фролова председателем, Метелицу секретарем! Что такое демократич<еский> централизм? Николас <Напалков>, дай промокашку! Поставим «О<стро>в Мира»? М-м! Вас как зовут? Братцы, Мирон <Рабинович> идет! Вот это нос! Я вам говорю — март — кошачий месяц! Пошли на «Женитьбу»? Девочки будут! Я не выучил, у меня Громов физику забрал! Где патефон? Поднимем наши бокалы!.. Чайный домик словно бонбоньерка... За что тройку?! Вот у Мирры <Белоликовой> фигурка!.. The twilight is sad and cloudy! Только бы не 13-й! Билет № 13! Per bacco! Нет, я в субботу занят!!

10-й класс

Надраться бы! Вы, Калерт, вежливый нахал! А где вопрос о причинах победы Окт<ябрьской> рев<олюции>? Метелицу секретарем!!! Что это ты всегда АБ ставишь? Ты забыл, что сегодня суббота, осёл! Крестьяне уходили на отхожие места. Мы сидим за партой, мы следим за картой!.. Валька, у тебя будут девочки? Врешь, душа моя! Вермут лучше. «You are right as my right egg and even righter!» Николас снова вышел в тираж! Мне грустно потому, что весело тебе... Где мои галоши? Я бы сейчас вишневочки трахнул! Вы, должно быть, думаете, что вы умный? Пусть это ваши знакомые думают! Пива охота! Don't forget about home-reading! Выпьем за именинника! Слушай, ты перестанешь курить? Народная русская игра — третий лишний! Вот как дам в ухо! Братцы, а я пьян! Боря, как в сортир пройти? Черт, я опять зубы персидским порошком почистил! Дай списать! Метелицу секретарем!!! Я, между прочим, тоже умный! Записывайте материал! Я вам говорю, «...»! Don't forget about home-reading! Дайте мне, пожалуйста, это самое... за три сорок!.. Позвольте, от кого спиртом пахнет?!

Схема высших органов власти Арканарской республики

[сверху] Диктатор
[от него идут две стрелки к:]
Совет Диктатуры [от него идет стрелка к Совету Министров]
Совет Госконтроля [от него идут пунктирные линии к Совету Диктатуры и Совету Министров]
Совет Министров [от него идут две стрелки — к министерствам и к Совету Мергалов]

Министерства:
(МВД) Внутренних дел
(МГБ) Госуд<арственной> безопасн<ости>
(МДС) Диплом<атической> связи
(МВС) Вооружен<ных> сил
(МВП) Военной пром<ышленности>
(ММП) Мирной пром<ышленности>
(МСХ) Сельск<ого> хоз<яйст>ва
(МЮ) Юстиции
(МП) Просвещен<ия>

Совет Мергалов [стрелки к слову «ларгомерги», а ниже: «Промышл<енность>», «Сель<ское> хоз<яйст>во», «Юстиция», «Полиция», «Просвещ<ение>»]

Примечания и дополнения.
a. Все жители Арканарии делятся на классы. 1. Имущие и 2. Неимущие. К первым относятся все лица, имеющие возможность платить подушную подать (налог). Ко вторым относятся лица, находящиеся на попечении гос<ударст>ва.
b. На все вышеописанные должности граждане Арканарии могут быть избраны, если:
1. Им исполнилось 28 лет.
2. Они относятся к I классу.
3. Имеют свидетельства о здоровье (от врача) и благонадежности (от мергала).
c. Избирательное право имеют все граждане, если их положение соответствует вышеозначенным пунктам.
Функции правительственного аппарата.
a. Диктатор осуществляет законодательную власть и, стоя во главе Совета Госконтроля, контролирует деятельность органов управления в соответствии со схемой (см. выше). Диктатор избирается народом на 5 лет.
b. Совет Диктатуры осуществляет руководство Советом Министров и обладает правом принимать или отвергать предложенные его вниманию законы. Избирается народом на 8 лет.
c. Совет Министров руководит работой министерств и Совета Мергалов. Избирается на 5 лет.
d. Совет Мергалов руководит управлением в ларгомергах (штатах) Арканарской республики. Избирается на 1 год.
Примечания и дополнения:
I. Диктатор обладает правом смещать и назначать членов любых Советов, если может чем-либо оправдать свой поступок.
II. То же может проделать председатель любого Совета по отношению к нижележащим инстанциям.

Состав правительства р<еспубли>ки Арканарии на 1979 г.

Диктатор (он же председатель Совета Госконтроля)
Бирон Горио Стронг (социал-демократ)

Совет Диктатуры («Совет пяти»)
Председатель: граф Био де Сен-Поль (социал-демократ)
Секретарь: Фрэд Гастон (социал-демократ)
Члены:
Городон Сиу
Вердио Ганринг
Болл Ассунадзе

Совет Государственного Контроля
Председатель (он же диктатор): Бирон Г. Стронг
Секретарь: Велиал Асторатович Мефистофилев
Члены:
Сильвестр Боном
Адионс Боном
Дельвиг Рогоди

Совет Министров
Премьер-министр (он же министр вооруж<енных> сил) Вероно Гастингс
Секретарь (он же министр внутр<енних> дел) Симон Окновадос
Министры:
Ривера Линдос (МГБ)
Франк Гудвин (МДС)
Визи Флоринг (МВП)
Тонда Ранек (ММП)
Иосиф Борн (МСХ)
Милон д’Рожь (МЮ)
Васисуалий д’Лань (МП)

Совет Мергалов
Председатель: Домбра Вишера (Арканар)
Секретарь: Артур Пирс (Айбиленд)
Члены:
полковник Артур Жиро́ (Ноус)
Финдлий Вега (Рикана)
Убедо Фактус (Сэдзукон)
Герман Перо́ (Аквилон)
Эстор Варваро́ (Вейвилон)
Орно Толль (Ленд)
Солди Деву (Катсхэд)
Добрако Суровья (Форвари)
Клаас Ред (Мунранг)

Арканар	200.000	500.000	600.000	
Абис	200.000	300.000	500.000	
Айс	180.000	240.000	400.000	
Фора	150.000	200.000	400.000	
Арес	120.000	160.000	350.000	
Онноус	10.000	50.000	200.000	
Вега	100.000	100.000	150.000	
Вавилон	80.000	80.000	100.000	
Сэд	80.000	80.000	100.000	
Аквилон	50.000	50.000	80.000	
Рикан	50.000	50.000	80.000	
	1.320.000	1.910.000	2.960.000	

Промышленные ларгомерги
Эйбиленд
Мунранг
Вайвилон
Катсхэд
6.170.000

Сельскохоз<яйственные> ларгомерги
Рикана
Сэдзукон
Форвари
Ленд
1.750.000

Военно-промышленные
Арканар
Аквилон
Ноус

Арканария (Айбиленд)
Буржуазно-демократическая республика
Делится на штаты («ларгомерги»)

Северные ларгомерги (Арканария)	
всего:		пл. 6500 км2	нас. 1.670.000	1.855.000	
1. Арканар (в-п)	Арканар	2500	1.310.000 чел.	1.180.000	
2. Аквилон (в-п)	Аквилон	1750	100.000	255.000	
3. Рикана (с-х)	Рикан	1750	100.000	265.000	
4. Сэдзукон (с-х)	Сэд	500	100.000	155.000	
Южные штаты (ларгомерги) — Эйбиленд	
		1.380.00		6.815.000	
1. Эйбиленд (н-п)	6. Абис	412.50	1.380.000	1.540.000	
2. Форвари (с-х)	4. Фора	23750	790.000	944.000	
3. Вайвилон (н-п)	1. Вавилон	20000	620.000	675.000	
4. Катсхэд (н-п)	2. Вега	18750	1240.000	1.295.000	
5. Мунранг (н-п)	5. Айс	13750	1360.000	1.454.000	
6. Ленд (с-х)	3,5 Арес	18000	700.000	504.000	
7. Ноус (в-п)	2. Онноус	2500	340.000	403.000	

Борис Стругацкий. Записная книжка, 1948–1951
м-р Джекобс — Громов
м-с Джекобс —
сын Джекобс — Дмитриев
Франк Суинни — Напалков
Лямперти —
Гаррисон — О<льга> В<асильевна Третьякова>

Мечта это бесконечность — гигантская белая лента, висящая над матово-голубой бездной и исчезающая в безграничном серо-туманном нигде; покрытая кое-где пятнами и дырами, иногда почти разорванная, но нигде, никем и никогда не прерываемая совсем.
10.3.49 г.

ЗАМЕТКИ О НАУКЕ
К ВОПРОСУ О ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКОМ ДЕЙСТВИИ «ПЕЙОТЛЯ»
1. Калейдоскопическая смена зрительного обр<аза>.
2. Интенсивность ощущ<ений> (зрит<ельных> и слуховых).
3. Долгое сохранение обр<аза> при закр<ытых> глазах.
4. Аккорды на рояли — вспышки разных цветов.
5. Возбуждение. Воля парализована.
6. Впечатление полета времени.
7. Перемещение магнита у затылка вызывало впечатление полета метеорита. Поворачивание его на 180° вызывало поворачивание зрит<ельного> образа.
8. Случай с маркой (?).
Л. Л. Васильев; Е. Т. Гальвас; Я. И. Периханянц; П. В. Терентьев.
(Труды института Мозга им. Бехтерева, т. XVIII, отдел физиологии нервной системы, стр. 55.)

Кроманьонцы никогда не рисовали портретов. Почему?
Портрет кроманьонца!!! (тема)

Развитие культуры.
современная
[стрелочка вверх]
Рим
[стрелочка вверх]
Греция
[стрелочка вверх]
Египет
[стрелочка вверх]
Атлантида [стрелочка вправо]? Откуда на Атлантиде 10 тыс. лет до н. э. взялась столь высокая культура?
[три стрелочки вниз:]
Прилет существ с иной планеты (Ефремов).
Влияние какого-либо вещества, выделяющ<егося> из Земли и, что ли, облагораживающего.
Неожиданное появление людей с особо развитым мозгом. Шутка природы.

Вопросы работы мозга, а также процесса перехода от мертвого к живому.
1. Почему белок?
БЕЛОК
[стрелочка вниз, сбоку:] предполагается (т<еория> Опарина) от простого к сложному; от сложного к сложнейшему; обмен веществ ради поддержания целостности — I ступень
ЖИВАЯ НЕОЩУЩАЮЩАЯ МАТЕРИЯ
[стрелочка вниз, сбоку:] 1. Какие вещества отщепляются? 2. Какие вещества присоединяются? 3. Почему именно эти? Переход вообще не исследован!!!
ЖИВАЯ ОЩУЩАЮЩАЯ МАТЕРИЯ
[стрелочка вниз]
ВЫСШАЯ СТУПЕНЬ РАЗВИТИЯ МАТЕРИИ — МОЗГ

ЧЕМ Я УВЛЕКАЛСЯ:
1941–1942 — еда.
1940–1945 — энтомология.
1942–1946, 1948–1949 — марки.
1946–1947 — велосипед.
1947–1948 — химия.
1948–1949 — математика.
1947–1949 — гимнастика.
1945–1949 — палеонтология.
1949 — фотография, физика, шахматы.

Веселая прогулка
Микки-Маус
Кариока
Бимбамбули
Последний летний день

Знаем мы вас, переводчиков: хлеб на г...о и девок на баб переводите.
Диссертация: «Как сберечь свою кожу» — факт.
«Молчите на каком угодно языке».
Кореш с протокольной мордой.
Как красиво! Туман, и ничего не видно!..
Огромная надпись: «Привет выпускникам». Под ней скелет из анат<омического> кабинета.
Человек с инициалами МВД. Брррр!
Тарапедза надо нету — не надо торопиться (русск.-кит.).
Спи, детка, с богом! — Не с богом, а одна.
Поэтом ты не можешь быть.
Писатель провел свою идею насквозь через жену героя.
С<офья> П<авловна> не стала синим чулком, но пила кофе со сливками.
Печорин кончил свою жизнь убийственностью.
...Находят равновесие в употребл<ении> алкоголя.
«Сейчас, только галоши одену».
«Ну, не повезет — так на родной сестре триппер схватишь».
«You are right as my right egg and even righter».

[почерк Луконина:]
Посадил тараканье отродье в банку, лишенную воздуха, в 11 час<ов> вечера (примерно). Банка эдак в 50 раз больше таракана. Посмотрим, что получится.
Жив, сволочь.
14.50.
Положил ему хлеба.
Жрет!
Упустил сволоча!
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1950–1951
«Исслед<овательские> работы по созд<анию> ракеты — спутника Земли — в США».
Реферативный бюллетень. Новости ракетной техники. Вып. 1, 7. 1949.
«Проектир<ование> ракеты, предназн<аченной> для полета на Луну». Вып. 2, 9–10, 49.
«Ракета — спутник Земли». Вып. 1, 8–11, 1949.
Ма-ра раби шах-ре дигор-ай дусти да́ джоб на ми́кони.
Гэвэл гэволим омар кэйгэлэс.

Мах левой, руки кругом вверх,
толчок правой, мостик, на правую ногу встать,
поворот на прав<ой> ноге кругом в [одно слово нрзб] падение,
переворот через голову в мостик на 1 [одно слово нрзб],
поворот вправо, колесо влево,
приставить ногу, сальто x,
медленное выпрямление,
фляк лежа,
жим бланшем,
стойка, сальто,
смирно.

Reached — читают «рахит»
микроскопе
гангстёры

Das opfer deraptailen.
Выходите за скобку и подумайте.
Margaritas ante porcos.
Фамилия — Презерман.
Когда второй сапог кинете?
Что с ним говорить, если он не может [взять] криволинейный интеграл по простому контуру.
Корабли Черноморского флота с криками «умрем, но не сдад<имся>» топили друг друга.
Полные штаны радости.
Хорошо, что mv2/2.
Терпение — в рот.
«...платформа 83 икс (83-х)».
«...развитие за счет внутри».
Еврейская фамилия Ребе Злойдух.
Если бы у меня была жена, она была бы моей правой рукой. Но у меня нет жены, так пусть моя правая рука заменит ее (надпись на парте).
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1951–1953
«Трали-вали семь пружин».
«Кто в Ленинград пробирался болотами».
Персы говорят: «Место еще мокро, а бача уже ушел» — т. е. это было только что.
Кисла курятина!..
Джа таршёд ва баче нист.
5.7.51 г.
Москва (Метрополь — горкассы). Ищем билеты. Осатанели. У окошка дежурного ад<министратора> очередь. К. Т. не прочь рвануть без нас. Жора <Гельфрейх> мрачен. Муся улыбается рассеянно и тоскливо одним ртом. Таня исчезла. Писал письмо маме.
Валя <Теселько> расск<азывал> о радиолокации — самолеты и подводные лодки. Вот кто охотники за самолет<ами>. В М<оскве> плохих мест больше, чем в Л<енинграде>. Отврат<ительный> трамвай. Но клеветать нельзя.
Кажется, уже оставили.
7.7.51
Нет, не оставили. При помощи агента и 50 р. с носа достали билеты на 8.
Был: а. Стереокино — ерунда: сидишь, как каменный, шея ноет, спина болит, нос чешется, а шевелиться нельзя — пропадет стереоэффект. Иногда вещи делаются действительно объемными, и тогда болят глаза и чувствуешь себя пьяным как свинья, но чаще в глазах бегают какие-то неуловимые тени и переливаются тысячи светлых нитей.
b. В Третьяковке — ничего себе. Главная сила — Иван Грозн<ый>, убив<ающий> сына. Я стоял и млел и понимал преступного студента. Страшны глаза Ивана и размазанная по лысой голове кровь. Недостаток — слишком много крови и слишком она красна.
С. Выставка подарков Ст<алину> — бесподобная вещь. Лучшее и оригинальнейшее — предметное стекло с письмом на площ<ади> 1,5 мм2, орден «Победа» из 92 складн<ых> ножей, часы-кремль, письмо мальчишки, моржовый бивень, трубка американца, каменный топор из Мустье, модели танков и пушек.
Кстати, портрет из овса, пшеницы и ячменя — ура И<льфу> и П<етрову>.
d. В Коломенском.
13.7.51
Джамбул. Гигантские акации, пирамидальные тополя. Голос: «Начальнику поезда № 18 Москва — Алма-Ата зайти в дежурную комнату МГБ».
14.7.51
Алма-Ата. Ночь спали в спальн<ых> мешках на палатке. Обсерват<ория> на высоте 900 м над у<ровнем> м<оря>. Весь юго-восток занимают горн<ые> снеговые вершины. Были на холмах. Жара, шиповник, колючки, пустынные дороги и тропы, яблоневые сады, настоящие муки жажды.
Штраф 30 коп. за иностр<анные> слова. Было заседание сектора. Присутствовали при рождении новой науки — астробиологии.
По-моему, Тихов загибает в сторону. Но все это великолепно. Наш бригадир — ничего розанчик. Дожди. Хочется видеть Тую. Суслов: пьет всю воду.
18.7
Болит зуб, сволочь. Тоскливо, ничего неохота делать. Вчера ходили искать баню, попали в больницу, в женск<ую> шк<олу> и военкомат.
Шота Петрович Дарчия, грузин с чудесной улыбкой, подходит к радиопр<иемнику> и слушает «Сулико». Тоска по родине.
26.7
Остряк Г<авриил> А<дрианович> (Ване): «Что у тебя шило в ж...» «Архимед».
В. Н. Бухман: зеркало, которое по Солнцу (пятна), лечение туберкулеза — черномяс<ая> куроп<атка>.
6.8.51
Горная обсерват<ория>. Каримов Мехмед Ганиевич — могучий парень в очках и с азиатским лицом. Сидит в одних трусах. Рожковский — внешне неприятн<ый> человек, огромн<ый> нос. Какой максутик!
Тихов: «За хорошеньких девочек и за пьяных студентов».
Бухман: инфракрасный подвал; гелиопогреб, гелиожилище; горящий человек в кабинке; погода и тарантул.
Г. А.: «Мол<одые> люди, вы знаете, что такое гимназия», а вовсе не вывод форм<улы> поглощ<ения>.
Как они похожи!
Беркуты на столбах.
[Недатированные записи]
HO HUM
Губки —
Слаще апельсина,
Глазки —
Стонет мандолина,
Щечки
Только посули нам —
В ад пойдем.

Ножки!
Сколько сладострастья,
Боже!
Уберите платье,
Мери!
Нет, не в силах спать я
Без тебя.
* * *
Standing on the corner
Singing in the sun and rain
Standing on the corner
Your given I refrain

And beneath your window
Hoping for a coin from you
Sometime somebody might start
And throw me a coup be or two

Singing songs of mother
People pass me one by one
Singing songs of mother
Going off on

And I guard nobody
Nobody to call me own
Standing on the corner
All alone.
* * *
Sur toutes les quais de toutes les ports de France
Entendez vous les doekes as gruties
Dire aux canons aux armes en partance:
«Nous n'voulons travailler que pour la paix».
* * *
If a body kiss a body,
Would a body cry?
If a body love a body,
Would a body die?

Wahlverwandtschaftserscheinung
30 букв!
О!

ТЯЖЕЛАЯ ВОДА
D2O
В обыкнов<енной> воде 1:5000
молекул<ярный> вес: 90.029
замерзан<ия> t = 3.82°
кипение 101.42°
плотность 1.105
Растворимость солей в ней слабее на 10 %.
В малых концентр<ациях> — стимулир<ует> рост; в больших убивает.
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957
«Рецессивный аллель влияет на фенотип, только когда генотип гомозиготен».

В музее:
«Семейство ужей в форме»
«Олень, убегающий из Ленинабадск<ой> обл<ас>ти»
«Рама с портретом старого большевика»
«Упородистый полип»

Из Шекспира:
«Мясо, мясо! Как могло ты стать рыбой»
«Что может тело без головы?»
«Постой-ка! Я чую легкий ветерок»
«Конец — молчание»

Аббот (Афинск<ая> обс<ерватория>) сообщает, что 24 июня 1954 г. в 20h всем<ирного> вр<емени> он увидел объект 9m яйцевидной формы в приближенном положении α = 14h 05m, δ = — 10° 05'. Из последующих набл<юдений> получ<ено> сут<очное> движ<ение> — 46S, — 8'.
Позднее Аббот сообщил нов<ое> полож<ение> этого объекта: 1954, июня 30: α = 14h 5m; δ = — 9° 40'; 9m. Это полож<ение> не соглас<уется> с получ<енным> ранее сут<очным> движением.
(«Peculiar object near Saturn?» Vinter Hansen) РЖА, 718, 1955.

«...Проходят лучшие в мире русские походные кухни!»
Далеко бегать целов<аться>.

Из «Сатирикона»:
Ушел домой и обещался не заходить до Ей.
А назавтра опять пришел к паскуде, ей-ей!

И дева в море сиганула
С утеса страшной высоты.

«Она схватила ему за руку и неоднократно спросила: Где ты девал деньги?»
Иностр<анных> произвед<ений> не печатаем.

Найсморк

Друзья, поднимем полный кубок
За блеск чарующих очей,
За белых щечек, алых губок,
За стройных ножек и плечей.

Вы знаете, дворник бросал дрова и разбил нам люстру...

У отца у Гризера был породистый пинчер...

Букциниды — улитки-людоеды.

Человек-бобр.

Тайга, она, паря, спросит.

Бога нет, а сыр есть?

Салат курин<ый>, желе из крахм<ала>
Свинина кисло-сладкая
Баранина с «сяньгу»
Вырезка с «сяньгу»
Креветки
Моллюски «гальбо» — 2
Акулий плавник — 2
Трепанги — 2
Жаркое «сы-бау»
Грибы сяньгу фарш<ированные>
Бульон с икрой каракат<ицы> — 2
Утка по-пекински
Хлеба не дали, дали рис.
Вино «Хуннутандзю»

«ТЕНИ» № 1
СОДЕРЖАНИЕ
1. Вступительная статья (от редакции).
2. Проза:
«Первые» А. Струг.
расск<аз> Лук<онина>
расск<аз> Гром<ова>
расск<аз> Струг<ацкого>
[справа обведено фигурной скобкой с надписью: «регламент: 10 стр<аниц>, срок предст<авления> 20 авг<уста> 1955»]
3. Стихи:
Громов
Луконин
Стругацкий
[обведено справа фигурной скобкой с надписью: «срок 20 авг<уста>»]
4. Новости науки: Луконин

Состав редакции:
Гл. редактор: Гагинская Е. Р.
Редакция:
Громов
Луконин
Стругацкий Б. Н.
Сотрудники:
Калерт
Стругацкий А. Н.
Хавин

В принципе
5. Фотоотдел.
6. Отдел полемики.
7. Отдел некрологов.
8. Отдел переводов.
Борис Стругацкий. Письма матери, 1954
Борис — матери, 15 июля 1954, Абастумани — Л.
Здравствуй, мамочка!
Еле-еле выбрал время написать — сбежал из лаборатории. У меня всё в порядке. Работаю, работаю и работаю. Ночью наблюдаю, днем обрабатываю наблюдения. Порядок дня такой:
8 h 40 m — подъем.
8 h 40 — 9 h 20 m — умывание, одевание, закусывание чего-нибудь наспех. Потом бежим в лабораторию, которая от нашего дома довольно далеко.
9 h 30 — 12 h 30 m — работаем в лаборатории, в основном вычисляем.
12 h 30 — 13 h 00 m — перерыв, так называемый I завтрак — бежим в столовую, съедаем что дадут (харчо или котлеты или шницель).
13 h 00 — 17 h 30 m — работаем в лаборатории. На этом кончаются официальные занятия. Идем в столовку, съедаем обед. Кормят неплохо, но довольно однообразно. Самое неприятное, что меню как таковое отсутствует. В столовой один повар, и готовит он на весь персонал обсерватории — человек на 60 — один обед: первое (борщ, харчо или суп), второе (какое-нибудь мясо с картошкой), по воскресеньям третье (пирожное — кекс). Стоимость суточного рациона — 7–10 руб.
После обеда идем на площадку развлекаться. Обсерватория расположена на высокой горе Канобили (1700 м) и практически абсолютно отрезана от внешнего мира — кругом дикие дремучие леса. У подножья горы — городок Абастумани (9 км), километрах в 15-ти к югу — турецкая граница. Лес подступает к самым стенам зданий. Однажды, говорят, на площадку для игр вылезла здоровая медведица с малышами. На площадке можно хорошо отдохнуть — волейбол, шахматы, пинг-понг, нарды. Люди (в подавляющем большинстве грузины) — очень хорошие и милые. Много детей. Есть девушки. Юношей нет почти. Поиграв часов до 9-ти, идем либо наблюдать (в 9 — уже темно как ночью), либо в библиотеку, если пасмурная погода. Так и живем. Девочки наши еще не приехали — ждем со дня на день.
Ну пока всё, крепко целую.
[подпись]
P. S. Привет всем, особ<ен>но т<ете> Лиде <Капраловой> и д<яде> Фане <Литвинчеву>. Аркаше отпиши поклон, и я ужо настропалюсь тож.
Борис — матери, 7 августа 1954, Абастумани — Л.
Здравствуй, мамуся!
Вот сейчас пришел с волейбольной площадки, сижу у наших девчонок, обливаюсь потом и пишу сие послание. На дворе — черная южная ночь, очень тепло, внизу между деревьями ползет белый туман, вверху сверкающая мириадами звезд пустота. Скушновато, но красиво. Неприятностей нет, девочек хороших — тоже, читать неохота — только и остается: играть до опупения в волейбол да пинг-понг.
Работа довольно интенсивная, особенно в последние дни. Слава богу, еще погода стоит плохая — ползут облака — можно высыпаться хотя бы в первом приближении.
Как хорошо, что Аркаша наконец-то вылезет из этой проклятой «тюрьмы народов». Может, и к нам заглянет ненароком. То-то будет лафа.
Я уже начинаю не на шутку скучать по дому, по мамочке, по тете Лиде и даже по Софье Борисовне. Хорошо бы этак вечерком собраться как встарь за нашим столом, попить чайку с колбаской и благословясь забить пульку. К потолку вздымается ароматный дым китайской сигареты, слева от меня размышляет mammy, собираясь «рискнуть» (то бишь сыграть семерную вместо чистой девятерной), передо мною — улыбающаяся Лидия Семённа, и мягкий свет лампы озаряет сию идиллическую картину. Хорошо! Жду этого времени. И дождусь!
А пока — до свидания. [подпись]
P. S. Береги, береги, береги себя. Не волнуйся, меньше работай, моя хорошая мамочка. А я уж тут как-нибудь дотерплю.
Борис — матери, 12 августа 1954, Абастумани — Л.
Здравствуй, мамочка!
Наконец-то получил указание на то, что мои телеграммы к тебе достигают цели. Я страшно был обеспокоен, когда получил от тебя ужасное письмо о том, что ты ничего не знаешь обо мне, а ведь я послал к тому времени уже три телеграммы и письмо. Ну письмо — черт с ним — могло не дойти, но телеграммы! Я послал на другой же день телеграмму с уведомлением, потом телеграмму-молнию с уведомлением, собирался послать еще завтра одну молнию, но тут получил уведомление и немного успокоился. Дело, мамочка, в том, что наша обсерватория — маленькая колония, практически отрезанная от всего цивилизованного мира. Пять башен с инструментами, магазин-столовая, два-три жилых дома — и все это на высоте 1600 метров, кругом дремучий сосновый бор, громоздятся по горам облака, и только далеко-далеко внизу виднеются в хорошую погоду белые домики города-курорта Абастумани. Почту три-четыре раза в неделю отвозят вниз в город, причем телеграфа там нет — текст передают по телефону в Тбилиси, а уж оттуда телеграфируют в Л<енинг>р<а>д. Все почтари — грузины, русский язык знают плохо, посему невыносимо перевирают адрес, текст, фамилии. Поэтому, вероятно, письма будут идти долго, а быть может, и не доходить. Но, мамочка, ты очень не беспокойся: я веду трезвый размеренный образ жизни: много работаю, много играю в волейбол и пинг-понг, умеренно ем и мало сплю. Подобная система уже возымела свое действие: штаны стали невыносимо широки (что я говорил!), а ремень я уже затягиваю до отказа, даже запасная самодельная дырка пошла в ход. Но при всем при том самочувствие чудесное (тьфу-тьфу!), аппетит зверский, живот не болит, горло — тоже. Да, мамуся, это тебе не Сочи: дни очень жарки, ночи страшно холодны, иногда тучи закрывают небо и на крыши с треском валится плотной стеной град величиной с ноготь. Вместо пальм — сосны, ели, тисс; вместо моря — горная речка с ледяной чистой водой; фруктов и овощей мало, доставать их трудно — надо ездить на машине вниз, для чего требуется проснуться в 8 часов утра в воскресенье — к чертям такие прелести!
Компания здесь подобралась неплохая: приехали Таня <Прахина> и Тамара <Антропова> (Адка <Карпелюк> не получила пропуска и сейчас торчит в Пулково), еще одна Таня — аспирантка из Моск<овского> Унив<ерсите>та, ждем еще практикантов из Одессы. Кроме того, здесь очень много родственников работников обсерватории. Это веселые молодые грузины и грузинки; они круглые дни ничего не делают, и когда мы кончаем (в 18 h 30 m), то деятельно помогаем им этим заниматься.
Работы много, она довольно нудная и неинтересная. Нас тут в основном используют как черновую рабочую силу: мы мало наблюдаем, но зато очень много вычисляем и проверяем чужие вычисления. Однако я не унываю — что ж, и это все тоже нужно.
Не беспокойся обо мне, мамочка, всё в порядке и будет в порядке. Я тебя часто, очень часто вспоминаю, ибо ох как много случаев выпадает для этого: скудная пища, жесткое ложе, распроклятая стирка (пальцы стер до крови, черрррт!). Но я не унываю и с наслаждением думаю о тех славных деньках, которые еще ждут меня после первого сентября.
Ну, пока всё, крепко целую,
Борис.
P. S. Всем привет, особливо т<ете> Лиде и д<яде> Фане. Грому я бы написал, но не знаю адреса. Скажи ему об этом.
P. P. S. Уже сейчас чувствую, что мне не хватит деньжат на обратную дорогу. Раздобудь уж мне рубликов 200 и вышли числу эдак к 23 августа.
Всё. Еще раз целую. Боря.
Борис Стругацкий. Письма будущей супруге, 1954–1957
Борис — будущей супруге, 14 июня 1954, Л. — Пятигорск
Адочка, hallo!
Письмо твое изучил и остался им, простите, недоволен. Будешь писать следующее — подробнейшим образом опиши, где вы работаете, как вы работаете, над чем вы работаете. Напиши, в чем твоя задача, какие вообще поставлены задачи перед экспедицией. В частности, что там делает Хейно <Поттер>.
Я здесь не скучаю, но и веселья не иму. Читаю, считаю, решаю — одним словом, самообразовываюсь. Развлечения (за неимением денег) сведены к минимуму. Играл раз у Громова в пинг-понг (черт знает, до чего дошли!), а другой раз — в ЦПКиО (в том самом месте, где, по меткому выражению одного конферансье, «кончается культура и начинается отдых»). С кодлой математиков и механиков обоих полов катались в лодочках по заливу, играли в пинг и упивались безалкогольными напитками (квас, ситро, газводы — брррр!). Видел «Школу мужества» — дерьмо (pardon!). Ходил с Севкой <Частухиным> на чудесный фильм-боевик «Путешествие будет опасным». Глядя, наслаждался — поглядев, затосковал: очень вдруг захотелось быть тоже красивым, смелым и благородным; и чтоб ветер посвистывал в ремешках сомбреро, и чтоб солнце «красное, как рана» опускалось в тучу пыли, поднятую стадом быков или зубробизонов; и чтоб тяжелый кольт похлопывал по бедру, а руки жгла матовая сталь дула винчестера; чтобы все было просто, предельно просто: жить — хорошо, умереть — плохо; выживет тот, кто быстрее прочих спускает курок смит-вессона; деньги — не пахнут, друзья — не покинут, враги — умрут. О-кей, голубка! В 120-ти милях отсюда — чудесное ранчо! Будем пасти коров, целоваться, разводить детей и свиней. А всякого, кто посмотрит косо на мою Paloma, — на мушку: пусть, умирая, грызет пыльную землю.
Красиво и просто — как говорил О. Бендер — в стиле каменного века. Сейчас, к сожалению, уже не каменный и даже не железный. Век атомной энергии и межпланетных перелетов. Хо-хо, my darling, мы еще увидим небо в звездах! Чужое черно-синее небо с незнакомыми созвездиями. А кругом — каменистая пустыня, гигантские колючки, развалины мертвых городов, и какой-нибудь космический Хриська Колумбов, сидя прямо в пыли на почве планеты из системы Proxim’ы Centauri, таскает грязными пальцами сардины из коробочки, сладостно причмокивает, облизывая пясть... А кругом — мрак, гнетущая чужая тишина, и тускло поблескивает невдалеке трехэтажная громадина космонобля.
Однако, чего это я распелся? Нечего, нечего — работать надо. Звезды — не про нас; они — для влюбленных и богатых наследников. Что до тебя, мой друг, то на твоей совести лежит разрешение проблемы, безусловно способствующей уменьшению яловости коров, увеличению производства чугуна и атомной энергии — а именно: как все-таки темная материя поглощает свет горячих гигантов ранних классов, проходящих через оную (материю, то бишь).
Так-то, Адочка, и живем. Что касается пропусков, то сей вопрос мною еще не выяснен, а по выяснению такового отписание тебе не замедлит быть. По слухам, задача сия не сложна и решению в конечном виде поддается.
Много пеняю я на вас (на тебя и Марг<ариту> <Кропотову>), что, зело увлекшись работой научной (рытье ям и пр.), забыли вы, недостойные, о долге гражданском и по сеи поры не подписались на заем. А посему повелеваю: по получении сией отписки грядите зело борзо на горпочтамт и шлите на мое имя телеграмму с желанием подписаться на n-ую сумму.
Засим, пожалуй, кончу.
Всегда Ваш [подпись]
P. S. Привет всем моим знакомым, кои в экспедиции, можешь передать, а можешь и не передавать — по собственному своему благоусмотрению.
P. P. S. К Луконину пойтить, што ля?..
Борис — будущей супруге, 4 февраля 1955, Л. — Череповец
Здравствуй, Адочка!
На меня обрушилась целая лавина неприятностей и неудач, поэтому письмо мое будет коротким. Спасибо тебе за твою весточку, она пришлась очень кстати: я пришел к выводу, что еще по крайней мере один хороший человек есть на Земле. Ладно уж, веселись, гуляй, пой. А у меня ничего хорошего и нового. Видел, разве что, «Ганга» — омерзительная дрянь. Н-да, наши друзья индусы, очевидно, выдохлись, поставив «Бродягу». Ожидается у нас серия французских фильмов с участием замечательного певца Ива Монтана: «Плата за страх», «Р[отсутствует фрагмент страницы] мельницы» и пр. Вот вероятно — вес[отсутствует фрагмент страницы] идет с сегодняшнего дня. Может б[отсутствует фрагмент страницы] ибо, кажется, придется ехать в Москву.
Ну, ладно, извини за кратость, Адочка, целую ручки.
[подпись]
P. S. Напиши еще разок, расщедрись! И поищи марки!!
Борис — будущей супруге, 19 июля 1955, Л. — Сочи
Здравствуй, Адочка, дорогая!
Обрати внимание — высокий класс: печатаю письмо на собственной машинке («Мерседес № 1256742»). Эта машинка — превеселое существо, обладающее массой винтиков, гаечек, шурупчиков, рычажков и прочих не менее полезных ингредиентов. Я с ней в общем не в ладах: она мне, стерва, не желает подчиняться, но вот-ужо я ее!..
Письмо [три забитых буквы] (трам тарарам!..) твое получил, я был ему весьма рад. Молодец, что написала. Куда отвечать, не знаю — буду писать на Сочи. И сам там, вероятно, скоро буду, но когда — не знаю, в каком именно месте — не знаю, за какие шиши — не знаю тож. Однако все дороги ведут в Сочи, если они вообще куда-нибудь ведут.
В моей жизни намечались (да и сейчас намечаются) серьезные, по-видимому, изменения, но писать о них не рискую — встретимся — расскажу (а может быть, и не расскажу). Одно скажу — приятного мало.
Все это время бегал по врачам: у меня нашли туберкулез, каковой при ближайшем рассмотрении оказался воспалением легких, о чем я и не подозревал до самого последнего момента (я, оказывается, проходил весь июнь с левосторонней пневмонией — бррррр...). Но меня таки загнали под контроль и внесли в какие-то списки (как видишь, предчувствие почти не обмануло меня).
Внимательно изучил твою записную книжку. Она повергла меня во мрак. Почему — сам не знаю. Я вообще в последнее время многое перестал понимать [слово напечатано с переносом слога «мать» на новую строку] (кто сказал «мать»?). «Жизнь, господа присяжные заседатели, это сложная штука, — говорил Остап и был несомненно прав, — но эта сложная штука открывается просто, как ящик» — и здесь он, по-видимому, ошибался, точнее — рассуждал несколько субъективно. Для меня жизнь с каждым днем становится все сложнее и сложнее. То, что раньше я открывал ключом, теперь я не могу зачастую открыть отмычкой и приходится прибегать к электросверлу.
Я понимаю — слова мои неясны, речь моя сумбурна, но согласись — трудно объяснить то, что сам не понимаешь.
Не знаю что, не знаю как, не знаю зачем, не знаю когда — знаю только: друзьями мы с тобой были — друзьями и останемся навсегда, и ничто нам не помешает. Любовь — чепуха: любовь приходит и уходит, а дружба — дружба остается. Боюсь, правда, что для тебя — это пустые слова: ты не знала дружбы.
Словоблуд я — верно? Прости, дорогая, что же делать?
Ну, на сегодня хватит — все равно, разве в письме что-нибудь скажешь?
Остаюсь твой верный друг — Б. Струг.
P<ost> T<extum>. Отпечатано за какие-нибудь три-четыре часа — вот что такое техника!
Борис — будущей супруге, 23 июля 1955, Л. — Сочи
Здравствуй, Адочка!
Как тебе не стыдно звонить так рано, хотя бы и из Сочи? Будить людей, соседей (это — не одно и то же) и — главное — меня! Я тебе кто или нет? Сейчас хожу, мучаюсь головной болью — не выспался...
Но все равно по тебе скучаю. На улице — ветер, ночь — в смысле поздний вечер, — дождь, слякоть, тоска... Сегодня после твоего звонка так и не смог заснуть: лежал и тебе завидовал — ты пошла под горячим утренним солнцем к морю, и кипарисы шелестели над твоей головкой, а я — я побрел к себе в мрачную комнату, завалился на известный тебе диван и... и все. Тоска.
(Какой сильный ветер!) Что мне делать? Скука гнетет меня как никогда. Все валится из рук. Читать не могу. Учить — тем более. Ухаживать не за кем. Друзей нет. Тебя нет. Хожу небритый, опротивевший сам себе и медленно, но верно жирею, наливаюсь салом, салом и злобой. Советовался кое с кем — жениться, говорят, надо. А что значит жениться? Потерять свободу — раз. Потерять друзей — два. Потерять способность любить — три. Потерять себя для себя и других — четыре. Шутки? Все равно, говорят, женись. Черт знает что! Ведь пойми, моя хорошая, ничего нет впереди, ничегошеньки! Ради чего жить? Для чего? Почему? Только потому, что родился? Никогда я еще не чувствовал себя лишним на празднике жизни так сильно, как сейчас. Жить для того, чтобы написать десяток статей «местного значения», обюрократиться, подсидеть пару друзей по службе, добиться двух тысяч в месяц, жениться, наплодить поросят — тьфу! Я пошел по неверному пути, а теперь трушу, боюсь свернуть с проторенной дорожки. А ведь знаю, что делать, но — трус, боюсь. Да и не верю я в себя. Кому я такой нужен? Тебе. Двум-трем товарищам. Маме. Всё. В жизни любят сильных, с бычьими шеями, с железной волей. Чтобы ломали преграды, а не обтекали их. А где уж нам уж!
И ты, бедная, из-за меня будешь мучиться, пока не придет «ОН» — возьмет за руку и уведет как ребенка. Скорей бы это случилось. Я не хочу тащить тебя в яму — ты слишком хороша, я не имею права. Когда же ты поймешь, что ошибалась! Смотри, девочка, проходят лучшие годы. Проходит молодость. Молодость! То, что никогда не вернется. Может вернуться любовь, счастье, удача, но не молодость. Как ты тратишь свои, богом данные, семь лучших лет жизни? Бедная ты, бедная. Не придумала ничего лучшего, как влюбиться в книжную витрину. В коллекцию анекдотов. В ходячую ограниченность. Конечно, могло бы быть и хуже: это мог оказаться враг народа, преступник, развратник, подлец. Но это, знаешь, утешение маленькое.
Ой, больше не буду! Меньше всего ты, наверное, ожидала от меня подобной проповеди. Ну, да — ништо. Пригодится и проповедь.
Как там в Сочи? Говорят, безумствует повальный кровавый (пардон!) понос? Бараки переполнены. Э? Женоголодания не ощущается? Будь осторожна. Ох уж мне эти сочинские знакомства. Прогулки под шумящим прибоем, поцелуи под бананами, ловля светлячков среди зарослей и так — гм! — далее. Ой, боюсь я за тебя. Уж больно бы девка бедовая. Того и гляди — тово, этово. Смотри — не прощу. Прокляну. Шучу, шучу, детка. Веселись вовсю. Пей от жизни. Целуйся вволю — таков закон. Разве мы не люди?

Если хочешь жить — живи!
Смейся, пой, целуй беспечно...
Все живущее не вечно!
Помни это и — живи!

Ну, засим, целую кончики Ваших пальцев.
Преданный слуга и друг [подпись]
Борис — будущей супруге, 30 июля 1955, Л. — Сочи
Здравствуй, девочка!
Никогда не думал, что мое письмо произведет на тебя такое впечатление! Писал я его, от тоски и скуки захлебываясь, так что, конечно, письмишко — не сахар, но не надо в мои слова вкладывать свой смысл. Ей-богу, не хотел ничего плохого написать. А что любовь приходит и уходит, так это — факт! «Сосчитано, измерено, взвешено», так сказать. И с тобой то же будет — сама же в запкнижечке пишешь, что «может быть, полюбишь кого-нибудь». И правильно: не век же одного целовать! Какую «кампанию» ты проводила, я тоже отлично знаю. И признаюсь, было мне очень больно и неприятно все это узнавать, лучше бы уж не знать, да что поделаешь — специальность такая — все знать! И очень боялся я за тебя: что человек со зла не сделает, а от обиды — стократ?! Но все кончилось более или менее благополучно, хотя и не так благополучно, как ты, может быть, думаешь. А что, Адочек, до «серьезных изменений», то это всё «многозначительные намеки на содержимое выеденного яйца». Не знаю, что ты подумала, но, по-видимому, тебе это ничем особенным не грозит. Вот и всё, а ты-то подумала уж не знаю что. И напугалась. И кошмары тебя мучают. И пари какое-то там проиграла. Ты смотри у меня — пари! Знаем мы эти пари! Сами заключали и выигрывали... гм... Там же, в Сочи.
Может, и не стоило бы тебе это писать, да больно уж трудно сдерживаться: скучаю я по тебе, противная ты девчонка. Больше, чем по всем своим друзьям скучаю. А ты говоришь — «серьезные изменения»! Никогда еще так не скучал. А ведь знаю, приедешь ты, и все станет обыкновенно. Сейчас бы, кажется, все тебе простил, а приедешь — снова начну злиться, сам не знаю почему, и мучить тебя буду, как дурак, и обижать (самому потом больно, горько, да разве удержишься?). Сейчас бы все для тебя сделал, а там, глядишь, нацелюсь к друзьям удрать или ухажнуть за какой-нибудь дурой с воображением. Эх, человек, человек, по-свински ты, брат, устроен. Нну-у, закачу я тебе разговорчик, как приедешь! Отдыхай сейчас, копи здоровье — всё из тебя за один разговор вышибу! А сейчас знай только одно: жду, помню, вижу.
До свидания, хорошая. ЖДУ, ВИЖУ, ПОМНЮ!
Борис — будущей супруге, 15 августа 1955, Л. — Сочи
Здравствуй, милая Адочка!
Давай-ка кончай свои путешествия, а то, я чувствую, все это плохо кончится. Не спорю, мордочка твоя к доверию и добрым чувствам располагает, однако люди-то разные бывают, как бы не того... Жаль, меня там не было, на этой старой галоше, где тебя спасли кадеты от любвеобильного представителя солнечной Грузии — уж я бы его... (или он меня, впрочем, — но что не сделаешь во имя прелестной дамы?). Однако великолепную, я погляжу, совершила ты прогулку. Но на кой ляд, девочка, тебя понесло в Абастумани? Чего ты там не видела? Амерана Филимоновича Торонджадзе? Кстати, как он там? Не приставал к тебе с неприличными предложениями? Он это хорошо может. Нодари я помню, но плохо — он с нами дела не имел. А Отара Дзимистаришвили ты видела? А Тинатин <Купрашвили>? А Евгения Кирилловича <Харадзе> — «самого»? Как там, теннисные корты устроили? А Риту я знаю, понаслышке, правда, действительно хорошая девочка, то бишь девушка. А Джамал там был? Если нет, мне тебя жаль — это единственное, ради чего, пожалуй, действительно стоило ехать в Абастумань. А в общем я не одобряю этой поездки. На твоем месте сидел бы в Сочи и наслаждался б экзотикой за 400 рябчиков в оба конца. То-то смачно!!!
Узнав, что тебя облапошила эта несомненно остроумная девица, пришел в восторг и потом многократно излагал восхищенным слушателям сию историю, немилосердно приукрашивая факты. В последнем варианте вы дрались на краю высочайшей скалы, и она тебя сбросила вниз в объятия герою-милиционеру, который, прижимая тебя к себе одною рукой, потом долго полз по головокружительным кручам, спасая твою несомненно молодую жизнь. Вариант успеха не имел — какая-то жена заметила, что где-то уже все это читала. Я сказал — конечно, в газете читала, печатали, дескать. Но оказалось, это у какого-то английского романиста. Конфуз!
Экзамены буду сдавать с первого по пятнадцатое сентября — печаль! Я совершенно не отдохнул, нервный хожу, злой как черт. О тебе вспоминаю чаще, чем следовало бы, ну да что уж там! Приезжай скорее, хочу тебя видеть. Впрочем, терпение еще есть. Неделю выдержу.
Чистяков прислал письмо — подробно рассказывает, как его сажали на пароход (небезынтересная историйка, между прочим!), сколько раз он «самогон пьянствовал» и чем пахнут летние луга, но старательно замалчивает главное, что меня больше всего интересует, — когда он собирается возвращаться. Этакий крокодил!
А я часто водку пью. Хорошо бы с тобою как-нибудь собраться и уыпить уинца, верно? Я думаю, мы сей замысел приведем в исполнение, коль скоро я сдам всё благополучно.
А пока — прощевай, зазнобушка-занозушка моя, целую почтительно Ваши руки, всегда Ваш Абис.
Борис — будущей супруге, 21 июля 1956, Л. — Череповец
Здравствуй, Адочек мой!
Премного огорчен плохими от тебя известиями и очень жалею и тебя, и твою маму, и мальчика Гришку. Но мнится мне, сии беды не зело опасны есть и подобно тучам грозовым промчатся, следа за собою не оставив. И мама твоя поправиться изволят, и Одесса будет, и плеск волн голубых, «и Жора <Кирилленко>, и море, и пена прибоя... и кое-что друго-ое». Все обойдется. Люблю я тебя очень и скучаю тут. Особенно тоскливо вчера вечером было мне: я довольно сильно простудился, страшно болела голова, я не мог заснуть — лежал и слушал, как гудит за окном холодный-холодный ветер и падающий дождь шумит в колодце двора. И такой был я одинокий и жалкий и вспоминал, вспоминал, вспоминал... И ничего не происходит. Волейбол как обычно, правда, теперь взяли мы за привычку играть перед тренировкой в пинг с Наташей П<ерсияниновой>. И она бьет меня — выиграла уже раз семь, но счет, как правило, небольшой: не меньше 15. Ходит теперь на тренировки какой-то страшно красивый и удивительно противный паренек с наружностью грузина, но грек (!) по паспорту. Все его терпеть не могут, и девчонки грызутся с ним постоянно. Ты бы была, уж ты бы не грызлась: такие усы! Смотри у меня! Цыц!
Купили телевизор, пили по сему случаю водку и играли в преферанс. Сегодня звонил я своим ребятишкам, договорился уыпить уодки заутро. Все, поздоровавшись, задают удивительно однообразный вопрос: «Как, ты жив еще?» Ладно, завтра будем выяснять отношения.
Начал наконец писать (пардон, но ударение предлагается делать на последний слог; еще раз, пардон), написал (фу ты, черт, ну что за слова!) целых три страницы, сегодня начну переписывать — ни к черту не годится.
Галя <Панова> пришла в себя, настроение хорошее. Звонил Чистяков, завтра я его увижу в Пулкове. С него всё как с гуся вода — веселый, бодрый. А в Пулкове страшное событие: пятеро мальчишек нашли под горой две мины, положили их в кучу хвороста и подожгли. Трое наповал, четвертый страшно изувечен и, вероятно, не выживет, пятый — самый старший (первоклассник), зачинщик всего дела — жив и невредим. В Пулкове среди молодого поколения мамаши ввели военное положение: не выходить за ограду, в десять часов — домой, играть только в котловане. Мальчишки удручены, я сам слыхал, как один сопляк лет десяти с гаком сетовал: «Всё эти дураки! Мину разрядить не умеют...»
В Неву вошли голландские военные корабли. По Невскому, небрежно покачиваясь на ходу, щеголяя разноцветными зажигалками, которые они хранят за шиворотом рубахи, дефилируют взад-вперед сухощавые красавцы в бесках с надписью готическими буквами «Марина Милитара». Впрочем, их успех ничтожен по сравнению с успехом англичан. Возможно, это объясняется тем, что по-голландски в Ленинграде умеет говорить только Петя Первый, он же Великий. Но он по вполне понятным причинам молчит — печаль!
Ну, что мне еще вам, так сказать, сообщить?..

Есть такие, что остались живы,
В урагане бешеном увидев
Диким шквалом согнутые мачты,
Синим светом озаренный корпус,
Палубу, пустынную, как море,
Силуэт угрюмый у штурвала —
Страшный, ужасающе огромный
Черный бриг, летящий против ветра...

Волны рушились, клубилось небо,
Дождь хлестал, и грохотало море,
И пылали синие зарницы,
И сверкала тьма кипящей пеной,
И стоял тяжелый и сутулый
Человек без шляпы у штурвала —
Мокрый, голый, шишковатый череп,
Рассеченный страшным старым шрамом,
Вместо глаз — чернеющие дыры,
Меж зубов — погаснувшая трубка,
И у ног, заброшена волною,
Бьется белобрюхая акула...

Есть такие, что остались живы...
Только лучше — захлебнуться в океане.

Вот так-то, маленькая моя. Если понравилось — напиши, я еще что-нибудь придумаю. А пока крепко целую и жду, уже сейчас начинаю ждать. Всегда твой [подпись]
P<ost> T<extum>. Монетки, монетки, монетки!..
[дописано рукописно:]
P. P. S. Маме привет, да и папе тож. Впрочем, оные приветы передавай или не передавай, ориентируясь на общую ситуацию (настроение там и т<ому> п<одобное>).
Борис — будущей супруге, 24 июля 1956, Л. — Череповец
Здравствуй, моя хорошая!
Сижу вот с папироской в зубах (с последней, заметь, а идти покупать лень) и думаю, что бы этакое тебе настукать. Во-первых, не пиши мне больше глупостей: каждому письму твоему я бываю чертовски рад, а ты тут начинаешь — удобно ли, да не буду ли я против, да стоит ли? Это я-то буду против? Эх, бубну бы тебе, бубну! Ну, ничего, это еще успеется! Во-вторых, только что вспомнил, что надо было зайти в канцелярию за твоей справкой — вот осел, верно? В-третьих, спасибо, маленькая, за марки и бритвы. Правда, марки мне не к чаму: я собираю только до 1948 включительно. Но бритвочка — смак! В-восьмых и последних... Видел тебя сегодня во сне — кошмар: ты меня спасала из горящего дома и свалилась с пожарной лестницы, а я зацепился и повис — брррр!
Кончил практику у Лавд<овского>, завтра перехожу к Щег<олеву> — неохота ужасно. Но что поделаешь — ноблес оближ, говорят французы с Нижегородской.
Ей-богу, не знаю, что писать (опять это слово, пррроклятье!). Ничего не произошло. Пил в субботу с ребятами. Слопал пополам с Громом пол-литра — ничего себе, доходит. В воскресенье пил с Юркой <Чистяковым>. Закусывали помидорчиками и килькой, беседовали об охоте и о женщинах. Намеками пренебрег, просто их не расслышал. В понед<ельник> играли. Я побил-таки Нат<ашу>, и пару раз подряд притом, но она правда была не в форме, так что я не ликую. Крутился на перекладине, чуть было не остался без потомства, но бог спас, только трусики лопнули. Кстати, купил новое одеяло размером с Дворцовую площадь, ноги торчат, но только до колен — спать можно, если не очень холодно и очень устал.
Между прочим, здорово тебя люблю (это я шепотом, мама не услышит?). Черт знает что, с кем бы о чем бы ни говорил, рано или поздно произношу сакраментальную фразу: «А вот Адочка, например...» или «Вот у меня есть зна... кхм-кгхм... комая... Да я тебе уже говорил о ней — Адка Карпелюк...» — прямо наваждение какое-то. Вот приедешь, я тебе все подробно расскажу.
Телевизор. Адская машина — именно АДская — капризна как одна моя старая противная знакомая. Кстати, Адок, ты очень хорошая — ты так чудно себя вела в последние дни — ни капризов, ни жалоб. Ну как, спрашивается, не любить ее, когда в ней слышится... то ли... то ли..., но в общем что<-то> чертовски восторженно чудное!
Только что вернулся — смотрел по телевизору «Пламя гнева». Ну и дерьмо! Господи, и это та же Киевская киностудия, которая поставила «Богдана Хмельницкого» — один из лучших советских исторических фильмов. Жить не хочется.
Сейчас порубаем — смачно, смачно!
А пока — прощевай, голубка моя, моя Палома.
Всегда твой [подпись]
P<ost> T<extum>. Монетки, монетки, монетки!
Борис — будущей супруге, 26 июля 1956, Л. — Одесса
Дорогой мой славный Адок!
Опять начинается тот же кошмар, что и в Абастумани: я шлю тебе письма, а ты их не получаешь. Адрес перепутал? Нет, я списал его прямо с конверта. Времени не хватило письму, чтоб дойти? Невозможно: первое письмо ты во всяком случае должна была получить. Я послал его то ли 15-го, то ли 16-го, значит, по крайней мере 21-го ты должна была его получить. Черт знает что. Всякие нехорошие мысли приходят в голову. Как хочешь, но я думаю, мы сделаем так. Получив это письмо, ты немедленно отправишь мне следующего содержания телеграмму: «Третье письмо получила. Ада». После этого я немедленно направляю письмо на адрес одесского главпочтамта до востребования. Получив его, ты отправляешь новую телеграмму аналогичного содержания, заменив слово «третье» на «пятое», после чего я немедленно успокаиваюсь и начинаю писать только на главпочтамт. Очень прошу тебя, сделай все это и ничего не перепутай. Жду.
Новостей особых нет. С Лавдовским я покончил, и он, кажется, остался доволен мною, во всяком случае, похвалил и сказал, что у меня все получилось лучше и точнее, чем у какой-то там его сотрудницы. К Щеголеву я решил вообще не идти — не черта у него там делать. А перешел я к Алекс<ею> Алексеичу <Киселеву>, буду работать вместе с ним: освою технику возни с каталогами собственных движений, мне это, вероятно, пригодится в будущем и весьма. Продолжаю тренировки. Погода стоит ужасная — непрерывные дожди, холод, слякоть, но мы не дрогаем (жаль, что у слова «дрогнуть» нет настоящего времени, только прошедшее и будущее; впрочем, это характерно для всей хвастовской натуры человека: он либо хвастливо обещает не дрогнуть ни при каких обстоятельствах, либо не менее хвастливо брешет, что не дрогнул когда-то там. Одним словом, когда он совершает сей акт, поблизости никого не оказывается, кто мог оный подтвердить). Успехов особых, впрочем, в волейбобле не иму. Худею до прискорбия медленно, и вообще — не жизнь, а сволочь. Вот канализацию и водопровод в доме поперекрыли. Со всеми, так сказать, невытекающими и, главное, неутекающими последствиями. Кошмар! Сегодня промотал работу. Ходил стричься, постригся под бокс. В общем, я так беспокоюсь, что даже и писать не хочется. Вот получу телеграмму, разражусь длинным умным и хорошим письмом.
А пока прощай, моя хорошая. [подпись]
P<ost> T<extum>. Монетки, монетки, монетки!
Борис — будущей супруге, 2 августа 1956, Л. — Одесса
Здравствуй, моя славная!
Наконец-то! А то уж я трепетать было начал — что, думаю, такое! Что за злоумышление?! Ну, теперь all right! Сижу на работе — только что пришел. За окном вечный холодный дождь, плачут стекла окна, дорожки пустынны, и все такое серое, что сердцу больно. Я начинаю тебя ждать, теперь уже по-настоящему. Неужели 9-го?! Это же смак! Но если ты приедешь с мамой, встречать тебя я, пожалуй, не буду. Как ты думаешь? А если одна — с распростертыми объятиями.
Аркадий прислал свой вариант 1-й части. Я все еще не съехал с 1-й главы да теперь, пожалуй, и не буду. Буду просто работать по Арк. варианту, используя его схему, вычеркивать, вставлять и пр. Ну, совершенно нет времени! Волейбол отнимает 3 дня (бросить его я не могу и не хочу), в остальное время то телевизор проклятый, то приходят дамы — просят сыграть с ними в преф — черт знает что! Хочу совсем сократиться в развлечениях: буду только играть в свой бобл и — всё. Точка!
Приехал Жорка <Гельфрейх>. Пили у него с Чистяковым (опять бесцельная трата времени — но как отказаться? Жорка ко мне так хорошо относится, не хочется его обижать). Играли там в IX вал. Я всех обыграл и торжествую. Но Жорка-сволочь достал 15 к<опеек> 1942 года! Я убит.
Только что зашел сюда Ю. Стрелецкий. Мы с ним тут беседовали — смачный парень.
Ну, всё — пришел Алекс. Алекс. Неудобно дальше писать. Кончаю.
Счастливо, любимая. Не забудь про телеграмму.
Твой [подпись]
P. S. Монетки, монетки, монетки!
Борис — будущей супруге, 5 августа 1956, Л. — Одесса
Здравствуй, Адок мой!
Пишу и не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Ты можешь уехать, и оно не успеет. Ну да ладно: прочтешь его так или иначе, когда оно вернется в Ленинград. Что-то нет от тебя писем, я волнуюсь, но немножко, слегка. Ты, вероятно, рассчитываешь приехать раньше, чем письмо от тебя дойдет. У нас дождь лупит за окном бешено, за стеной зевает соседка, и на сердце чевой-то печально. Сегодня лицезрел тебя во сне — проснулся усталый и мрачный: хорошо во сне! Сейчас вот напишу тебе письмо и сяду сочинять заметку в пулковскую газетенку. Про волейбол. В стихах, говорят, надо, а что это за тема — волейбол. Но хочешь не хочешь, придется кропать сию «Волейболаду». Так и назову — «Волейболада». Или может лучше — «Волейбаллада»? А, черт с ним — неважно.
Смотрел вчера по телевизору «Три старта». Там есть смачная бабка одна — фигурка — ммм! Правда, телевизор ее все время перекашивал, но это только придавало пикантности — казалось, она танцует танец живота или страдает от аппендицита. Все утро сегодня обсасывал рефераты. Теперь уложил их <в> пакет и вздохнул с облегчением. А в общем, мне надоела холостая жизнь, скорей бы уж ты приезжала. «Единое счастье — работа». Работать сейчас очень интересно — мы развиваем с Алекс. Алекс. всякие теории, берем интегралы за рога, чертим графики — смак! Хейно <Поттер> твой заявился, играл с нами в волейбол и все намекал на мои габариты, гад. Хотел я его поколотить, но тебя вспомнил и пожалел. Ладно уж, пусть существует, а то как бы с тобой чего не вышло. Заболеешь еще с горя. Знаю я тебя! Знаешь, я что-то снова забеспокоился, почему ты не пишешь. Не случилось ли чего?! В крайнем случае, учти — я без малого все прощу, как-то: упреки, подозренья, мучительную боль невысказанных, виноват, невыплаканных слез, укор очей твоих, бязумныя волненья, позор и стыд тттвоих уг’ароззз... Только возьму ремешочек и хе-хе тово... бубну... Фу ты черт, какое-то «резюме» внизу показалось — это я не тот лист взял. [внизу страницы вверх ногами напечатано «ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ ПОТОКА КАПРИКОРНИД / Резюме»] Перелезаю на другую сторону.
Да, вспомнил, твой друг Целинноземельный мечтал узнать пулковские новости. Пожалуйста: Стрелецкий вернулся из дальнего путешествия, кое совершал с Сашей Копыловым и Зденкой <Кадла>; сейчас кончает прибор Марковица конструировать. Галя <Панова> проветривает трубу. Замуж не собирается. По крайней мере предложение Б. Стр. отвергла. Нат. Перс<иянинова> приволокла в Пулково очаровательного молодого человека — своего братца — в коего пулковские девицы влюбиться не замедлили. Братец — вещь: мускулистый, крепкий, с великолепной фигурой, хорошо играет в волейбол, красив как бог парикмахерского искусства. Правда, молод — лет двадцать, не больше. Умер Генка Вяльшин. Повалившейся башней нормального убило: Нину Брон<никову>, Нину Сем<енову>, Нат. Перс. Недавно пассажирский самолет ИЛ–12 врезался в Пулковскую гору. Под дымящимися развалинами двадцатишестидюймовика погребено более двух человек. Взрывом уничтожен главный корпус. Обсерватория горит. На обломки был сброшен десант. Он из пулеметов расстрелял остатки живых существ: кошек, ног, рук грудных детей, пытавшихся организовать сопротивление, и т. д. Удалось спастись от рук кровожадного врага только Х. Поттеру, который сидел на полярной и ничего не видел и не слышал (начальнику десанта, пришедшему на него поглядеть, он, подобно Архимеду, сказал: «Осторожнее, не сотри моих кругов», что ввергло последнего — начальника, а не Архимеда — в глубочайшее изумление, ибо, как известно, на полярной нет никаких кругов), а также любимцу народа Б. Стругацк., которого накануне в городе прикончили бутылкой из-под токая. А вы знаете, что у референтши Валентины <Неверовской> на самом бюсте — шишка?
Так-то, моя любимая, нет больше Б. Струг. Прикончили. И за дело — пытался поцеловать Громова в присутствии его жены... впрочем, может быть, наоборот: пребывая в убитом бутылкой состоянии, не ручаюсь за последовательность вытекших последствий. Так и передай товарищу Торфоперегнойному, нет больше Пулкова, потерял он, бедолага, работу и членвзносоплательщиков — все погибли. Героями погибли, не издав ни стона (не успели).
А пока до свидания, маленькая, жду.
[подпись]
P. T. Монетки, монетки, монетки.
Борис — будущей супруге, 29 января 1957, М. — Л.
Здравствуй, Адочек!
Вот приехал, жду Аркашку, играю с детишками. Вызван я сюда, оказывается, ради какого-то летия свадьбы Арка и Ленки. Сегодня по слухам ожидается питие в ресторации — ужо! Доехал нормально. Правда, в соседнем купе всю ночь бузил какой-то пьяный — орал песни, матерился, словом, прожигал жизнь. И никто с ним ничего поделать не мог. Зато в нашем купе народ подобрался смачный — все дядьки, все курящие и очень интересные — приеду расскажу, только напомни. Ночь не мог заснуть — все соображал, как распределяются письма в этой идиотской игре. Стал подсчитывать их число: сначала получилось триста с лишним, потом двадцать тысяч, потом полтора миллиона. Потом я крякнул и пошел в сортир освежиться.
В общем, маленькая, мне детишки мешают — играй с ними, да и только! Я тебя очень люблю, помню и целую, любимая моя, Адочек.
Потом, может, еще напишу, а сейчас не могу, киска.
Целую, твой нежный, верный, вечный друг
Боб свет Натанычнус Струг
P<ost> T<extum>. Привет всем, детка. Все пока.
Борис — будущей супруге, 28 июня 1957, по пути в Ташкент — Майори, Латвия
Маленький Адок мой!
Все хорошо. Лежу на верхней полке, как армянин из анекдота. Качает. Подъезжаем к Рязани. Очень, очень тебя люблю. Так тоскливо было в первые дни. Теперь обжился, поел яиц, проиграл 5 партий в шахматы, и все стало лучше. Но очень по тебе скучаю. Один день уже прошел, и бог с ним. Осталось 37. Выдержим! Выдержим! Адочек мой славный. Скорей бы!
А ты долбай! Цыц! Бери книжку и долбай!
Ну, целую, кисанька.
<...>
Твой возлюбленный [подпись]
Борис — будущей супруге, 1 июля 1957, по пути в Ташкент — Майори, Латвия
Дорогой Адок!
Жара кошмарная! Стоим на разъезде под бешеным солнцем и ждем. Где-то впереди столкнулись два товарных поезда, путь испорчен и завален. Опаздываем уже часов на пять; когда будем в Ташкенте, один бог ведает. Это письмо я пошлю оттуда авиапочтой.
Писать пока не о чем. Спим, потеем, играем в шахматы, болтаем. Люди подобрались неплохие, хотя чуть скучноватые. Даже Луконин в больших дозах — это не Рио-де-Жанейро. Курим «Беломор», который привозят в Туркестан из Батуми. Я отнюдь не похудел и даже наоборот.
А как там ты? Долбаешь ли? Загораешь ли? Влюбленного в тебя не забываешь ли? Напиши мне, маленькая.
Адрес: Таджикская ССР
г. Пенджикент
Тадж<икская> Археологич<еская> Экспедиция
Целую тебя крепко, кисок.
Зубри хорошенько и жди меня.
Борис — будущей супруге, 6 июля 1957, Пенджикент — Майори, Латвия
Здравствуй, мой маленький Кис!
«Я здесь, и попробуйте-ка отказаться от этого факта!» Двор Рахматулло Махмудова — старого, черного, необычайно хитрого таджика, обладающего драным халатом, серым парадным костюмом (какой ты постеснялась бы повезти даже на стройку), самым большим садом в Пенджикенте и сыном, по случаю праздника обрезания коего («той-а-пыса́р») был месяц назад зван весь город (по приблизительным подсчетам это обошлось таджикскому бедняку в 200 000 руб.). В центре двора — хауз — по-русски пруд, проточный, но грязный. В нем моют ноги, штаны и прочее; из него берут воду для чая, кофе и чистки зубов. Вокруг хауза возвышение — суфа. Здесь мы спим. Сегодня утром ребята во главе с Лукониным давили фалангу, оглашая воздух ликующими криками: «Кара-курт! Кара-курт!» Неба над суфой не видно — оно скрыто ветвями фруктовых деревьев. Оттуда время от времени падают разнообразные прелести: абрикосы, сухие листья, пауки, вишни, зеленые яблоки, приветы воробышков и древесные лягушки. Многое съедается с аппетитом к вящему ужасу наших вечно бурчащих желудков, забитых салолом, бесалолом, цесалолом, касторкой и марганцовкой.
Меня первый (надеюсь, последний) желудочный удар поразил во время совершенно нетривиального путешествия Пенджикент — Ташкент — 404 км на самосвале по самой лучшей трассе Средней Азии (автострада ТТ — Термез — Ташкент). Таки я вам скажу, если эта дорога лучшая, то какова же худшая?
404 км асфальта, бодро вздымающего к раскаленному небу гребни совершенно неуместных на шоссейной дороге волн — так называемая «гармошка» на языке шоферов или «собачья лихорадка» — на языке местного населения. 404 километра. Одиннадцать часов нестерпимой жары (нестерпимой даже для аборигенов!), кошмарной тряски и горькой пыли. Надо видеть эту выжженную потрескавшуюся глиняную степь, покрытую чахлыми колючками, рассеченную ослепительной стрелой дороги — до ужаса, до безнадежности бесконечной; выжженные улицы селений, наполненные дикого вида грязными людьми, закутанными в лохмотья; базары, где на грязных досках лежит грязный урюк, взвешиваемый грязными руками на грязных весах; и пыль. Пыль как туман, как ночь, как дым на пожарище.
Переправа через Сыр-Дарью (огромный мост с однорядным движением) погружена в вечную желтую ночь и напоминает издали кадры из «Сталинградской битвы». В желтой тьме кричат автомашины, возникая друг перед другом странными стеклянноглазыми тенями. Здесь под покровом тьмы среди далекого ослепительного дня шоферы зажигают фары, здесь валяются трупы раздавленных собак и осатаневшие регулировщики истерически размахивают флажками. И тряска. Невообразимая тряска, вечная угроза разбить морду о что-нибудь, мягко выражаясь, неподатливое. Я терпел 350 км — в машине были женщины — потом плюнул и вылез из кабины. Среди голой степи, среди колючек, на которые можно сесть, но за которыми нельзя укрыться. Женщины вылезли вслед за мною...
На другой день я возвращался обратно. Был жуткий холод и ледяной ветер. Такова Азия.
Хорошая моя, можно было бы много написать. Слишком много для этого проклятого карандаша. Но я расскажу, когда вернусь, напомни:
a) Новые анекдоты.
b) Той у Сайфулло.
c) Об обычаях.
Люди вокруг очень интересны. Я видел старого ученого, пересекшего пешком всю Азию — Дон Кихота Бухарского, как его здесь зовут. Тощий стальной старик, одетый бедно и дико, с полевой сумкой на боку и с запасом неистощимого добродушия. Он расспрашивал меня о комете Аренда—Ролана, появление каковой связывал с последними штучками ЦК. Видел самых разных аборигенов, начиная от обрусевших таджиков и кончая отаджичившимися русскими. Об этом я буду рассказывать, а не писать. В качестве хохмы приведу разговор Луконина с сыном нашего хозяина Исматом (наши зовут его Истматом). Истмат долго и упорно допытывался, почему у Володьки не хватает пальцев на руке: «...это война или болэзнь?» Луконин долго крепился и наконец не выдержал. Произошел следующий разговор.
Л. (с ядовитой яростью): Слушай, ако (друг), знаешь, есть такое русское слово «бестактность»?..
И. (изумленно): Ка-ак?
Л. (свирепея): Бес-такт-ность!! Слыхал такое слово?
И. (уверенно, не сводя глаз с Володькиной руки): Канэчно! Это кохда пальцы начинают пухнуть-пухнуть и их рэзать нада... Балэзнь такой!
Луконин (сражен).
Долгая пауза.
И. (растерянно): Э?..
Стругацкий (падает, истекая смехом).
Вот как оно, хорошая моя.
А пока я кончу. Жду очень твоих писем. Очень тебя люблю.
Твой навсегда [подпись]
P. S. Заканчиваются последние приготовления. Через пару дней — в горы!
P. P. S. Как я тебя люблю! Тоска без тебя, маленькая. А ведь уже неделя прошла. Получишь письмо — две пройдет! Скоро встреча, кисок мой.
Борис — будущей супруге, 11 июля 1957, Магиан — Майори, Латвия
Моя любимая Адочка!
Я высоко в горах. Лагерь разбит в долине Магиана: две большие палатки на берегу узкой бурной речки с мутной ледяной водой. Объект тут же — огромный желтый холм, сорокаметровый, крутой, осыпающийся. Вокруг горы. Население ближайшего поселка — горные таджики — смелый, дикий, свободный народ. Цивилизации никакой. Только геологи — грязные, мрачные дяди с пистолетами на заду — шатаются по каменистым склонам пешком или на ГАЗах, загруженных канистрами с бензином. Ищут нефть, цветмет и уран. И находят.
Аборигены относятся к нашей экспедиции хорошо. Называют ее в целом и всех членов в отдельности «дядей Борей» и всегда помогают всем, чем могут. До ближайшего крупного города (Пенджикента) 35 км по прямой или 80 км по горным дорогам. По пути у шофера раза три глох мотор, и машина начинала бодро скатываться к краю стометрового откоса, каковой факт производил на всех немалое впечатление. Впрочем, народ у нас, судя по всему, не из трусливых.
Начальник Магианской группы — Боря Ставиский — чудесный толстый и огромный парень, неизменно добродушный и внимательный. По этим местам он ездит уже девятый год и к опасности относится сугубо юмористически. Володьку <Луконина> ты знаешь. Он трепло, но всегда ведет себя как надо. Да и он не новичок здесь. Девочки у нас отменные. Одна — Люда — хладнокровнейшее на свете существо. Ни разу не видел, чтобы она была чем-нибудь взволнована, растрогана или возмущена. Типичная Тамара Антропова, только еще спокойнее. Другая — Валя Шишкина — тиха и не менее невозмутима. Ей всегда и все равно.
Встаем в шесть утра. Наспех рубаем и, лязгая зубами от сырого холода, ползем на раскоп. Боря, Володька и Валя руководят работами, мы с Людой (она топограф) снимаем планы. Это не больно весело, но и не слишком скучно. В 12 обед, в 4 конец работе. Гитары нет, песен не поем. Больше болтаем и ядовито острим от скуки. Хорошая моя, как часто мне хочется, чтобы все они улетели к черту, а ты пришла на их место. Как хорошо бы нам здесь было вдвоем!
Спим под открытым небом. Это — смачно, но несколько холодновато по утрам. Солнце здесь злобное. Загорать плохо. Скорее обуглишься, чем загоришь.
Кисок мой, письма отсюда отправлять не имеет смысла: они идут чуть ли не месяц. Я буду посылать их тебе по воскресеньям, когда мы будем в Пенджикенте. Так что не удивляйся их малому числу. Я очень тебя люблю и все время помню. И во сне вижу, но всегда сны плохие — ты сердитая и чужая и любишь другого. Одна печаль, а не сны.
Теперь уже скоро мы встретимся, и я буду тебя целовать, пока ты не попросишь пощады, и расскажу много интересного, о чем писать не стоит.
А пока, good bye, my darling, my love, my life, my dream.
Your forever [подпись]
Борис — будущей супруге, 18 июля 1957, Пенджикент — Майори, Латвия
Мой славный Адок!
Наконец-то от тебя стали приходить письма. Так хорошо их читать, хотя первое и оказалось достаточно холодным. Но это не важно. Важно, что скоро-скоро я приеду домой. Сегодня 18-е, а числа 27-го я постараюсь выехать из Самарканда на Москву. У Арка задержусь день-два не больше и — дома. Дома! Ты не можешь этого понять! Залезть в ванну, ощутить под ногами паркет, цивилизованно проверить освещение — сколь все это блаженно! А сейчас надо мной колышется брезент палатки, раскаленный полуденным солнцем; воздух горяч и сух; прямо перед глазами хаос горбатых скал в синем тумане, каменистое ложе Магиана и огромный холм Кала-и-Муга, где на верхушке белеют шляпы наших ребят. А рядом ведро с черешней, которую нельзя есть, потому что болит живот. Вот.
Одним словом, до скорой встречи, моя хорошая. Это письмо последнее. Жди меня, жди, я хочу этого.
[подпись]
P. S. Больше писать не могу — письмо идет с оказией.
Тексты подготовлены: В. Курильский

IV. Приложения
Необходимые пояснения
Каждый том данного собрания сочинений может содержать набор следующих приложений: Комментарии и примечания, Библиография, Указатель имен, Указатель заглавий произведений и их аббревиатур.
Комментарии и примечания касаются специальных терминов, реалий прошлых лет, явных и скрытых цитат, авторских неологизмов и пр. Указаны краткие библиографические сведения о публикациях других авторов, упомянутых в переписке и дневниках Стругацких. Прослежены пересечения между дневниковыми записями и собственно художественными произведениями Стругацких. Отдельно даются примечания к используемым в томе фотографиям и рисункам.
В примечаниях использован ряд ранее опубликованных материалов из следующих источников:
Миры братьев Стругацких. Энциклопедия: В 2 т. / Сост. В. Борисов. — М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1999.
Курильский В. Комментарии // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собрание сочинений: В 10 т. — М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2006, 2007.
Составители комментариев выражают благодарность за помощь в атрибутации цитат других авторов в этом томе Владимиру Борисову и Юрию Флейшману.
Библиография разделена на фрагменты согласно хронологическим рамкам того или иного тома. Поскольку организация библиографии требует специальных пояснений, начальный ее фрагмент в первом томе предваряется подробным предисловием. В последующих томах основные принципы построения библиографии лишь кратко упоминаются в общей преамбуле к приложениям.
Указатель имен относится только к реальным персоналиям, упомянутым в художественной прозе Стругацких, их публицистике и переписке. Характеристики даются вынужденно краткие, но позволяющие заинтересованному читателю отыскать в специальной литературе и Интернете более подробную информацию. Определения «российский», «русский», «советский» опущены. Если некое имя упоминается как на русском языке, так и на иностранном, описание в Указателе дается один раз, по-русски. При наличии только иноязычного варианта имени информация дается для него с приведением русского эквивалента имени.
Братья Стругацкие в переписке предпочитали использовать вместо полных заглавий своих произведений аббревиатуры. Указатель таких аббревиатур и ранних (впоследствии измененных) названий поможет читателю ориентироваться в весьма обширном и сложном их массиве.
Следует также отметить, что в комментариях и указателях всех томов широко используется уже традиционное для любителей творчества Стругацких сокращение имен авторов до аббревиатур: А. и Б. Стругацкие — АБС, А. Н. Стругацкий — АНС, Б. Н. Стругацкий — БНС.
Комментарии и примечания
«Творения юношеских лет» и прочие брульоны
Аркадий Стругацкий
«Подлодка плыла по реке голубой...»
Текст восстановлен БНС по памяти.
Написано, вероятно, в 1940–1941 гг.
Первая публикация — Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1942–1962. — М.: АСТ; Донецк: НКП, 2008.
БНС, 13.10.2000: Мне кажется, я помню самое первое стихотворение, сочиненное АНС. Оно было «опубликовано» в литературном журнале, который АН выпускал со своим школьным дружком перед самой войной (тетрадка, исписанная красивым почерком, тушью, с рисунками авторов-издателей). Стихотворение предварялось эпиграфом (передаю только его смысл, точного текста не помню): «...ская подводная лодка, чудом уцелев, с трудом выбралась из пролива ***, где была заперта ...ким флотом. На протяжении недели экипаж был вынужден питаться только сухими бисквитами с сыром. Из газет». Совершенно не помню, шла ли речь об английской подлодке, запертой немецким флотом, или о немецкой, запертой английским. И в каком проливе было дело. Но стихотворение запомнил, как видите, на всю жизнь (чего не могу, кстати, сказать о пародируемом оригинале). Сост.: Пародируется стихотворение М. Лермонтова «Русалка». Цитаты из стихотворения: «Русалка плыла по реке голубой, / Озаряема полной луной; / И старалась она доплеснуть до луны / Серебристую пену волны», «На дне у меня / Играет мерцание дня; / Там рыбок златые гуляют стада; / Там хрустальные есть города», «И там на подушке из ярких песков / Под тенью густых тростников / Спит витязь, добыча ревнивой волны, / Спит витязь чужой стороны».
Как погиб Канг
Рукописный текст в самодельной, шитой суровой нитью тетрадке из архивной папки «Неопубликованное законченное (рассказы)». Украшен выполненными тушью иллюстрациями автора (см. с. 24 вклейки).
Датировано «Казань 29.5.46».
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
Черный остров
Стихотворение из папки с заголовком иероглифами «Творения юношеских лет», хранившейся в архиве АНС, а после кончины писателя — у его дочери. В 2007 г. Мария Аркадьевна предоставила папку А. Скаландису для подготовки его биографической работы «Братья Стругацкие», а позднее — составителям настоящего издания. Папка содержит как разноформатные тетради, так и отдельные листы и даже их фрагменты. За исключением машинописи рассказа «Случай в карауле», все материалы — рукописные. Некоторые тетради заполнялись одновременно: одним замыслом — от начала, другим — с конца. Почти всегда черновые материалы имеют несколько слоев правки, часты пометы о переносе фрагментов выше или ниже по тексту, — все это создавало известные трудности при компоновке текстов для настоящего издания. Кроме авторских работ АНС папка содержит начало перевода повести Р. Киплинга «Сталки и компания» (три главы черновика и полторы перебеленные главы) и перевод рассказа У. Джекобса «Тигровая шкура».
Стихотворение датировано «28.11.52».
В этой редакции публикуется впервые. Вариант приведен в письме АНС брату от начала декабря 1952 г. Он же публиковался в издании: Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1942–1962. — М.: АСТ; Донецк: НКП, 2008.
С. 14. Остров Сюмусю — или Шумшу — остров в Охотском море у южной оконечности Камчатки.
Румата и Юмэ
Два варианта начала повести из папки «Творения юношеских лет».
Намерение АНС написать повесть о «новом Тарзане» — Румате — прослеживается в его письмах с октября 1952 по апрель 1953 г.
Публикуется впервые.
Голубая планета
План масштабного художественного полотна о Венере включает различные по проработанности фрагменты из папки «Творения юношеских лет». Составители посчитали логичным дать порядок их следования согласно этому плану. Именно этот, слишком обширный для начинающего писателя замысел позднее превратился в «Страну багровых туч».
Отдельные позиции плана упоминаются в письмах АНС с февраля 1953 г.
Публикуется впервые.
С. 17. ...результатом крушения американского империализма... — «Американский империализм» — идеологическое клише, впервые примененное, видимо, во время испано-американской войны 1898 г., в СССР получило широкое распространение во времена «холодной войны».
С. 17. ...и установления коммунистических и народно-демократических режимов в большинстве стран. — При коммунистическом режиме власть официально принадлежит партии, коммунистической или сходной по названию и типу. В странах так называемой «народной демократии», появившихся после Второй мировой войны, допускалась многопартийность при непременном лидерстве коммунистических и рабочих партий в находящихся у власти «народных фронтах».
С. 24. Here dead we lie ~ and we were young. — Стихотворение А. Э. Хаусмана: «Здесь мы лежим мертвые, ибо не сделали выбор — жить, позоря взрастившую нас страну. Ну конечно, жизнь — невеликая потеря. Но в молодости думают иначе, а мы были молоды» (англ.).
С. 24. ...в том числе парторг предприятия... — Парторг (партийный организатор) — либо секретарь низовой партийной организации, либо должностное лицо, назначаемое ЦК КПСС для усиления руководства и политической работы на особо важных предприятиях и стройках страны.
С. 29. Колумбийский университет — один из самых уважаемых научных центров США.
С. 31. А, бывший член Военного Совета Дальневосточного округа, генерал-лейтенант в отставке. — Военный совет войсковых объединений (от армии и выше) состоял из командира, начальника штаба и члена военного совета — политработника, являвшегося представителем партии.
С. 32, 33. — Кстати, вы не заметили ~ В общем, желтые. (...) Угрюмый негр ~ за ними дверь... — Использовано в ХС.
Первые
Беловой вариант рассказа — из папки «Творения юношеских лет». Два черновых варианта — из архивной папки «Страна багровых туч».
Факт написания рассказа упомянут в письме АНС от 5.03.53. Беловик датирован «март 1953», однако АНС возвращался к рассказу еще как минимум в сентябре 1953 г.
Беловой вариант публикуется впервые. Черновые варианты публиковались в издании: Неизвестные Стругацкие. От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты. — Донецк: Сталкер, 2005.
С. 36. Поэтому, между прочим, даже продолжительность суток планеты — что-то около двухсот часов — не была точно установлена. — Продолжительность венерианских суток считают равной примерно двумстам сорока трем земным.
С. 38. Крепость пала, но гарнизон победил. — Использовано в ХС.
С. 41. Тогда я, как секретарь организации... — Секретарь (парторганизации или комитета) — глава (организации или комитета). Первичные партийные организации КПСС создавались по месту работы членов партии при наличии не менее трех членов КПСС и реализовывали «руководящую роль партии».
С. 42. ...в большинстве, вероятно, анаэробных. — Анаэробы, иначе анаэробионты, аноксибионты — организмы, живущие при отсутствии свободного кислорода.
Salto-mortale
Варианты и отрывки повести из папки «Творения юношеских лет».
Работа над повестью прослеживается в письмах АНС от мая–сентября 1953 г.
Публикуется впервые.
С. 44. ...расписать пульку... — Поиграть в преферанс.
С. 48. В детстве я как-то читал об одном профессоре, которому после его смерти отрезали и оживили голову. — А. Беляев, «Голова профессора Доуэля».
С. 53. Пьеро — один из персонажей французского народного ярмарочного театра, печальный любовник, неудачливый соперник Арлекина.
С. 58. Когда вы замените мне политпредставителя? — Судя по всему, Арканар, где происходит действие, — социалистическая страна, а политпредставитель — аналог заместителя по политической части, комиссара.
С. 59. Ее у нас заменяет (...) кибернетика, эта шарлатанская лженаука, вокруг которой кормятся массы всяких проходимцев от электроники. — Кибернетика в СССР первой половины пятидесятых годов XX века считалась «реакционной лженаукой», обвинения с нее официально сняли только в 1958 г.
Случай в карауле
Два варианта рассказа из папки «Творения юношеских лет»: рукописный с небольшой правкой и публикуемый здесь беловой (машинописная копия экземпляра, посланного в хабаровскую газету «Суворовский натиск», издание Дальневосточного военного округа).
Факт написания и отправки в газету этого рассказа упомянут в письме АНС от 6.09.53.
Публикуется впервые.
С. 60, 63. Позже Беркутов ~ ветвей примешались... (...) Как могло случиться ~ поднят в ружье? — Использовано в ХС.
С. 61. Додж 3/4 — «Додж» — марка автомобилей, производимых американской корпорацией Chrysler. В СССР под названием «Додж три четверти» была известна марка грузовика WC51, поставлявшегося по ленд-лизу.
С. 62. За это я получил пятьсот рублей. — Где они? — Купил кое-что. Сделал подарок той девушке. Немного еще осталось. — Речь идет о 500 рублях начала 50-х годов. Это стоимость 1000 проездов на метро или 357 буханок ржаного хлеба. Месячное денежное довольствие солдата срочной службы в то время составляло 38 рублей.
С. 63. ...в комнате политпросветработы. — Помещение, отведенное специально для идеологического воспитания солдат и снабженное соответствующими материалами (картами, плакатами, брошюрами, воинскими уставами, газетами и т. п.).
В отдаленной местности
Первое и, по-видимому, единственное написанное действие пьесы из папки «Творения юношеских лет».
Начало работы над пьесой упомянуто в письме АНС от 16.05.53.
Публикуется впервые.
С. 67. Облако в штанах — заглавие поэмы В. Маяковского.
С. 67. Мы найдем себе другую... — Строка песни на слова и музыку В. Бакалейникова «Соколики» («Ну, быстрей летите, кони!»).
С. 68. Оставишь на нем знак «Черной кошки». — Вероятно, имеется в виду легендарная банда «Черная кошка», орудовавшая в Москве в первые послевоенные годы.
«Слева с ревом и треском...»
Отрывок из папки «Творения юношеских лет», расположенный там непосредственно перед следующим в настоящей публикации отрывком «Какой ты здоровяк...». Можно предположить общность их замысла: возможно, этот фрагмент проясняет происхождение увечья Кольцова.
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
«Какой ты здоровяк...»
Этот сугубо реалистический набросок из папки «Творения юношеских лет» должен был начинать «сумасшедше-детективно-мистический роман», упомянутый в письме АНС от 24.10.53. Замысел был продолжен АНС в начале 1960-х гг.
Публикуется впервые.
С. 69. В Корее, Асевна, американцы... — То есть Кольцов участвовал в корейской войне 1950–1953 гг., в результате которой Корея разделилась на Северную и Южную. СССР, официально не участвуя в войне, отправлял на Корейский полуостров части ВВС и многочисленных военных советников и специалистов.
С. 70. Сайка — продолговатое сдобное хлебобулочное изделие.
Каждый умирает по-своему
Варианты пьесы из папки «Творения юношеских лет».
Работа над пьесой прослеживается в письмах АНС 1953 г.
Публикуется впервые.
С. 87. Голос Тоно. Ну, как дела, Рафаэль? / Голос Икла. Скорее, это Рубенс. В его ателье входишь, как в баню. — Имеется в виду манера Рубенса изображать на своих полотнах пышных обнаженных женщин.
Будни
Ироническая зарисовка офицерского быта из папки «Творения юношеских лет».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
Лекции на различные темы, пропагандистские занятия — обычная «общественная нагрузка» для беспартийного после канских событий АНС. Автор не мог, подобно своему персонажу Строгину, смело отказаться от нее и сказать в сердцах «мерде́», зато юмор ситуации, при которой беспартийного обязывают проводить идеологическую работу, пригодился ему для этого наброска.
«Алексея провожал генерал...»
Набросок из папки «Творения юношеских лет».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
«В одно прекрасное майское...»
Памфлетный набросок из папки «Творения юношеских лет».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
С. 97. Эмптитаун Санди — EmptyTown Sunday — Воскресник (воскресная газета) Пустого Города.
Четвертое царство
Машинописный беловик повести из одноименной архивной папки.
Создание повести упоминается в письме АНС от 14.04.55. Беловик датирован «лето 1955 г.»
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
С. 98. Газик — ГАЗ–64, ГАЗ–67, ГАЗ–67б, ГАЗ–69, впоследствии — УАЗ–69 — советский легковой автомобиль повышенной проходимости.
С. 101. ...горючий газ, вроде рудничного. — Рудничный газ — в основном метан (CH4) — горючий, бесцветный газ, выделяющийся из рудников. В смеси с воздухом образует взрывоопасную смесь.
С. 102. ...у своих лайб... — Лайба — здесь: лодка.
С. 105. Облатка — то же, что и капсула — тонкая оболочка для порошковых лекарственных препаратов.
С. 105. Филопон — или хиропон — японский синтетический наркотик, применявшийся как стимулятор в армии и промышленности.
С. 107. Пеммикан — затвердевшая паста из высушенного и истолченного в порошок мяса.
С. 112. «На земле покой, во человецах благоволение»... — «Слава в вышних Богу, и на земли мир, во человецех благоволение». Церковно-славянский текст Евангелия от Луки, гл. 2, ст. 14.
С. 112. Бой в катакомбах. Кажется, это у Катаева, «За власть Советов». — См. гл. 57 части второй романа.
С. 113. Это очень удручало его, и он всегда испытывал чувство стыда и какой-то вины перед своими прошедшими через горнило войны товарищами и начальниками. — Возможно, в какой-то мере переданы чувства АНС, послужившего, по крайней мере частично, прототипом Олешко.
С. 122. Хабаровский процесс — судебный процесс 1949 г. в Хабаровске над группой военнослужащих японской армии, обвиненных в подготовке и применении бактериологического оружия.
С. 125. — По Энгельсу, — сказал Олешко, — жизнь есть способ существования белковых тел. — В советской системе ссылка на цитату из «классиков марксизма-ленинизма» была неопровержимым аргументом. Цитата, которую привел Олешко, — Ф. Энгельс, «Диалектика природы».
С. 127. Врач-убийца — или врач-вредитель — термин возник в процессе так называемого «Дела врачей» — уголовного дела против группы высокопоставленных советских врачей, главным образом евреев, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров.
С. 127. Стоит только вспомнить генерала-чуму Риджуэя. — М. Риджуэй — генерал армии США. Советская пропаганда утверждала, что он, командуя войсками в Корее, применял бактериологическое оружие против войск Севера.
С. 129. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. — Цитата из третьего раздела доклада И. Сталина на собрании актива московской организации ВКП(б) 13 апреля 1928 г. «О работах апрельского объединенного пленума ЦК и ЦКК».
Нарцисс
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Написано в 1957 г.
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
С. 130–133. ...полновесный идиот, ставший импотентом в шестнадцать лет (...) Взгляд его был полон ~ и любви. (...) Воле Шуа дю-Гюрзеля не смог противостоять даже сам Шуа дю-Гюрзель. (...) К его счастью ~ ревность к самому себе... — Использовано в ХС.
С. 131. Как граф Денкер играет в карты! Как он кушает, как пьет! Вы бы назвали его современным графом де-Трай. — Граф Максим де Трай — персонаж «Человеческой комедии» О. де Бальзака. См. романы «Отец Горио» и «Гобсек». Конкретная цитата: «А как Максим играет в карты, как он кушает и пьет!» («Гобсек», перевод Н. Немчиновой).
С. 131. ...Дон Жуан в интерпретации Кикутикана. — Отсылка к повести Кикути Кана «Дон Жуан в аду».
С. 133. Онан — библейский персонаж (гл. 38 книги Бытия). После гибели старшего брата, согласно традиции левирата, был обязан взять в жены его вдову, Фамарь, дабы она смогла принести наследника, который считался бы первенцем от старшего сына. Но «когда входил к жене брата своего, изливал семя на землю, чтобы не дать семени брату своему» (Бытие, гл. 38, стих 9), за что и заслужил смертную кару от Господа.
Борис Стругацкий
«Мы сидим за партой...»
Текст восстановлен БНС по памяти.
Написано в 1948–1949 гг.
Публикуется впервые.
БНС, 2.12.2010: «Не знаю, как насчет формы, но вся мера любви восьмиклассника к храму науки передана совершенно точно». Мог бы сказать В<ладимир> И<льич>. Сост.: В. Ленин о «Прозаседавшихся» В. Маяковского: «Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно» («О международном и внутреннем положении Советской республики», речь на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда металлистов 6 марта 1922 г.).
С. 133. <Метр стихотворения> — На мотив «Корреспондентской застольной» (музыка М. Блантера, слова К. Симонова).
«Меня будто ударили...»
Рукописный текст из папки «Школьные и институтские материалы БНС».
Написано в 1949 г.
Публикуется впервые.
Сост.: Вопрос первый. Это раннее Ваше творчество? Перевод? Списано откуда-то?
БНС, 13.07.2007: Это первые попытки самостоятельного писания. Конец, естественно, придуман не был. Даже приблизительно. И вообще, слизано, кажется, из Уэллса — «Чудодей».
Сост.: Вопрос второй. ХС: «В одну зимнюю ночь сорок первого года, когда я во время воздушной тревоги возвращался домой из гранатных мастерских, бомба попала в деревянный дом у меня за спиной. Меня подняло в воздух, плавно перенесло через железные пики садовой ограды и аккуратно положило на обе лопатки в глубокий сугроб, и я лицом к черному небу лежал и с тупым изумлением глядел, как медленно и важно, подобно кораблям, проплывают надо мной горящие бревна». ПИП: «Вот эту последнюю мысль я машинально додумал, уже лежа на спине, а в сером небе надо мной, как странные птицы, летели какие-то горящие клочья. Ни выстрела, ни взрыва я не услышал, а сейчас и вообще ничего не слышал. Оглох». УНС: «Так меня в окно вынесло, плавно так, будто на волне. Моргнуть не успел, сижу в сугробе, а надо мной балки горящие проплывают...» Этот эпизод — он из жизни взят и потом многократно использован в творчестве? Из Вашей или АНС? И когда он случился?
БНС, 12.07.2007: «Проплывающие бревна» и многое другое — из пересказа реального события с АНом осенью 1941 года, когда неподалеку от него разорвалась бомба. Все, конечно, в разных текстах перерабатывалось по-разному.
«Он тогда вышел из кабины...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1950 г.
Публикуется впервые.
БНС, 1.12.2010: Не помню ничего. Какая-то сценка из жизни космонавтов далекого будущего. «Маленькая трагедия». Просто сценка. Не уверен, что сюжет был придуман <полностью>.
Песни к выпускному вечеру в школе
Рукописный текст из папки «Школьные и институтские материалы БНС».
Написано в 1949–1950 гг.
Публикуется впервые.
С. 134–135. Ура, окончилось ученье! ~ И страстная к вину любовь. — В основе — стихотворение А. Пушкина «К *** («Я помню чудное мгновенье...»)».
С. 135. Встает сентябрь во мгле холодной ~ Хватает мучеников полк. — В основе — «Встает заря во мгле холодной; / На нивах шум работ умолк; / С своей волчихою голодной / Выходит на дорогу волк» А. Пушкина («Евгений Онегин», гл. 4, стрф. 41).
«У подножья гордого Алтая...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС». Часть куплетов восстановлена БНС по памяти.
Написано в июле–августе 1951 г.
Публикуется впервые.
БНС, 26.04.2010: Песенка о нашем житье-бытье на Алма-Атинской обсерватории времен практики у Г. А. Тихова. Популярностью никогда не пользовалась да и сочинена до конца так и не была.
С. 135. <Нечетные куплеты> — На мотив «Трех танкистов» (музыка бр. Покрасс, слова Б. Ласкина).
Подражание Г. Гейне
Рукописный текст из записной книжки БНС 1948–1951 гг.
Написано в 1951 г.
Публикуется впервые.
БНС, 17.07.2008, 1.12.2010: Это я доказывал Виконту (Луконину), что стихи Гейне — это и не стихи вовсе. Специально сочинил несколько строф, смешал их с подлинными и предложил ему определить, где Гейне, а где нет. Помнится, он в половине случаев ошибся, и я торжествовал победу. Писалось все это уже в университете, я думаю, курс второй-третий. Я хорошо помню ту сценку, когда Виконт разбирает мои каракули, и мы уже взрослые.
С. 136. До захода солнца — солнце». — До этой строки — Г. Гейне, «Бимини», пролог. Перевод П. Вейнберга. Далее — подражание БНС.
С. 136. Квито — Quito — Кито, столица Эквадора.
«Зачем я пишу так подробно?..»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1951–1952 гг.
Публикуется впервые.
С. 137. Алеатико — сорт крымского вина.
С. 137. Доппель-Куммель — или Доппель-Кюммель — сладкая тминная водка.
С. 137. «...люди с улыбкой обманной ~ С извечной, как солнце, мечтой о добре» — строфа стихотворения В. Саянова «Грин».
С. 137. Удейпур — город в индийском штате Раджастхан, центр одноименного округа. В написании «Удайпур» встречается в русском переводе «Маугли» Р. Киплинга.
С. 138. А Громов, злой факир Громиня (...) Валька Калерт — хам, волейболист и запивоха! — БНС, 3.01.2011: Громов и Калерт — люди совершенно реальные: мои друзья-одноклассники. Судьбы их — совершенно выдуманные. Реальный Борька Громов кончил биофак ЛГУ, стал крупным ученым-микробиологом, профессором, членкором РАН, лауреатом Госпремии. Последний раз общались лет пятьдесят назад. Борис Васильевич умер в 2001-м, в возрасте 68 лет. Валька Калерт окончил журфак (Восточный фак<ульте>т?) ЛГУ, стал журналистом, ничего не успел — умер в середине 50-х от рака.
С. 138. Дрался в Корее, во Вьетнаме, в Китае, в Индонезии. — «В Корее» — имеется в виду корейская война 1950–1953 гг. (см. выше примечание к «Какой ты здоровяк...»). Сост.: Борис Натанович, «во Вьетнаме, в Китае, в Индонезии...» — это про что? БНС, 3.01.2011: Имеется в виду «помощь народно-освободительным движениям». Партизанские войны, в которых мы принимали участие своими спецами, следуя заветам Третьего Интернационала. Китай здесь подразумевается еще гоминдановский, домаоистский. Автор, впрочем, имел об описываемых событиях самое приблизительное представление.
«Смейся, смейся над судьбою...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1951–1953 гг.
Публикуется впервые.
Арканар
Рукописный текст из записной книжки БНС 1951–1953 гг.
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
БНС, 17.07.2008: Сочинено от переизбытка молодых сил. Слово «Арканар», как видите, было уже тогда (с подачи АНа) у нас в ходу. «Важитомо-трот» — что-то крутится в памяти, а вспомнить не могу.
В ньюслеттере «Понедельник» № 16 В. Борисов излагает пояснение АНС: «Арканар — вовсе не из японского. Это придуманная братьями в детстве Швамбрания, и образовалась она из первых букв имени АНС — «Арка», а окончание дало название вымышленной страны «Казинария» (от слова — «казино») из популярного когда-то кинофильма “Последний миллиардер”».
Во франц. фильме 1934 г. «Последний миллиардер» реж. Р. Клера королевство — Казинарио.
Буги-вуги
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
С. 139. Буги-вуги — джазовый стиль; парный танец.
«На штурвале застыла рука...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
Сост.: В ПП приведен этот куплет с пояснением: «Стихи коллективного автора: Красногоров плюс Киконин, музыка — его же». Из этой же тетрадки ясно — стихи Ваши. Так ли? БНС, 26.04.2010: Это сочинил, на самом деле, Красногоров, а Киконину песенка просто пришлась по душе. Он частенько ее напевал под собственный аккомпанемент. Откуда взялся мотив, не помню. По-моему, сложился стихийно, сам собою.
«Мне помнится берег...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
БНС, 26.04.2010: Я когда-то очень любил этот стишок. Он опять же писался именно как стишок, а пели мы из него то ли три, то ли даже два только куплета.
«Бледнели торговых судов капитаны...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1953 г.
Публикуется впервые.
«К полудню ветер стих...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1953–1954 гг.
Публикуется впервые.
БНС, 1.12.2010: Тоже не помню, о чем и зачем, но вот что интересно: сейчас мне этот эпизод напомнил УнС — деревушку перед Одержанием, в которой ночевали Молчун и Нава. Похоже, отрывок не пропал зря и пошел-таки в дело.
«Если все факультеты ты умело обыщешь...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1954 г.
Публикуется впервые.
С. 145. ...будь ты хоть Пинкертоном... — Нат Пинкертон — герой детективных историй о гениальном сыщике.
«Молчишь, сказав так много...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1954 г.
Публикуется впервые.
С. 146. «Уйдя от блага, не содеешь зла!» — Перефразировка церковнославянского текста Псалтири: «Уклонися от зла и сотвори благо...» (псалом 33, стих 15). Строка использована в БМС.
«Сижу у телескопа...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1954 г.
Публикуется впервые.
«Вышибаем пробку...»
Рукописный текст из папки «Школьные и институтские материалы БНС».
Написано в 1954 г.
Публикуется впервые.
«В окна сонные...»
Текст из сборника «Поют студенты мат-меха».
Написано в марте–апреле 1954 г.
Первая публикация — Поют студенты мат-меха: Сборник песен. — Л.: ЛГУ, 1960, 1961.
«Вперед, покорители неба!..»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1955 г.
Публикуется впервые.
БНС, 26.04.2010: Это — «космическое романтическое». Брульон. Задумывалось как песня астролетчиков конца XX века. «Не оконч<ено>».
С. 147. Денеб — альфа Лебедя, одна из ярчайших звезд в ночном небе.
Затерянный в толпе
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Датировано «24 августа 1955 года».
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
С. 148. Ergo — следовательно (лат.).
Импровизатор
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Датировано «5 октября 1955 года».
Первая публикация — Неизвестные Стругацкие. От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты. — Донецк: Сталкер, 2005.
БНС, 1.12.2010: За год-другой до того познакомился я с рассказом англичанина-не-помню-как-звали — то ли пересказал его мне кто-то (может быть, АН, а может быть, и Лукончик), то ли сам где-то прочитал (я тогда недурно управлялся с английским). Этот рассказ так мне понравился, что я все время его помнил и все время мечтал как-нибудь его «овеществить». Текста не было, перевести рассказ не получалось, и я решил его переписать — по-своему. Почти все там переменив, оставив только блистательную концовку. Что и сделал, к большому своему удивлению. Интересно было бы все-таки отыскать «оригинал» или хотя бы узнать, кто настоящий автор. Сост.: рассказ использован в ПП.
С. 154. Десять лет назад я учился в Оксфорде, носил коричневую шапочку, жег книги по праздникам и играл в университетской футбольной команде... — Сост.: С чего бы жечь книги? Обычай? Традиция? БНС, 8.11.2010: Я где-то это вычитал: на праздниках и перед каникулами английские студенты имели обыкновение жечь УЧЕБНИКИ.
С. 156. Р. Т. — Сост.: Это означает «Пост Текстум»? БНС, 29.03.2006: Да. Это наша выдумка. Нигде больше я такой аббревиатуры не встречал. А мы ею пользовались потому, что не было латиницы на клавиатуре.
Пятый...
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Датировано «25–26.12.1955».
Публикуется впервые.
«Ты слышишь печальный напев кабестана...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Датировано «12.2.1956 г.».
В составе СБТ публикуется с 1959 г.
БНС, 26.04.2010: Хорошая песенка. Но некоторую популярность получила, конечно, только благодаря СБТ. Между прочим, это сравнительно редкий случай, когда автор задумывал именно стихотворение, а не песенку. Навеяно, сейчас мне кажется, замечательным стихотворением, посвященным Александру Грину: «Он жил среди нас, этот сказочник странный...» Стих этот был эпиграфом к отличной книге «Волшебник из Гель-Гью». Автор книги — известный в 50-х писатель, автор стихотворения — еще более известный в те времена поэт. Имена обоих я сейчас забыл. «Так проходит слава мира». Сост.: Л. Борисов, «Волшебник из Гель-Гью», эпиграф к гл. 12, стихотворение В. Саянова «Грин»: «Он жил среди нас, этот сказочник странный, / Создавший страну, где на берег туманный / С прославленных бригов бегут на заре / Высокие люди с улыбкой обманной, / С глазами, как отсвет морей в янтаре, / С великою злобой, с могучей любовью, / С соленой, как море бунтующей кровью, / С извечной, как солнце, мечтой о добре».
«В поднебесье горит Золотая Корона...»
Рукописный текст из папки «Личные материалы БНС».
Написано в 1957–1958 гг.
Публикуется впервые.
Археологическая
Текст из ПП с дополнениями БНС по памяти.
Написано в июле 1957 г.
Частично — 1, 3 и 4-й строфами — включена в ПП. В этом варианте публикуется впервые.
С. 157. Набил кишку, схватил тишку... — Тишка — согласно ПП, что-то вроде кайла, но поменьше размером.
С. 157. Наш Мугиан — не Магадан: / Здесь в диковинку люди культурные. — На картах окрестностей Пенджикента есть река Магиян. БНС, 3.01.2011: Мугиан — не только река. Так называлась обширная область, примыкавшая к этой реке. Название (как мне объяснили) переводится как «магическая страна», «волшебная страна». (Тепе, которую мы копали, археологи называли Кала-и-муг, то есть «Замок волшебников».) В этих местах находились (как мне объяснили) промышленные залежи «урановой смолки», с эманациями которой и были связаны якобы «магии» и «волшебства». Как пишется Мугиан — представления не имею. Может быть, и Магиян. У нас в лагере произносилось отчетливо: Му-ги-ан.
С. 157. Магадан — административный центр Магаданской области, на дальнем северо-востоке России, где было сосредоточено значительное количество лагерей, подавляющее большинство заключенных в которых составляли осужденные по 58-й «политической» статье — «культурные люди».
С. 158. Отрастивший усы нецензурные. — БНС, 3.01.2011: «Нецензурные усы» — просто шутка, без какого-либо подтекста. На Сталина наш «пан-шеф-отец» (см. Гашека) не был похож ничуть. Он был похож на совершенно кабинетного интеллигента, вдруг отрастившего усы.
С. 158. Хум — согласно ПП, древний горшок или кувшин.
С. 158. Тепе — согласно «Извне» и ПП, холм на месте древнего захоронения.
Кто скажет нам, Эвидаттэ?..
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Написано в 1957 г.
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
С. 159. Кремальера — реечная передача, один из видов механических передач, преобразующий поступательное движение во вращательное.
С. 160. «...зеленый вымпел над волной...» — Ср. строку песни А. Новикова на слова В. Лебедева-Кумача «По морям, по океанам»: «По морям, по океанам, / Красный вымпел над волной. / Не гулять гостям незваным / У берегов земли родной!»
Возвращение
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Написано в 1957 г.
Первая публикация — Собрание сочинений: В 11 т. Т. 11: Неопубликованное; Публицистика. — Донецк: Сталкер; СПб.: Terra Fantastica, 2001.
С. 169. Тетанус — состояние длительного сокращения, непрерывного напряжения мышцы, возникающее при поступлении к ней нервных импульсов с такой частотой, что расслабления между последовательными одиночными сокращениями не происходит.
Аркадий и Борис Стругацкие
Песчаная горячка
Машинопись из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)».
Написано летом 1955 г.
Первые публикации: в любительской прессе — Фэнзор (Севастополь). — 1990. — № 2; в профессиональной — Учитель (Нижний Тагил, Свердловск. обл.). — 1991. — 18 янв.; первое книжное издание — Хромая судьба; Пять ложек эликсира. — М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1998. — (Миры братьев Стругацких [Т. 12]).
С. 170. Ривьера — французско-итальянское побережье Лигурийского моря от Канн на западе до Специи на востоке.
С. 171. ...восплачешь, аки жиды у стен Синайских! — Сост.: Когда персонаж говорит «восплачешь, аки жиды у стен Синайских!» — это он путает Синайский полуостров со Стеной плача в Иерусалиме? БНС, 23.03.2011: Что имели в виду здесь (и в аналогичных абзацах тех времен) авторы, установить сейчас уже, я полагаю, невозможно. Подозреваю, они (в данном случае) просто использовали (легкомысленно перекурочив) какую-нибудь соответствующую цитату из Стивенсона, Диккенса или Лондона. Гарантировать можно только, что о стенах Сионских (как и о Стене плача) представления у них были самые приблизительные, а о Синайском полуострове — вообще никаких.
Дачное происшествие
Машинопись из папки «Разные черновики».
Написано в сентябре 1957 г.
Первая публикация — Неизвестные Стругацкие. От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты. — Донецк: Сталкер, 2005.
БНС, 24.11.2010: «Дачное происшествие» мы начали писать, видимо, весной–летом 1957 года. Совершенно не помню, что там дальше должно было в рассказе происходить. По-моему, мы этого так и не придумали, и именно по этой простейшей причине рассказ остался ненаписанным. Мы тогда еще не знали, что для успешной работы над любым (художественным) текстом нам необходимо знать — точно! — что будет в конце. «Чем сердце успокоится». Во время работы задуманная концовка может быть, если понадобится, изменена, но «конец пути», цель, к которой мы «провешиваем» текст в каждый момент работы, должна быть определена.
Публицистика
Опубликованное
А. Смолян. Отцы и дети
Отрывок из несохранившегося сочинения БНС, использованный в статье журналиста А. Смоляна.
Сочинение написано, вероятно, в сентябре–ноябре 1947 г.
Публикуется по тексту первого издания: Смена (Л.). — 1947. — 29 дек.
См. письмо АНС брату от 10.01.48.
С. 179. Смена (Л.) — газета, орган Ленинградского обкома и горкома ВЛКСМ.
С. 179. Александр Матросов — Герой Советского Союза, прославлен тем, что совершил самопожертвование, закрыв своей грудью амбразуру немецкого дзота.
С. 179. Павлик Морозов — пионер, изобличивший собственного отца в пособничестве кулакам и за это зверски убитый своими же родственниками. Одна из самых известных и противоречивых фигур советской пропаганды.
С. 179. Партия посылает отца начальником политотдела в одну из далеких сибирских МТС. — Машинно-тракторная станция — в СССР государственное сельскохозяйственное предприятие, обеспечивавшее техническую и организационную помощь колхозам сельскохозяйственной техникой. В 1958 г. упразднены. МТС осуществляли обслуживание и ремонт тракторов, комбайнов и другой сельскохозяйственной техники и сдавали ее в аренду колхозам. При МТС существовали политотделы, созданные по решению январского (1933 г.) Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) «как чрезвычайные органы Коммунистической партии, наделенные полномочиями политических, хозяйственных и карательных органов». Деятельность их продолжалась менее двух лет. Натан Залманович три года (1933–1936) работал в Западной Сибири начальником политотдела, но не МТС, а Прокопьевского зерносовхоза (см. Комментарии к пройденному).
С. 179. Гибель отца на Ленинградском фронте. — Н. Стругацкий умер не на фронте — см. письма АНС от 15.06.42 и от 10.01.48.
С. 180. Агитколлектив — или агитбригада — небольшой профессиональный или самодеятельный театральный коллектив. Агитколлективы служили, в частности, для привлечения студентов, а иногда и школьников, к идеологической работе.
С. 180. ...о ленинских местах нашего города. — Ленинские места — места, связанные с жизнью и деятельностью В. Ульянова (Ленина). Посещение и изучение их составляло существенную часть «политической работы» (пропаганды), особенно среди молодежи.
С. 180. Союз борьбы за освобождение рабочего класса — политическая организация социал-демократического направления, действовавшая в Санкт-Петербурге. Создана в конце 1895 г. Одним из создателей и руководителей ее был В. Ульянов (Ленин).
С. 180. ...те, кто выполняет пятилетку в четыре года... — Пятилетка — пятилетний план развития народного хозяйства. Лозунг «Пятилетка в четыре года!» был выдвинут в 1929 г.
Аркадий Стругацкий. Послесловие
Рукопись отсутствует.
Написано в 1957 г.
Публикуется по тексту первого издания: Кобаяси Такидзи. Избранное. — М.: Гослитиздат, 1957.
С. 181. Внутренняя Япония — экономический район Японии.
С. 182. Маньчжурия — историческое название области на северо-востоке Китая. В 1932–1945 гг. на территории Маньчжурии существовало государство Маньчжоу-го, фактически контролировавшееся Японией.
С. 183. Против них выступало японское гестапо... — Имеется в виду японская военная полиция и контрразведка.
Письма. Дневники. Записные книжки
Н. З. Стругацкий, А. И. Стругацкая. Семейная хроника, 1941–1951
Дневниковые записи в тетради, озаглавленной так, велись сначала Натаном Залмановичем, а после его с Аркадием трагического отъезда в эвакуацию — Александрой Ивановной. После отъезда ее с Борисом в Ташлу к Аркадию тетрадь заполнялась лишь трижды и уже ретроспективно.
Публикуется впервые.
С. 185. ...б<ывшее> Общ<ест>во Поощрения... — Императорское Общество поощрения художеств.
С. 185. «Квинтент» — нарочитая ошибка. Вероятно, повтор опечатки на афише.
С. 185. Муки голода... — Запись из воспоминаний Александры Ивановны от декабря 1977 г.: «Аркадий, как одержимый, читал поваренную книгу, составлял меню, скрежетал зубами... Отец запрещал ему это, потом однажды больно ударил и вырвал из рук его книгу... (Я заплакала.) Отец боялся, что он может сойти с ума...»
С. 186. 25/I–42 г. мы выбрались на Финляндский вокзал, чтобы эвакуироваться ~ умирать в родном жутком городе. — Изложение по версии декабря 1977 г.: «У меня в декабре Н. З. уехал с Арком на «большую землю» с эшелоном детдомовцев (в этом эшелоне мы вчетвером решили эвакуироваться) накануне, но поезд не пошел, т. к. городской водопровод лопнул, воды не было, и мы, прождав весь день в уборной, окоченели (Борю привезли на детск<их> салазках, больного уже, у Арка примерзла нога к мокрому валенку — он нечаянно поскользнулся в прорубь ногой, Н. З. сидел мертвым, заиндевевшим, безучастным ко всему и только я, как раненая птица, обнимала каждого сердцем и глазами и вдруг решила — едем домой (салазки, слава богу, остались целы), кое-как водрузили с Арком папу, на него Борю и потащили их с Арком домой. О, какую жуткую мы испытали радость. Когда вошли в квартиру, я затопила плиту, согрела воду, разлила всем по тарелке соленой воды и по куску хлеба (хлеб получили по карточке на выезд). Мы ели, ели, ели, не думая о завтрашнем дне, а наутро я рано побежала в исполком, плакала, просила вернуть меня на работу и дать хоть какие-либо карточки и чем-то спасти «моих». Т. Прохорчук, зам<еститель> пред<седателя> исполкома, выписал иждивенческие карточки и 2 кг овса».
С. 187. 29/I–42 г. Придя домой, я узнала, что муж и сынок эвакуировались. ~ Мы поправились и окрепли... — Изложение по версии декабря 1977 г.: «Когда вечером я приплелась домой, в коридорчике стоял в темноте мой маленький Боб в тулупчике, глядел в щель двери на лестницу вымершего дома. / — Они уехали, — сказал он мне и рассказал, как Арк вытащил отца, как его «ругал»... / С этого дня мальчик окончательно слег, я уходила на весь день на работу в исполком — это 5 км пешком в мороз и стужу и возвращалась к 7 часам вечера, а Боб один. Я кидалась к нему, жив, дышит, но без сознания. Зажигала коптилку, грела воду, жарко топила плиту. Через несколько дней у Боба от голодного кровавого поноса <...> Но он не приходил в себя. Ни одной живой души! И вот Амалия Мих<айловна> Линнинг, немка, сидевшая в «Сером доме» по подозрению в шпионаже, но освобожденная, принесла бактериофаг и еще что-то, дала мальчику раз, через час еще раз, и он вдруг очнулся, а спустя сутки все прекратилось и он ожил... Я могла с ним говорить. Уходя на работу, я оставляла плиту горячей, кроху хлеба и все, что могла. И он весь день лежал в тепле и читал, читал, читал. В исполкоме нам, служащим, давали обед, и часть обеда я приносила украдкой в пол-литровой баночке домой и кормила, и обнимала, и ласкала моего единственного... / Наступила весна, и я повела сына с собой на работу, а потом к часу дня он сам уже приходил. Попадал под бомбежку, под обстрелы, но приходил, и мы с ним съедали мой обед. / А однажды Предисполкома увидел эту кроху, узнал, кто он, сделал выговор, что не эвакуировалась, и направил его в дет<ский> сад при исполкоме — стало легче...»
С. 188. ВМА — Военно-медицинская академия.
С. 188. РЖУ — райжилуправление.
С. 188. РЖО — райжилотдел.
С. 192. ...с каким трудом я вырвалась из Ташлы в октябре 44 года. — Правильно — в декабре 43-го.
С. 192. Наконец в мае 45 г. я добралась до Л<енингра>да. — Правильно — 44-го.
С. 193. «Великий демократ» — пьеса В. Смирнова-Ульяновского.
С. 193. «Евгения Гранде» — пьеса по одноименному роману О. де Бальзака.
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1941
Дневниковые записи АНС за последнюю неделю декабря 1941 г. выполнены на двух сторонах листа школьной тетради, который вместе с несколькими ташлинскими письмами находится в тетради «Как рос и развивался мой мальчик». (Сама же тетрадь наблюдений Александры Ивановны за своим первенцем от 1925–1930 гг., а также находящиеся там же две ретроспективные записи от 1951 и 1979 гг. в настоящую публикацию не вошли.)
Частично опубликовано в издании: Володихин Д., Прашкевич Г. Братья Стругацкие.— М.: Мол. гвардия, 2012.
С. 194. ...переменные звезды (по Бруггенкате). — Тен-Бруггенкате П. Переменные звезды. — М.–Л.: Гос. техн.-теоретич. изд., 1933.
С. 194. Математику буду изучать по Филипсу. — Филипс Г. Дифференциальные уравнения. — М.–Л.: ГТТИ, 1932. 2-е изд.
С. 194. «Дочь снегов» — роман Джека Лондона.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Переписка, 1942–1957
За период 1942–1957 гг. преобладают письма АНС, письма БНС сохранились лишь частично, начиная с 1953 г. Большинство писем АНС военного периода — солдатские «треугольники» со штампом военной цензуры. До 1956 г. все письма — рукописные. Позднее — как рукописные, так и машинописные. Часть писем авторами не датирована. Такие письма датировались составителями, что отмечено далее в примечаниях. Фамилии персоналий, именованных кратко, даются прямо в текстах писем в угловых скобках.
Часть писем публиковалась в издании: Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1942–1962. — М.: АСТ; Донецк: НКП, 2008. Настоящее издание дополнено публикуемыми впервые письмами, обнаруженными позднее в архиве АБС и М. А. Стругацкой.
С. 195. ...сепараторного пункта... — Сепарация — разделение белков, жиров и жидких компонентов молока при производстве сливок, обезжиренного молока и других молочных продуктов.
С. 197. ...получили мы новое обмундирование с погонами, скоро сфотографируюсь и пришлю вам карточку. — См. с. 3 вклейки.
С. 199. Аркадий — матери и брату, 1 июля 1944... — Датировка составителей.
С. 199. «Дорога на Океан» — роман Л. Леонова.
С. 201. «Пиковая дама» — опера П. Чайковского по мотивам одноименной повести А. Пушкина.
С. 201. ...генерал-полковника Шапошникова. — Точнее, маршала. Возможно, ошибка объясняется тем, что в подцензурной переписке запрещалось указывать истинные звания военнослужащих.
С. 202. Завтра с трех утра идем на тренировку к параду... — Речь идет о Параде Победы 24 июня 1945 г.
С. 202. «Как хорошо быть любимым, но не любить»... — Цитата не атрибутирована.
С. 202. Как ты верно уже заметила по газетам (см<отри> фотографии на первых страницах), положение наше тревожное. — АНС имеет в виду приближение войны с Японией. Фотографии на первых страницах центральных газет от 1.07 и 5.07.45 г. иллюстрировали сообщения о начале визитов в СССР руководителей Китайской Республики и Монгольской Народной Республики Сун Цзывэня и Чойбалсана соответственно.
С. 203. «Нищий с Моста драконов» — Петти Ш. Нищий с моста Драконов. — Л.: Время, 1926.
С. 204. 6 июля справляли день рождения одного моего близкого друга, напились, заставили его маму сфотографировать нас, скоро пришлю фотографии. — См. с. 4 вклейки.
С. 204. Мы еще увидим небо в звездах! — Восходит к словам из пьесы А. Чехова «Дядя Ваня»: «...мы увидим все небо в алмазах...» (действ. 4).
С. 204. «Берлин» — полнометражный документальный фильм 1945 г., реж. Ю. Райзман.
С. 205. «Волоколамское шоссе» — роман А. Бека.
С. 205. «Завоевание жизни» — Воронов С. Завоевание жизни. — М.: Гос. мед. изд-во, 1928.
С. 205. ...для личной гигиены, как говорил герой «Подземелий Ватикана». — Роман А. Жида. Цитата из гл. 5: «— Вы... жили с ней? — нескладно спросил Жюлиюс. — Да, ради гигиены...»
С. 205. Но ничего, ничего, терпение. — Реминисценция рефрена Поприщина «Ничего, ничего, молчание!» (Н. Гоголь, «Записки сумасшедшего»).
С. 205. «Отелло» — опера Дж. Верди.
С. 206. «А в остальном, прекрасная мамаша, все хорошо, все хорошо!» — Вариация рефрена песни «Все хорошо, прекрасная маркиза» (П. Мисраки, Ш. Паскье, А. Блюм; рус. текст А. Безыменского).
С. 206. «Дни идут, а счастья в жизни нет», как поется в старой карельской песне... — БНС, 10.08.2009: Песенка из фильма «За Советскую Родину» — про финских большевиков. Фильм был очень популярен перед войной. Песенку эту АН любил и частенько напевал: «Дни бегут, а счастья в жизни нет. / Так за годом год / Только горе, только горе с юных лет / В нашей стороне помнит мой народ». Сост.: «За Советскую Родину» — к/ф 1937 г., реж. Р. и Ю. Музыкант, композитор А. Животов.
С. 206–207. ...за плечами груз, тени предков. Эти проклятые привидения (справедливее было бы говорить в ед<инственном> числе) портят мне всю карьеру... — БНС, 2.06.2012: С высокой вероятностью речь идет о нашем репрессированном дяде, Александре Залмановиче Стругацком. Больше у нас «призраков» за спиной не было. Если не считать, впрочем, исключения из партии в 37-м Натана Залмановича. Это событие, хотя и не столь вредное для карьеры, но анкету тоже, прямо скажем, не украшало.
С. 207. «Анти-Дюринг» — «Анти-Дюринг, или Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом», произведение Ф. Энгельса.
С. 207. «Взрыв» — Казанцев А. Взрыв // Вокруг света. — 1946. — № 1.
С. 207. Токийский Нюренберг — или «Токийский процесс» — суд над японскими военными преступниками, проходивший в Токио с 3 мая 1946 г. по 12 ноября 1948 г. в Международном военном трибунале по Дальнему Востоку.
С. 208. Аркадий — матери, 16 июля 1946... — Датировка составителей.
С. 209. Скушно стало жить на этом свете, господа! — Реминисценция финальной фразы «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Н. Гоголя.
С. 209. Это все, как сказал Еропкин. — БНС, 19.12.2010: Еропкин — персонаж комедии («Близнецы», кажется). Бюрократ и дурак в исполнении великого Жарова. АН имеет в виду фразу, которую все тогда за Жаровым-Еропкиным повторяли: «С этим вопросом всО» (не «всё», а именно «всО»). Была еще одна фраза, которая была принята народом, — все повторяли: «Еропкин на проводе». Было смешно. Сост.: «Близнецы» — к/ф 1945 г., реж. К. Юдин.
С. 210. Мальчик Мотл — персонаж одноименной повести Шолом Алейхема.
С. 210. ...науке истреблять... — Парафраз суворовской «Науки побеждать».
С. 210. «Lost Horizon» — роман Дж. Хилтона.
С. 211. ...когда кто-нибудь заводит разговор о ранениях и увечьях, ты, гордый, как негр Джим из «Гека Финна», заявляешь: «Ну, что вы понимаете в настоящих травмах!» И все смущенно замолкают. — Реминисценция гл. 2 «Приключений Гекльберри Финна» Марка Твена: «...как только кто-нибудь заведет об этом речь, Джим сейчас же вмешается и скажет: «Гм! Ну что ты можешь знать про ведьм!» И этот негр сразу притихнет и замолчит».
С. 212. Девальвационная реформа — денежная реформа действительно была проведена с 16 декабря 1947 г., но являлась не девальвационной, а деноминационной и имела конфискационный характер.
С. 212. Ниже приводятся факты из московской уличной хроники. — См. рисунок на с. 27 вклейки.
С. 212. Очень рад и горд за тебя, — правда, не стоило врать, что отец погиб на фронте, а впрочем — пожалуй, можно сказать и так. — См. в разделе публицистики статью А. Смоляна «Отцы и дети».
С. 212. Не успокаиваться на достигнутом, не зазнаваться — учит нас великий Сталин... — Цитата из отчетного доклада И. Сталина XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г.: «...не увлекаться достигнутыми успехами и не зазнаваться».
С. 215. Нехлюдов — персонаж романа Л. Толстого «Воскресение».
С. 216. ...история коего столь поучительна, что будь она записана кончиком иглы в углах глаз твоих — она служила бы в назидание правоверным... — Реминисценция «Старика Хоттабыча» Л. Лагина: «И случилась со мной — апчхи! — удивительная история, которая, будь она написана иглами в уголках глаз, послужила бы назиданием для поучающихся» (гл. 3). (Восходит к сказкам «Тысячи и одной ночи»: «...И будь эта история записана кончиком иглы в уголке глаза, да послужит она назиданием...»)
С. 216. ...можешь обратиться в Лигу Правдоискателей... — Возможная аллюзия на фразу из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»: «Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ» (ч. 2, гл. 14).
С. 216. «Песнь военных корреспондентов» — слова К. Симонова, музыка М. Блантера. Текст приведен с вариациями.
С. 217. Стиггинс — персонаж «Посмертных записок Пиквикского Клуба» Ч. Диккенса. На Стиггинса похож комендант в «переходном» варианте СОТ.
С. 217. «Человек-ракета» — Гуревич Г., Ясный Г. Человек-ракета // Знание — сила. — 1946. — №№ 10–12.
С. 217. ...возвратясь из дальних странствий... — Зачин басни И. Крылова «Лжец».
С. 218. ...перемахнем пригорочек. — Призыв А. Суворова при переходе через Альпы. Из к/ф 1940 г. «Суворов», реж. В. Пудовкин и М. Доллер.
С. 220. ...лозунг макаренковских отрядов «Не пищать!». — См. «Педагогическую поэму» А. Макаренко, ч. 2, гл. 14.
С. 220. «Шумим, братцы, шумим!» — Слегка измененная цитата из комедии А. Грибоедова «Горе от ума» (действ. 4, явл. 4).
С. 220. «Человек, который любил Диккенса» — рассказ И. Во «The Man Who Liked Dickens».
С. 221. ...интервью тов. Сталина. — 29 октября 1948 г. в «Правде» опубликованы ответы И. Сталина на вопросы корреспондента «Правды» о международном положении.
С. 223. ...курс ОМЛ и СЭЦ... — ОМЛ — курс Основ марксизма-ленинизма; СЭЦ —социально-экономический цикл дисциплин.
С. 223. ...к последнему и решительному бою... — «Последний и решительный бой...» — цитата из «Интернационала» (музыка П. Дегейтера, слова Э. Потье, рус. текст А. Коца).
С. 223. Я купил пьесу Олдриджа «49-й штат», политическая сатира, вроде «Острова Мира»... — Олдридж Дж. Сорок девятый штат. — М.: Гос. изд-во иностр. лит., 1947; то же — М.: Правда, 1947. «Остров Мира» — пьеса-памфлет Е. Петрова.
С. 223. «Приблизился к месту моего назначения» — А. Пушкин, «Капитанская дочка», гл. 2. Фраза из повести «Я приближался к месту моего назначения» была использована А. Архангельским для цикла прозаических пародий (Архангельский А. Избранное. Пародии, эпиграммы, сатира. — М.: Гослитиздат, 1946). С нее же начат ПНВС самих Стругацких.
С. 224. Аркадий — брату, 1949... — Датировка составителей.
С. 225. «Постановление ЦК о положении в биологической науке» — точнее, «Постановление сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина по докладу академика Т. Д. Лысенко “О положении в биологической науке”» (1948).
С. 225. ...крупнейший ученый, лучший советский специалист по метеоритам (не помню фамилию) погиб на фронте... — Вероятно, имеется в виду профессор Л. Кулик (1883–1942), минералог, организатор метеоритных исследований в России, руководитель ряда экспедиций на место падения Тунгусского метеорита. В начале Великой Отечественной войны Л. Кулик вступил добровольцем в народное ополчение, был ранен, попал в плен и погиб в фашистском концлагере.
С. 226. ...сидел на сумке и звонил своим девочкам... — БНС, 7.10.2008: Перевод, конечно, правильный, но должно было бы быть: «сидел на сундуке и звонил...» В прихожей у нас, как раз под телефоном (висевшим на стене), стоял чудовищный «соседский» сундук, на коем я и сиживал (леживал), трепясь по телефону с прекрасным полом. Сост.: При внимательном рассмотрении письма обнаружено, что АНС первоначально написал «box», а затем уже, поверх, — «bag». Один из возможных переводов слова «box» — именно «сундук».
С. 227. ВАЭ — внутриатомная энергия.
С. 227. Контрабандой прочитал Эйнштейна и Инфельда «Эволюция физики» — могучая вещь, но много идеализма. — Эйнштейн А., Инфельд Л. Эволюция физики. Развитие идей от первоначальных понятий до теории относительности и квант. — М.–Л.: Гостехиздат, 1948. Изданию предпослана вступительная статья С. Суворова «Об идеологических пороках в книге А. Эйнштейна и Л. Инфельда “Эволюция физики”».
С. 227. ...скучно и грустно... — Слова из одноименного стихотворения М. Лермонтова.
С. 227. «Падение Берлина» — к/ф 1950 г., реж. М. Чиаурели.
С. 228. «не боясь ни штыков, ни пуль, одному обезоруживать целый патруль» — цитата из стихотворения В. Маяковского «Мускул свой, дыхание и тело тренируй с пользой для военного дела»: «Знай / и французский / и английский бокс, / но не для того, / чтоб скулу сворачивать вбок, / а для того, / чтоб, не боясь / ни штыков, ни пуль, / одному / обезоружить / целый патруль».
С. 228. ...вчера по оказии выборов... — 12 марта 1950 г. состоялись выборы в Верховный Совет СССР.
С. 228. ...доклад Маленкова... — Речь Г. М. Маленкова на собрании избирателей Ленинградского избирательного округа г. Москвы 9 марта 1950 г. // Правда (М.). — 1950. — 10 марта.
С. 229. ...есть ли еще порох в пороховницах, или моя сабля... — «Есть ли еще порох в пороховницах? Не иступились ли сабли?» Н. Гоголь, «Тарас Бульба», гл. 9.
С. 229. ...новелла «Разврат змеиной натуры» (!)... — Новелла Уэда Акинари «Распутство змеи» позднее была опубликована в его сборнике «Луна в тумане» (М.: ГИХЛ, 1961) в переводе З. Рахима и А. Стругацкого.
С. 230. «Теория отражения» Тодора Павлова — Павлов Т. Теория отражения. Очерки по теории познания диалектического материализма. — М.–Л.: Соцэкгиз, 1936; также: Павлов Т. Теория отражения. Основные вопросы теории познания диалектического материализма. — М.: Изд-во иностр. лит., 1949.
С. 230. ...матерьялы для моих будущих «Очерков по истории японской литературы». — Ср. заглавия книг Н. Конрада, одного из учителей АНС в ВИИЯ: «Очерки японской литературы», «Японская литература в образцах и очерках».
С. 230. ...книгу Сафонова «Загадка жизни»... — Сафонов В. Загадка жизни (О происхождении жизни). — Л.: Лениздат, 1946; то же: М.: Мол. гвардия, 1947.
С. 230. Аркадий — брату, 19 мая 1950... — Датировка составителей.
С. 230. «Похитители велосипедов» — итал. к/ф 1948 г., реж. В. де Сика.
С. 230. «Мститель из Эльдорадо» — название в советском прокате амер. к/ф 1936 г. «Robin Hood of El Dorado», реж. У. Уэллмэн.
С. 230. «Капитан армии свободы» — название в советском прокате амер. к/ф 1934 г. «Viva Villa!», реж. Дж. Конвей.
С. 230. «Долина гнева» — название в советском прокате амер. к/ф 1939 г. «Captain Fury», реж. Х. Роуч.
С. 230. «Женщина отправляется в путь» — венг. к/ф 1949 г., реж. И. Енеи.
С. 231. В «Литературной газете» была помещена статья о новом в учении о вирусах. — Бошьян Г. Новое о природе вирусов и микробов // Лит. газета (М.). — 1950. — 6 мая.
С. 231. Как тебе нравится преследование во Франции Жолио-Кюри? — В 1950 г. Ф. Жолио-Кюри, видный французский физик, Нобелевский лауреат, был освобожден от поста руководителя Комиссариата по атомной энергии Франции за связь с коммунистической партией.
С. 231. Аркадий — брату, 4 июня 1950... — Датировка составителей.
С. 231. «взяв в руки лопаты, шли в топь» — аллюзия на «Песню Бергерского болота»: «Топь, болото, торф проклятый — / Здесь и птица не живет. / Мы — болотные солдаты, / Осушители болот. // Болотные солдаты / Шагают, взяв лопаты, / Прямо в топь». Песня узников немецкого концлагеря «Börgermoor» «Die Moorsoldaten» написана в 1933 г., слова Й. Эссера и В. Лангхоффа, музыка Р. Гогуэля. Русский текст В. Нейштадта см. в издании: Лангхофф В. Болотные солдаты. 13 месяцев в концентрационном лагере. Рассказ о действительно пережитом. — М.: Гослитиздат, 1936.
С. 231. ...огромными «медецинскими» кобелями. — «Медецинские» кобели упоминаются в романе А. Н. Толстого «Петр Первый».
С. 231. Хозяин выходит и тупо рассматривает нас из-под ладони, поставленной козырьком. Мы объясняем ему, в чем дело. — См. рисунок на с. 29 вклейки.
С. 232. Аркадий — брату, сентябрь–октябрь 1950... — Датировка БНС, 26.03.2006: Скорее всего, это осень 1950-го. Имеется в виду поездка (всей группой) в пока еще не восстановленное Пулково.
С. 232. Cf1-c4 — ход в шахматной партии по переписке.
С. 232. Пусть враг в петле болтается ~ И ревущею пастью ада пучина нас ждет. — БНС, 28.01.2010: Что же касается пиратской песенки, то я всё забыл. Но помнится мне, что первый вариант песни сочинил именно БН и было там не два куплета, а как минимум четыре. Приводимые куплеты есть, по-моему, некая попытка АНа отредактировать мой текст, попытка явно неудачная, как это следует из небрежностей в ритме, например. Впрочем, может быть, все это у меня — ложная память. Спорить не буду. Тем более что это совершенно несущественно: я, не колеблясь ни секунды, готов признать данную песню (написанную на мотив и в подражание известного «Марша нахимовцев») совместным произведением АБС. Сост.: Марш из к/ф «Счастливого плавания». Музыка В. Соловьева-Седого, слова Н. Глейзарова.
С. 232. ...мертвые не кусаются. — Слова из «Острова сокровищ» Р. Стивенсона.
С. 233. «юношей бледных со взглядом горящим» — зачин стихотворения В. Брюсова «Юному поэту»: «Юноша бледный со взором горящим».
С. 233. ...станет «чужой тенью». — «Чужая тень» — заглавие пьесы К. Симонова о борьбе со шпионами.
С. 233. «Босено, кабан изрядный, наготовим из него...» — А. Франс, «Остров пингвинов», куплет из гл. 1 кн. 6: «Босено — кабан огромный, / Наготовим из него / Мы колбас на Рождество / Для всей братии голодной». Перевод З. Венгеровой.
С. 234. «Песнь о Гайавате» — поэма Г. Лонгфелло.
С. 234. ...ни гласа, ни послушания. — «Не бе гласа, ни послушания», церковнославянский текст Третьей книги Царств (гл. 18, ст. 26).
С. 234. Как тебе нравится матч на первенство мира? — Матч на первенство мира по шахматам между чемпионом мира М. Ботвинником и победителем соревнования претендентов Д. Бронштейном проходил с 15 марта по 11 мая 1951 г. в Москве. Матч завершился вничью, и по регламенту Ботвинник сохранил чемпионское звание.
С. 235. ...слепить статую Судьбы по этой модели... — См. рисунок на с. 29 вклейки.
С. 235. «Семь цветов радуги» — Немцов В. Семь цветов радуги. — М.: Мол. гвардия, 1950.
С. 235. «Королевство кривых зеркал» — Губарев В. Королевство кривых зеркал. — М.: Мол. гвардия, 1951.
С. 236. ...испробовал «горячей картошки»... — То есть столкнулся с трудностями, подвергся испытаниям. Hot potatoes — английская идиома, означающая неприятный вопрос, дело, от которого трудно избавиться.
С. 236. «Народная революция в Китае» — Никифоров В., Эренбург Г., Юрьев М. Народная революция в Китае. Очерк истории борьбы и победы китайского народа. — М.: Госполитиздат, 1950.
С. 237. ...«Устройство Вселенной» некоего Гурвича... — Возможно — Гурев Г. Системы мира. От древнейших времен до наших дней. — М.: Моск. рабочий, 1950; его же: Что такое Вселенная. — М.–Л.: Гостехиздат, 1950.
С. 237. ...«Еще одна победа» одного американца — Уивера... — Уивер Дж. Пиррова победа. — М.: Изд-во иностр. лит., 1950 (на дополнительном титульном листе: Weaver John, Another such victory).
С. 239. Аркадий — брату, октябрь 1952... — Датировка составителей.
С. 239. Бэмби — «Бэмби» — сказочная повесть Ф. Зальтена, в 1942 г. по ней У. Диснеем поставлен одноименный мультфильм.
С. 239. Помнишь, у Куприна в «Гамбринусе» Сашка говорит: «Что поделаешь, мы, евреи, любим родственников». — Цитата из главки 5 рассказа: «Что ж, мы, евреи, такой народ... мы любим родственников».
С. 239, 243. «Берег Горячих Туманов», ОГТ (Остров Горячих Туманов) — вероятно восхождение к топониму из романа А. Богданова «Красная звезда»: «На Венере по несомненным признакам установлено присутствие у самой поверхности колоссальных залежей радиирующих веществ. На одном острове, расположенном среди главного океана Венеры и носившем у марсиан название «Остров Горячих Бурь» находилась самая богатая руда радиоматерии...»
С. 239. Всегда готов я, братцы, пить ~ Разбавленный! — Переделка песни «Крамбамбули», авторство текста которой иногда приписывается Н. Языкову.
С. 239. «Рождение миров» — Ивановский М., Рождение миров. Очерк современных представлений о возникновении и развитии солнечной системы. — Л.: Мол. гвардия, 1951.
С. 240. Одна из них — о традициях британского флота... — Сборник «Sea Warfare».
С. 240. А вот другая, «Stalky & Co» — чудесная вещица. Прочитал ее трижды, теперь перевожу, к Новому году думаю закончить. — Kipling J. R. Stalky and Co / Collection of British Authors. — Leipzig: Bernard Tauschnitz, 1899. Книга находится в библиотеке внука АНС Ивана Стругацкого. В архиве АНС сохранились пять глав перевода из девяти, составляющих данное сокращенное издание повести Киплинга. Цитаты из перевода весьма часты в переписке и в произведениях АБС. Главный герой повести, Сталки, воплотился в персонаж ПНО и даже стал нарицательным. Популярности его способствовал одноименный кинофильм А. Тарковского по сценарию АБС.
С. 240. «Сын Тарзана» — повесть Э. Берроуза.
С. 240. Но здесь я боюсь пойти по дорожке незабвенного кадета Биглера. — Персонаж «Похождений бравого солдата Швейка» Я. Гашека. Соответствующая цитата: «Его литературные опыты начинались многообещающими заглавиями, и в них, как в зеркале, отражался милитаризм той эпохи. Но темы еще не были разработаны, на четвертушках бумаги значились только наименования будущих трудов» (ч. 3, гл. 1). Перевод П. Богатырёва.
С. 241. «Поджигатели», «Заговорщики» — романы Н. Шпанова.
С. 241. «Георгий Саакадзе» — один из вариантов заглавия романа А. Антоновской «Великий Моурави».
С. 241. ...ничего, ничего, молчание. — Н. Гоголь, «Записки сумасшедшего».
С. 241. Аркадий — брату, 10 ноября 1952... — Датировка составителей.
С. 241. Аркадий — брату, начало декабря 1952... — Датировка составителей.
С. 241. Природа этого бедствия, я намекну тебе, описана в «Звездных кораблях», — то место, где один профессор был на борту корабля где-то в Южных морях. — Цунами, вызванное подводным землетрясением; см. гл. 1 повести И. Ефремова.
С. 242. «И горькая улыбка искривила его бледные губы» — помимо того, что это литературный штамп, это еще и почти точная цитата из романа Ф. Стендаля «Красное и черное»: «...и вскоре горькая усмешка искривила его губы» (ч. 1, гл. 9). Перевод С. Боброва и М. Богословской.
С. 242. ...лоуавоу... — БНС, 13.04.2011: Это АН надо мной издевается. Я написал ему о коренных жителях Камчатки — луораветланах, и он по этому поводу хихикает. Сост.: Луораветланы (луораветлане), или чукчи,— коренной народ крайнего северо-востока Азии.
С. 242. Никаких вин, никаких креветок, никаких гейзеров, эйзеров, но много Рабиновичей... — Аллюзия на «Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова: «Айсберги! — говорил Митрич насмешливо. — Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи» (ч. 2, гл. 13).
С. 243. ...прочитай «Тетрадь, найденную в Сунчоне» Романа Кима. — Ким Р. Тетрадь, найденная в Сунчоне. — М.: Сов. писатель, 1951.
С. 244. ...а также все, что понадобится впредь... — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок», ч. 2, гл. 19.
С. 244. о «сеянии разумного, доброго, вечного». — Н. Некрасов, «Сеятелям».
С. 244. Почему твой этот Борис Громов избрал для исследования г... такое место, как Петергофские озера? Мало других луж, что ли? — Сост.: В ЗМЛДКС про экскременты — не оттуда ли? — БНС, 29.03.2006: Да, оттуда. Имеется в виду мой школьный друг Боря Громов (биолог) и его странное увлечение.
С. 244. «Джойнт» — международная еврейская организация, созданная для оказания помощи евреям в других странах. Советская пресса в то время утверждала, что организация проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую, террористическую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в том числе и в Советском Союзе, и причастна к «Делу врачей» — см. примечание к «Врач-убийца», с. XXX.
С. 245. ...напалм — это не просто конденсированный бензин, а NaPAlMg + высокооктановая, под большим давлением добавленная нефть. — Шутка АНС — слитное написание символов химических элементов образует слово «напалм».
С. 246. Читаю сейчас «American Notes» Диккенса... — Dickens Ch. American Notes. — [М.]: Foreign Languages Publishing House, 1950.
С. 246. «Трое в лодке» — «Трое в одной лодке, не считая собаки» Дж. К. Джерома.
С. 247. ...твоя «Отелло, мавр венецианский»... — «Отелло» — песня А. Охрименко, С. Кристи, В. Шрейберга.
С. 247. Неделю назад была прекрасная погода, и я видел самое, пожалуй, красивое зрелище в моей жизни. Схематически можно изобразить так: [рисунок] — см. рисунок на с. 30 вклейки.
С. 247. ...вчера я был занят разными делишками, связанными с моим пребыванием в окружной комиссии... — 22 февраля 1953 г. состоялись выборы в местные Советы депутатов трудящихся.
С. 247. ...мои карманы открыты, но напрасно жадная ручка шарила бы в них — почет Торричелли! — Ироническое употребление термина «торричеллиева пустота».
С. 248. «Отец, устами меня поздравляющий, но с сомнением на мое окончание взирающий, так сказал...» («Гензи моногатари» Мурасаки Сикибу, пер. Конрада.) — В переводе Н. Конрада четырех глав «Гэндзи», опубликованных до войны, этой фразы нет. Возможно, фраза фигурировала в лекциях Конрада в ВИИЯ. Или он знакомил студентов со своим дальнейшим переводом «Гэндзи», или на примере страниц «Гэндзи» давал методику и технику перевода японской классики.
С. 248. «Каждый умирает по-своему» — заглавие восходит к роману Г. Фаллады «Каждый умирает в одиночку».
С. 249. «Далеко от Москвы» — роман В. Ажаева.
С. 249. «Опасный поворот» — пьеса Дж. Б. Пристли.
С. 249. «Тележка с яблоками» (...) «An apple chart» — «The Apple Cart» — пьеса Б. Шоу.
С. 250. ...в духе одной замечательной вещи Цвейга... — Возможно, «Двадцать четыре часа из жизни женщины».
С. 251. ...книгу Аллена «Атомный империализм»... — Аллен Дж. Атомный империализм. — М.: Изд-во иностр. лит., 1952.
С. 251, 256. «Ярмарка тщеславия» — роман У. Теккерея.
С. 251. ...«Тайны нефти» и «Мир больших молекул». — Брод И., Еременко Н. Тайны нефти. — М.: Госкультпросветиздат, 1952; Розен Б. В мире больших молекул. — М.: Госкультпросветиздат, 1952.
С. 251. Аркадий — брату, 12 апреля 1953... — Датировка составителей.
С. 251. Privatim et seriatim — оборот трижды процитирован в «Stalky & Co» Р. Киплинга.
С. 252. ЭКЛ–34 — приемник ЭКЛ–34 (с экранированными лампами, завода им. Козицкого, любительский, выпуска 1934 г.).
С. 252. «Потрясатель Вселенной» — прозвище Чингисхана.
С. 252. Там пьяный заяц ~ А мы за столом. — Строки припева народной песни с первым куплетом: «Люблю я чудные долины, / Люблю я голубой простор! / Люблю сидеть у озера с любимой / И слушать птичий разговор».
С. 253. Бекки Шарп — персонаж «Ярмарки тщеславия» У. Теккерея.
С. 254. Посылаю тебе свою фотографию. — См. с. 20 вклейки.
С. 256. ...«Очерки о Вселенной» Воронцова-Вельяминова. — Воронцов-Вельяминов Б. Очерки о Вселенной. — М.: Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1951.
С. 256. ...книжка для детей О. Лепешинской... — Вероятно, Лепешинская О. У истоков жизни / Лит. запись В. Елагина. — М.–Л.: Детгиз, 1952, 1953.
С. 257. ...«Что такое математика» и как с ней... — Курант Р., Роббинс Г. Что такое математика. Элементарный очерк идей и методов. — М.–Л.: Гостехиздат, 1947. Обыгран фразеологизм «Что такое не везет и как с ним бороться?».
С. 257. «Основные представления современной физики» — Иоффе А. Основные представления современной физики. — Л.–М.: Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1949.
С. 257. В журнале «Знамя» печатается повесть «Летающие блюдца». — Вольф Ф. Летающие блюдца // Знамя (М.). — 1953. — №№ 3–7.
С. 259. Паганель, д'Артаньян — персонажи книг Ж. Верна и А. Дюма-отца.
С. 259. «Blood on Lake Louisa» — детектив Б. Кендрика (B. Kendrick).
С. 260. Ганди поехал в Данди, а Данди — это голова. — Приблизительная цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок» (ч. 2, гл. 23).
С. 261. «В стране далекой юга» — зачин популярной песни «Джон Грей» (слова, вероятно, К. Подревского, музыка М. Блантера).
С. 261. Нелли, Рита — персонажи песни «Джон Грей», см. предыдущее примечание.
С. 262. «В Кэйптаунском порту» — песня с первоначальным авторским заглавием «Жанетта». Написана П. Гандельманом на мотив фокстрота Ш. Секунды «Bei Mir Bistu Shein».
С. 262. Шумим, братцы. — Приблизительная цитата из комедии А. Грибоедова «Горе от ума» (действ. 4, явл. 4).
С. 262. m = ec2 — БНС, 5.12.2007: Явная описка.
С. 263. ...«случай, описываемый Вами, не характерен для всей армии в целом». — Ср. в ХС: «И какое же это было горькое разочарование, когда «Суворовский натиск», дай бог ему здоровья, завернул мне мою рукопись под вежливым предлогом, что «Случай в карауле» не является типичным для нашей армии! Святые слова».
С. 263. ...сражаются с начальством и подчиненными и сами бывают сражаемы... — Восходит к «Истории одного города» М. Салтыкова-Щедрина: «...не столько сражался, сколько был сражаем» (глава «Эпоха увольнения от войн»).
С. 263. Я имею в виду большое фото, а то, что с «Руматой»... — См. с. 19 вклейки. На обороте фото имеется надпись БНС: «Таким мог бы быть Румата, если вместо плавок привесить этакий половичок с бахромой и в руки всунуть длинный кривой крисс».
С. 264. «В стране поверженных» — Панферов Ф. В стране поверженных. — [Свердловск]: Свердл. кн. изд-во, 1953.
С. 264. «Остров разочарования» — Лагин Л. Остров разочарования. — [М.:] Мол. гвардия, 1951, 1953.
С. 264. «Звезда» — к/ф 1949 г., вышел в прокат в 1953-м, реж. А. Иванов.
С. 264. «Ярость» — амер. к/ф 1936 г., реж. Ф. Ланг.
С. 266. «Черный легион» — амер. к/ф 1937 г., реж. А. Майо.
С. 266. «Анна Пролетарка» — чехословацк. к/ф 1953 г., реж. К. Стеклы.
С. 266. «Дан приказ: ему — на запад...» — зачин песни «Прощанье», слова М. Исаковского, музыка Дм. Покрасса.
С. 266. «Что вы горько так плачете, бедная девочка...» — Точнее, «Что Вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка...». Зачин песни А. Вертинского «Кокаинеточка». Слова В. Агатова.
С. 266. Нас десять, всего только десять ~ Но раньше нас надо найти. — Использовано в ПП.
С. 267. Ночь повисла, черная как злоба ~ Лучше смерть, чем жажда, лучше ад! — БНС, 26.04.2010: Не исключено, что это — моя песенка, навеянная, однако, песенками Лесюиса. Никаких деталей не помню. Даже самого Лесюиса помню плохо. Помню только, что это был настоящий «мачо», — впрочем, термина такого тогда не существовало. А какой существовал — опять же не помню. («Душераздирающее зрелище».)
С. 267. ...песенку об Одессе-маме («На кораблях погасли все огни...»)... — Песня «Одесса-мама», слова и музыка Б. Смоленского и Е. Аграновича.
С. 271. ...станцевал качучу... — Реминисценция «Желания быть испанцем» Козьмы Пруткова.
С. 271. «Было бы непростительным преувеличением... сказать, что м<исте>р Мообс встретил пули эсэсовца грудью. Он встретил их совсем другим местом». — Точная цитата из романа Л. Лагина: «Было бы непростительным преувеличением даже для самого благожелательного некролога, если бы в нем было сказано, что Джон Бойнтон Мообс грудью встретил смерть от эсэсовского автомата. Он встретил ее совсем другой частью тела» (ч. 3, гл. 23).
С. 271. «Дождик» — песня фривольного содержания, популярная в армии тех лет.
С. 272. «The ships storming Castle» — к/ф 1953 г. «Корабли штурмуют бастионы», реж. М. Ромм.
С. 272. «Будущеё за нас» — Картер Г. Будущее за нас. — М.: Изд-во иностр. лит., 1952. Написание «Будущеё» — обыкновенная в переписке АБС шутка.
С. 272. «Морская душа» — Соболев Л. Морская душа. — М., 1942.
С. 272. «Лучшие сценарии советского кино» — Избранные сценарии советского кино. Т. 6. — М.: Госкиноиздат, 1950.
С. 273. ...«Власть без славы» Харди... — Харди Ф. Власть без славы. — М.: Изд-во иностр. лит., 1952.
С. 273. Бедное маленькое животное! — Восходит к «Сталки и компания» Р. Киплинга.
С. 273. Pomposo ego — в «Сталки и компания» Киплинга: «Pomposo Stinkadore» и «Pomponius Ego». Первое расшифровывается обычно как контаминация Pomponius Ego и Bombastes Furioso (персонаж оперы-бурлеска, пародирующей «Orlando furioso» — «Неистового Роланда» Л. Ариосто). Второе — персонаж «Handley Cross» Р. Сертиса (этот роман широко использован Киплингом в «Сталки»).
С. 273. Little things please little minds — цитата из «Сталки и компания».
С. 273. ...«Великий Двурог» Сергея Боброва. — Бобров С. Волшебный двурог, или Правдивая история небывалых приключений нашего отважного друга Ильи Алексеевича Камова в неведомой стране, где правят: Догадка, Усидчивость, Находчивость, Терпение, Остроумие и Трудолюбие, и которая в то же время есть пресветлое царство веселого, но совершенно таинственного существа, чье имя очень похоже на название этой удивительной книжки, которую надлежит читать не торопясь. — М.: Детгиз, 1949.
С. 274. Океан шумит угрюмо ~ Чтоб вас дьявол обо... — Строки песни «Океан ворчит угрюмо» («Джон Кровавое Яйцо»). Ее авторство АНС приписывал своему однокурснику Е. Батманову.
С. 274. ...даже ежу становится ясно... — Цитата из стихотворения В. Маяковского «Сказка о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который тонкий», 1: «Ясно даже и ежу — / Этот Петя был буржуй».
С. 275. С одесского кичмана, с Тургенева романа ~ стишок... Как свежи ~ истерлись у в порошок... ...А я хожу вздыхаю ~ совсем немолодой... — Пародия А. Архангельского на Л. Утёсова. В основе — исполнявшаяся Утёсовым песня «С одесского кичмана», стихотворение в прозе И. Тургенева «Как хороши, как свежи были розы...», а также стихотворение И. Мятлева «Розы».
С. 276. ...печную трубу, в кою Петька Тревогин и наср..., с риском для жизни забравшись на трехметровую вышину. — Эпизод использован в БМС.
С. 276. «Старенький коломенский разбитый патефон» — строка песни «Днем и ночью» из репертуара Л. Утёсова (слова В. Дыховичного и М. Слободского, музыка Н. Богословского).
С. 278. ...Фесенков и Рожковский — о звездных цепочках в волокнах газовых тум<аннос>тей. ~ Статья об аберрации света звезд. — Фесенков В., Рожковский Д. Об энергетическом излучении волокон туманностей и о тесных звездных дорожках, с ними связанных // Астрономический журнал (М.). — 1954. — Т. 31. — Вып. 1; Идлис Г. К вопросу об аберрации света. Там же.
С. 278. «повернуть вспять колесо науки» — перефразировка выражения из «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса «повернуть назад колесо истории», которое И. Сталин цитировал в форме «повернуть вспять колесо истории».
С. 279. «А в ненастные дни...» — Строка эпиграфа к первой главе «Пиковой дамы» А. Пушкина.
С. 279. «Цветет матмех под грохот дней...» — перефразировка из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»: «Цветет урюк под грохот дней...» (ч. 3, гл. 28).
С. 279. Песенку, сочиненную специально для обозрения, — поет весь фак<ультет>. — См. на с. 146 «В окна сонные...».
С. 280. Борис — брату, 6 сентября 1954... — Датировка составителей.
С. 280. Ананасы в шампанском — стихотворение И. Северянина.
С. 280. Теперь я знаю, как пишут труды и с какой стороны у бутерброда масло. — Ср. в ПНВС: «Достоверно знающие, с какой стороны у бутерброда масло».
С. 280. Сейчас мне хотелось бы знать, что ты думаешь о заметке, которую я тебе переправляю с этим письмом. — Конкурс на лучший научно-фантастический рассказ // Лит. газета (М.). — 1954. — 8 мая. Заметка сообщает о проведении конкурса журналом «Техника — молодежи»: «Рассказы должны раскрывать перспективы развития науки и техники, движение вперед смелой творческой мысли, показывать романтику научно-технического творчества и образы борцов за прогресс и процветание передовой науки». Срок конкурса ограничен 1 января 1955 г. Сообщается, что лучшие рассказы будут премированы и опубликованы.
С. 280. ...опубликован научно-фантастич<еский> рассказ «Волшебный коралл»... — Новосельцев Ю. Коралл быстрорастущий // Техника — молодежи (М.). — 1954. — № 8.
С. 280. ...о твоих последних похождениях в роли героев Диковского. — Имеются в виду рассказы С. Диковского о пограничниках, объединенные в цикл «Приключения катера “Смелый”». С июля по ноябрь 1954 г. АНС служил переводчиком 172-го отдельного радиопеленгаторного центра «ОСНАЗ». Переводить приходилось допросы команд перехваченных пограничниками японских рыболовецких судов, что позднее было описано в ХС.
С. 280. «И кое-что еще и кое-что другое, и кое-что еще, о чем не говорят» — рефрен дворовой песни («...о чем не говорят, чего не учат в школе»).
С. 281. А как тебе сообщение и обращение японских метеорологов? Ох, мать вашу, играете — доиграетесь! — По всей видимости, запись имеет отношение к последствиям испытания Соединенными Штатами термоядерного оружия на атолле Бикини (Маршалловы острова) 1 марта 1954 г. Позднее Л. Петровым и АНС на эту тему был написан памфлет «Пепел Бикини».
С. 281. ИНИ — Институт научной информации — первоначальное название Всесоюзного института научной и технической информации (ВИНИТИ).
С. 282. Борис — брату, 10 апреля 1956... — Датировка составителей. Текст — приписка БНС в конце письма Л. Петрова к АНС от 5.04.56.
С. 282. Отец российской демократии — реминисценция «Двенадцати стульев» И. Ильфа и Е. Петрова.
С. 282. Аркадий — брату, апрель–май 1956... — Датировка составителей.
С. 283. Борис — брату, май 1956... — Датировка составителей.
С. 283. ...исключил его из числа концессионеров. — Отсылка к роману И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».
С. 283, 290. Экзамен ужасен...; ...готовился к экзамену по специальности. — Речь об экзаменах в аспирантуре.
С. 283. ...всяким сортом... — БНС, 8.03.2011: В те времена имела хождение песенка, исполняемая с акцентом: «На широкой улице музыка игрался, всяким сортом барышень по улице шлялся».
С. 284. «Наши сети притащили мертвеца» — цитата из стихотворения А. Пушкина «Утопленник».
С. 286. Фи донк — Fi donc! — Фу! Позор! (франц.)
С. 286. Тут кончаю, страшно перечесть... Что я, собственно, могу еще вам... э-э-э... так сказать, сообщить?.. — Контаминация строк письма Татьяны к Онегину из романа А. Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 3, стрф. 31) и фразы из роли А. Райкина в к/ф «Мы с вами где-то встречались».
С. 286. ...прилагаю при сем списочек монет по годам. — См. примечание к с. 336.
С. 286. Борис — брату, 28 июля 1956... — Датировка составителей.
С. 287. ...взгляд и нечто... — Цитата из комедии А. Грибоедова «Горе от ума».
С. 287. Импрешнз — impressions — впечатления (англ.).
С. 287. Гриффин, миссис Холл — персонажи романа «Человек-невидимка».
С. 287. «Умбракул, испещренный звездами» — цитата из повести М. Горького «В людях»: «Умбракул, распещренный звездами, значит удобное сообщение с небом, которое имеют они освобождением себя от профанов и пороков» (ч. 5).
С. 288. «Как аргонавты в старину» — рассказ Джека Лондона и одноименная песня из него.
С. 288. «Капитаны» — стихотворение Н. Гумилева.
С. 288. P<ost> T<extum> — АБС использовали это сокращение, поскольку на клавиатуре пишущих машинок не было латиницы. Но в рукописных письмах употребляли обыкновенное «P. S.».
С. 289. Борис — брату, август 1956... — Датировка составителей.
С. 290. Аркадий — брату, сентябрь 1956... — Датировка составителей.
С. 290. Борис — брату, январь 1957... — Датировка составителей.
С. 290. В институте Беркли открыли антипротон. — Антипротон открыт в 1955 г. в Калифорнийском университете в Беркли.
С. 290. Белковая масса, «существенным моментом бытия которой являлся обмен веществ», живет, вероятно, и по сей день. — Ф. Энгельс, «Диалектика природы»: «Жизнь есть способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой, причем с прекращением этого обмена веществ прекращается и жизнь, что приводит к разложению белка».
С. 290. ...академик Фок «Теория пространства, времени и тяготения». — Фок В. Теория пространства, времени и тяготения. — М.: Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1955.
С. 290. «...я танцую на шкуре Шер-Хана, / Но тяжесть на сердце моем...» — «Песнь Маугли, которую он пел на скале совета, когда плясал на шкуре Шер-Хана» из «Книги Джунглей» Р. Киплинга («Я пляшу на шкуре (...)»). Перевод С. Займовского.
С. 291. Мы с Луконом перевели еще несколько рассказов Джекобса. ~ (тут пока есть только один твой перевод, но я на днях займусь). — БНС, 10.07.2012: Помню очень мало. Два томика Джекобса (английское издание 10-х годов) мы с АНом купили в букинистическом на Литейном проспекте (там же я примерно тогда же купил для АНа «Сталки»). Что АН переводил рассказы оттуда, не помню, но вполне допускаю. А вот при чем здесь Виконт?!! Чудеса! Никогда не поверил бы, если бы не письма. Я помню твердо только собственную работу: «Обезьянья лапка», «Пропавший корабль», «Черный кот»... Куда потом делись переводы — представления не имею. Давал кому-то читать и забыл получить обратно? Сост.: Оригинальные заглавия названных рассказов У. Джекобса: «The Monkey's Paw», «The Lost Ship», «A Black Affair».
С. 291, 308. «Пропавший корабль» — БНС, 10.07.2012: «Пропавший корабль» — рассказ Джекобса. Классическая история с открытой концовкой. Там пропадает некий корабль со всем экипажем. Где, как, почему — неизвестно. И вот спустя лет 10–15 в городок возвращается один из матросов. Он бледен, утомлен, молчалив, ничего не рассказывает, неохотно ест и пьет в окружении помирающих от любопытства соседей, а потом приносит свои извинения и уходит к себе — спать. А утром выясняется, что он мертв, — умер во сне. Всё.
С. 292. «Риманова геометрия и тензорный анализ» — Рашевский П. Риманова геометрия и тензорный анализ. М.: Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1953.
С. 292. Тензор кривизны Римана—Кристоффеля — упомянут в СБТ.
С. 292. Гуд бейцам — БНС, 10.07.2012: Тогда почему-то было в ходу выражение «бейцы». Кажется, это были «яйца» на идиш. Смешно дураку, что нос набоку...
С. 292. Казанцев, «Полярная мечта» — Казанцев А. Полярная мечта (Мол «Северный»). — М.: Мол. гвардия, 1956.
С. 293. «Туманность Андромеды» — Ефремов И. Туманность Андромеды // Техника — молодежи (М.). — 1957. — №№ 1–6, 8, 9, 11.
С. 293. Год ноуз — God knows — бог знает (англ.).
С. 293. А как рассказ о «механических астронавтах»? (...) читал последний номер «Тех<ники —> молодежи»? — [Б. а.] Гость из космоса. Необыкновенная история наших дней // Техника — молодежи (М.). — 1957. — №№ 1–3.
С. 293. Эмпириокритицизм — разновидность субъективного идеализма, известная главным образом из-за заглавия книги В. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».
С. 294. «Слегка задержался с ответом ввиду перегруженности работой...» — Цитата из статьи И. Сталина «Товарищу А. Холопову»: «Опоздал немного с ответом ввиду перегруженности работой».
С. 294, 323. Трали-вали семь пружин — использовано в ПXXIIВ: «Высаживаемся, исследуем, трали-вали семь пружин, как говорит мой дед».
С. 294. ...открывает тайну Белых гор... — Сост.: Возможна ли отсылка к рассказу Н. Готорна «Великий карбункул (Тайна Белых гор)»? БНС, 10.07.2012: Совершенно не помню. Но Готорна не читал точно.
С. 294. «лучше умереть на Венере, чем жить на диване» — перефразировка крылатых слов Д. Ибаррури «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» (речь в Париже 3 сентября 1936 г.).
С. 294. «За тех, кто дерзает, кто хочет, кто ищет, кому опротивели страны отцов» — Н. Гумилев, «Капитаны», 2: «И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет, / Кому опостылели страны отцов...»
С. 294. Завтра я иду слушать доклад Н. А. Козырева «Причинная или несимметричная механика». — Идеи и термины Н. Козырева были использованы АБС в нескольких произведениях, в частности — ЗЭ, ЧП, СБП.
С. 294. Ведь верно, ведь правильно? — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок», ч. 3, гл. 26.
С. 295. «Несчастный случай» читал? В последнем номере «Инлит»? — Мастерс Д. Несчастный случай // Иностр. лит. (М.). — 1957. — №№ 4–6.
С. 295. ...«Астронавты» Лема (она же «Der Planet des Todes»)... — Лем С. Астронавты. — М.: Мол. гвардия, 1957. В немецком переводе «Астронавты» были озаглавлены «Der Planet des Todes» (1954).
С. 295. ...«Жюль Верн» Борисова... — Борисов Л. Жюль Верн. — Л.: Детгиз, 1955.
С. 295. Ты прости меня, родная... — От «Не брани меня, родная» — зачин одноименного романса. Слова А. Разоренова, музыка А. Дюбюк.
С. 296. ...личность, как известно, жалкая и ничтожная... — Слова Паниковского из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок».
С. 297. «Кауза экуата эффектум» — Aequat causa effectum — причина равносильна следствию (лат.).
С. 298. Как-никак речь идет о 45 000 руб. ноль-ноль коп.! — По-прежнему речь о дореформенных деньгах. См. примечание к рассказу «Случай в карауле».
С. 298. ...губернатор острова Борнео? — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок», ч. 1, гл. 1.
С. 298. Пусть отдохнет и потихоньку возьмется за писание. Опыт у нее громаднейший, оставлять его втуне никак нельзя. — БНС, 5.04.2006: Скорее всего, речь идет о методиках преподавания русского языка. Мама их писала весь остаток жизни, и все пропало втуне. По нашей, АБС, в частности, вине.
С. 299. Все приведенные выше данные взяты у Куликовского, «Справочник астронома-любителя», 1949 г. — Куликовский П. Справочник астронома-любителя. — М.–Л.: Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1949.
С. 300. ...и прочая малоизвестная сволочь. — «...и прочая сволочь» — фразеологический оборот XIX века.
С. 300. «Труды Первого Космогонического Совещания», 1951 г. — Труды первого совещания по вопросам космогонии: 16–19 апреля 1951 г. — М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1951.
С. 300. «Современные представления о Вселенной», Фесенков, 1949 г. — Фесенков В. Современные представления о Вселенной. — М.–Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1949.
С. 302. Они сосчитали, что жить им осталось лишь несколько часов, плюнули на все и пошли к месту взрыва, где провели наблюдения, ранее, естественно, никому не доступные, после чего и скончались через сутки. Какие ребята! — Ср. в ПНА сцену исследования Юпитера бомбозондами.
С. 302. Борис — брату, август 1957... — Датировка составителей.
С. 302. Борис — брату, август–сентябрь 1957... — Датировка составителей.
С. 302. ...есть такие чудовищные ракушки-моллюски — букциниды. — Букциниды или трубачевые — семейство брюхоногих моллюсков, Buccinidae.
С. 303. ...двухтомник Беляева и двухтомник Уэллса. — Беляев А. Избранные научно-фантастические произведения: В 2 т. — М.: Мол. гвардия, 1956; Уэллс Г. Избранное: В 2 т. — М.: Гослитиздат, 1956.
С. 303. ...«Иней на пальмах» и «Прохождение Немезиды»... — Гуревич Г. Иней на пальмах // Знание — сила (М.). — 1951. — №№ 7, 8, 9–11; то же: М.: Трудрезервиздат, 1954; Гуревич Г. Прохождение Немезиды // Юный техник (М.). — 1957. — №№ 5, 6, 8, 9, 11.
С. 303. «темна вода» — «Темна вода во облацех» — церковнославянский текст Псалтири (псалом 17, ст. 12).
С. 303. ...курс Ландау и Лифшиц «Статистическая физика»... — Ландау Л., Лифшиц Е. Статистическая физика. Часть 1. — М.–Л.: ГИИТЛ, 1951.
С. 304. Я изложил там идею «Сокровища Последнего Роджера» по «4-му царству» с букцинидами вместо красной пленки... — В «Четвертом царстве» АНС «красная пленка» — некое высокоэнергетическое псевдоживое образование, опасное для человека. Как указывает БНС в письме от августа–сентября, букциниды смертельно опасны для ныряльщиков. Вероятно, антураж для запланированной повести подбирался именно по этому признаку.
С. 304. С «Дачным происшествием» нас обогнали — см. «Пионер» № 9. — Полещук А. Звездный человек // Пионер (М.). — 1957. — №№ 9–12.
С. 304. «Планетный гость» — Мартынов Г. Каллисто [Сокр. вариант] // Юность (М.). — 1957. — №№ 9, 10.
С. 304. Издали отдельно «Астронавты», «Аргонавты Вселенной» — Лем С. Астронавты. — М.: Мол. гвардия, 1957; Владко В. Аргонавты Вселенной. — М.: Трудрезервиздат, 1957.
С. 304. ...до изумления... — Оборот, характерный для романа А. Н. Толстого «Петр Первый».
С. 304. ...высказывание одного из крупнейших наших литературоведов А. Аникста о «Тихом американце», книге несомненно оригинальной и замечательной: «“Тихий американец” ~ сочетание столь разнородных элементов». — Послесловие А. Аникста «Грэм Грин и его роман “Тихий американец”» к следующему изданию «Тихого американца»: М.: Изд-во иностр. лит., 1956.
С. 305. ...смелому, смелому и еще раз смелому... — Цитата из речи Ж. Дантона в Законодательной Ассамблее 3 сентября 1792 г.: «Чтобы победить врага, нам нужна смелость, смелость и еще раз смелость — и Франция будет спасена!» Фраза Дантона была не раз использована классиками марксизма-ленинизма. Например, Ф. Энгельс, «Революция и контрреволюция в Германии»; И. Сталин, «Анархизм или социализм?».
С. 307. Все это слишком прозрачно — Лукнин, Стронский. — То есть «Луконин», «Ставиский». Борис Яковлевич Ставиский — историк, археолог, начальник экспедиции в Пенджикенте.
С. 307. ...не выше «Трех цветов радуги». — Точнее, «Семь цветов радуги», роман В. Немцова.
С. 308. «Пропавший корабль» — БНС, 10.07.2012: «Пропавший корабль» — рассказ Джекобса. Классическая история с открытой концовкой. Там пропадает некий корабль со всем экипажем. Где, как, почему — неизвестно. И вот спустя лет 10–15 в городок возвращается один из матросов. Он бледен, утомлен, молчалив, ничего не рассказывает, неохотно ест и пьет в окружении помирающих от любопытства соседей, а потом приносит свои извинения и уходит к себе — спать. А утром выясняется, что он мертв, — умер во сне. Всё.
С. 309. «древнеримские греки» — цитата из повести А. Куприна «Поединок», гл. 14.
С. 309. Аркадий — брату, 24 октября 1957... — Датировка составителей.
С. 309. «Поздно, поздно!» — кричал Вольф. Пена и кровь текли по его подбородку. — Цитата из романа А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» (гл. 74).
С. 310. ...понимайте-ли... — Рефрен из миниатюры А. Райкина.
С. 310. Трох-тибидох-тибидох... — «Трах-тибидох-тах-тах» — заклинание из к/ф 1956 г. реж. Г. Казанского «Старик Хоттабыч».
С. 311. ...ефремовское выражение: «Жизнь — это борьба с энтропией»... — См. гл. 6 романа «Туманность Андромеды».
С. 311. «Остров Погибших Кораблей» — роман А. Беляева.
С. 311. ...где-то возле Дня Конституции. — Т. е. 5 декабря.
С. 312. Порабрт — пора! — Популярное у АБС сокращение слов «пора, брат, пора!» из стихотворения А. Пушкина «Узник».
Аркадий Стругацкий. Рабочие записи, сентябрь 1953
Страница из папки «Творения юношеских лет» с планом работы на ближайшие месяцы 1953 г.
Публикуется впервые.
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957
Книжка включает в себя выписки из книг, тригонометрические формулы и заметки о службе в ПВО, перечни переведенных для реферативных журналов японских патентов, выходные данные японских изданий, пометки по работе в Гослитиздате, забавные перефразировки, адреса и телефоны знакомых.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 313. Миямото ~ Топеха — Первоначальное распределение переводчиков по следующим изданиям Гослитиздата плана 1958–1959 гг.: Миямото Юрико. Повести. — М.: Гослитиздат, 1958; Ихара Сайкаку. Новеллы. — М.: Гослитиздат, 1959; Куникида Доппо. Избранные рассказы. — М.: Гослитиздат, 1958. Все эти книги редактировал АНС.
С. 313. Домбури батти ~ Блюдо всплыло, всплыло. — Японская песенка, включенная в «Пепел Бикини» Л. Петрова и А. Стругацкого: «Верхом удальства он считал скорчить при всех рожу в спину прижимистому Нарикава, лучшим времяпровождением — распить с приятелями несколько бутылочек сакэ, а затем спеть традиционную песню пьяниц: Домбури батти уйта, уйта! / Йой докуса-но доккой-са!». Слова «Блюдо всплыло, всплыло» — вероятно, попытка перевода первой строки песенки.
С. 313. Маркова Вера Николаевна. «Исикава Такубоку». — Исикава Такубоку. Стихи / Пер. с яп. В. Марковой. — М.: Гослитиздат, 1957.
С. 313. Ионизационный обоз. Перетрум-мо́биле. — Перефразировки терминов «мобилизационный обоз» и «перпетуум мобиле».
С. 313. Былое и дамы ~ В звании сила. — Перефразировки заглавий произведений А. Герцена «Былое и думы», А. Н. Толстого «Хождение по мукам», К. Станиславского «Моя жизнь в искусстве», Ф. Достоевского «Преступление и наказание», А. Чехова «Анна на шее» и афоризма Ф. Бэкона «Знание — сила».
С. 313. Хироси Нома / «Зона пустыни» — В дальнейшем книга переведена АНС. Вышла под заглавием «Зона пустоты».
С. 314. The Betty Smith Case ~ тот, кому Howell сказал об убийстве. — Вероятно, выписки из газетного репортажа о реальном событии 1948 г. в городке Кингс Маунтин (Северная Каролина, США).
С. 314. [Две строки иероглифов из стихотворения Дзюндзо Ватанабэ «Hенависть».] — Стихотворение памяти радиста рыболовецкой шхуны «Счастливый дракон» Айкити Кубояма, скончавшегося от последствий испытаний американской водородной бомбы. Было переведено АНС.
С. 314. Череда, дубовая кора. — См. письмо АНС от 9.02.57.
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1957–1958
Книжка включает в себя выходные данные японских изданий, пометки по работе в Гослитиздате и редактуре СБТ, адреса и телефоны знакомых. Для настоящей публикации отобраны записи, предположительно относящиеся к 1957 г.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 314. «О литературе для детей», ч. 2. — Детгиз 1957. / О творчестве Ефремова М. Лазарев, Л. Успенский. — Лазарев М. О научной фантастике в творчестве И. А. Ефремова: [Доклад на II сессии «Литературно-критических чтений» в Ленинградском доме детской книги. Декабрь 1955 г.] // О литературе для детей: Вып. 2. — Л.: Детгиз, 1957; там же — дополнение к статье М. Лазарева: Успенский Л. Лучшее враг хорошего.
С. 314. И взгляд, и речь барании ~ Коленками назад. — Песенка использована в ПНВС.
С. 314. Топеха, «Доппо». — Будущее издание: Куникида Доппо. Избранные рассказы / Пер. с яп. Т. Топеха. — М.: Гослитиздат, 1958. Редактор А. Стругацкий.
С. 315. «Сумерки» — Будущее издание: Хан Сер Я. Сумерки. — М.: Гослитиздат, 1958. Редактор А. Стругацкий.
С. 315. Расчет по 2-му тому антологии. — Имеется в виду будущее издание: Восточный альманах [выпуск 2]. — М.: Гослитиздат, 1958.
С. 315. «Избранное» Миямото Ю. — Будущее издание: Миямото Юрико. Повести. — М.: Гослитиздат, 1958. Редакторы Т. Редько и А. Стругацкий.
С. 315. «Избранное» Ихара Сайкаку — будущее издание: Ихара Сайкаку. Новеллы. — М.: Гослитиздат, 1959. Редактор А. Стругацкий.
Борис Стругацкий. Школьные записи, 1949–1950
Из записей БНС школьных времен для настоящей публикации выбраны «зарисовки с натуры» — реальные фразы, прозвучавшие в классе БНС в разные периоды обучения, а также записи о государственном устройстве придуманной братьями «Арканарии». И то и другое — из папки «Школьные и институтские материалы БНС».
Публикуются впервые.
С. 316. Перед вами антилопа!.. — Здесь и далее (в примечаниях не отмечено) зачины фривольных стихов детского фольклора.
С. 316. Рано утром на рассвете!.. — К. Чуковский, «Мойдодыр».
С. 316. Утомленное солнце нежно с мо... — Зачин одноименного романса Е. Петерсбурского на слова И. Альвека.
С. 316. «Девушка моей мечты» — название в советском прокате нем. к/ф 1944 г. реж. Г. Якоби «Женщина моих грез».
С. 316. «Никем не любимая» — фокстрот Э. Шобеля.
С. 316. А наутро в каюте нашли... — строка популярной песни «Серая юбка».
С. 316. Чичиков, Коробочка — персонажи поэмы Н. Гоголя «Мертвые души».
С. 316. На далеком севере эскимосы бегали... — зачин одноименной популярной песни на мотив фокстрота Леванта «Девушка играет на мандолине».
С. 316. Зашла я в склад игрушек... — зачин одноименной популярной песни.
С. 316. «Индийская гробница» — герм. к/ф 1938 г., реж. Р. Эйчберг.
С. 316. «Брызги шампанского» — популярное танго.
С. 316. Фролова председателем, Метелицу секретарем! — Сост.: Аналогично — в УНС: «— Кто у нас будет секретарем? — Домарощинера секретарем!» Этот диалог в УНС имеет далекие корни — еще в школе надоели эти бесконечные собрания с выбиранием председателя и секретаря? БНС, 13.07.2007: Это и в самом деле «расхожие» фразы 9–10-го класса. Не исключаю, что именно они сработали в УНС.
С. 316. «О<стро>в Мира» — пьеса Е. Петрова.
С. 316. «Женитьба» — пьеса Н. Гоголя.
С. 316. Чайный домик словно бонбоньерка... — Зачин танго «Чайный домик»; слова В. Агатова, музыка Ю. Хайта.
С. 317. The twilight is sad and cloudy! — Зачин стихотворения Г. Лонгфелло «Twilight».
С. 317. Мне грустно потому, что весело тебе... — Строка стихотворения М. Лермонтова «Отчего».
С. 317. Схема высших органов власти Арканарской республики... — БНС, 13.07.2007: Все это — игра в выдуманную страну. Класс, наверное, 8-й. Название «Арканар» было взято у АНа, он придумал его гораздо раньше. В игре участия не принимал — сидел в Москве. Или в Канске.
С. 317. Ларгомерги — вариация термина «ларгомероги», заимствованного из романа Н. Муханова «Пылающие бездны», в котором так именуется класс властителей Марса.
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1948–1951
Книжка включает в себя адреса и телефоны знакомых, расписание уроков, услышанные фразы, цитаты из художественных произведений, ключевые фразы анекдотов, тексты фокстротов, песни из кинофильмов и оперных арий, выписки из филателистических каталогов. Рукой АНС записаны тексты песен: из рассказа Марка Твена «Punch, Brothers, Punch», «Chattanooga Choo-Choo» Г. Миллера из амер. к/ф «Серенада Солнечной долины», а также «Mr Wu's A Window Cleaner Now» Дж. Формбли. Рукой В. Луконина и на отдельном листке, вложенном в записную книжку, — шутливые «наблюдения» за тараканом.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 320. М-р Джекобс ~ Гаррисон — действующие лица пьесы «Остров Мира» Е. Петрова. «Гаррисон» — ошибочно. У Петрова — Кэтрин Моррисон.
С. 320. Мечта это бесконечность ~ не прерываемая совсем. — БНС, 17.07.2008: Это упражнения БНа в романтической словесности.
С. 320. К вопросу о психофизиологическом действии «пейотля»... — Использовано в «Комментариях к пройденному» БНС.
С. 321. Случай с маркой (?). — Сост.: Случай с маркой в отличие от всех прочих позиций в реферате не упомянут. БНС, 16.08.2008: Все это рассказывала мне моя славная подруга Аня (Анка) Барбашова. У нее родители работали в Институте мозга. Она потом раздобыла для меня статью, которую я здесь конспектирую. О марке в статье действительно ничего нет, увы. Но Анка мне этот случай (со слов родителей, конечно) рассказывала: человек, одурманенный пейотлем, смотрит на спичечный коробок и «видит» город, огромный храм, — а в коробке марка с изображением Исаакиевского собора. (Интересно, что это за марка такая? Не припоминаю!)
С. 321. Л. Л. Васильев... — БНС, 16.08.2008: Господи! Это же Леонид Леонидович Васильев — известнейший наш парапсихолог-исследователь. Мне приходилось потом с ним встречаться, речи его звучали как строчки из самого фантастического романа. Впрочем, за всю свою жизнь (а он начинал еще с Бехтеревым) он так никому и ничего не доказал.
С. 322. Веселая прогулка / Микки-Маус / Кариока / Бимбамбули / Последний летний день... — Все это танцевальная музыка 30–40-х: «Веселая прогулка» — фокстрот А. Цфасмана; «Микки-Маус» — фокстрот Г. Карлтона и Б. Рейсфельда; «Кариока» — румба В. Юманса; «Последний летний день» — фокстрот А. Цфасмана.
С. 322. Знаем мы вас, переводчиков ~ Кореш с протокольной мордой. — БНС, 16.08.2008: Это все — реальные фразы. Кроме «кореша», впрочем.
С. 322. Как красиво! Туман, и ничего не видно!.. — Использовано в СБТ.
С. 322. Тарапедза надо нету — не надо торопиться (русск.-кит.). — Сост.: АНС рассказал? Похоже на аналогичные фразы канского преподавателя Дин Фу-Тана. БНС, 16.08.2008: Конечно, это от АНа.
С. 322. Поэтом ты не можешь быть. — Перефразировка строки Н. Некрасова «Поэтом можешь ты не быть» («Поэт и гражданин»).
С. 322. С<офья> П<авловна> — персонаж комедии А. Грибоедова «Горе от ума».
С. 322. Печорин — персонаж романа М. Лермонтова «Герой нашего времени».
С. 322. ...Находят равновесие в употребл<ении> алкоголя. — Использовано в одном из вариантов СБТ.
С. 322. «Сейчас, только галоши одену». — Использовано в ПИП.
С. 322. Посадил тараканье отродье ~ Упустил сволоча! — Использовано в ПП.
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1950–1951
Книжка включает в себя адреса и телефоны знакомых, список университетской группы БНС, названия учебников, составы фотографических растворов, характеристики главных звезд основных созвездий, переписку на лекциях, ключевые фразы анекдотов, текст «Санта Лючии» в оригинале и в русском переводе, фривольные фольклорные куплеты, наброски стихотворений.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 322. «Исслед<овательские> работы по созд<анию> ракеты ~ «Ракета — спутник Земли». Вып. 1, 8–11, 1949... — Ср. упоминание этой информации в письме АНС от 14.11.50. БНС имел верные источники.
С. 322. Ма-ра раби шах-ре дигор-ай дусти да́ джоб на ми́кони... — БНС, 17.07.2008: Это какая-то пословица-поговорка на фарси. От Виконта. Как переводится, не помню.
С. 322. Гэвэл гэволим омар кэйгэлэс... — «Суета сует, сказал когелет (Екклесиаст)». Книга Екклезиаста, гл. 1, стих 2 (иврит).
С. 322–323. Мах левой ~ сальто / смирно... — Сост.: Это программа выступления по вольным упражнениям. Где? На каких соревнованиях? БНС, 17.07.2008: Не помню. И что-то не помню я, чтобы так небрежно исполнял два сальто подряд. Думаю, это выступление не мое, а кого-то из продвинутых дружков, работавших по первому разряду.
С. 323. Reached — читают «рахит»... — БНС, 26.08.2008: Чей-то рассказ про каких-то грамотеев.
С. 323. Микроскопе — БНС, 26.08.2008: У лектора была странная привычка: некоторые слова из своей лекции он писал на доске и подчеркивал. «Это явление можно наблюдать в сильном микроскопе...» — говорил он и выводил на доске: «микроскопе». Это вызывало у нас неудержимый смех.
С. 323. Гангстёры... — БНС, 26.08.2008: Гангастёры — так это произносил лектор.
С. 323. Das opfer deraptailen... — БНС, 26.08.2008: Это Витя Хавин, кажется, перевел на немецкий Остапову «жертву аборта».
С. 323. Выходите за скобку и подумайте... — Использовано в СБТ. БНС, 26.08.2008: Фраза лектора.
С. 323. Margaritas ante porcos — не мечите жемчуга (бисера) перед свиньями (лат.). Евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 6.
С. 323. Что с ним говорить, если он не может [взять] криволинейный интеграл по простому контуру. — Использовано в СБТ. БНС, 26.08.2008: Шутка.
С. 323. Полные штаны радости. — Использовано в ГО и ХС: «полные штаны удовольствия».
С. 323. Хорошо, что mv2/2... — Использовано в СБТ.
С. 323. Терпение — в рот... — БНС, 26.08.2008: «Сверхтерпение: набрать в рот молока, сесть голым задом на раскаленную плиту и ждать, когда молоко закипит». Такая чушь нам тогда нравилась! Ужас!
С. 323. «...платформа 83 икс (83-х)»... — «Платформа 83-х» — термин из «Краткого курса ВКП(б)», одно из именований «троцкистско-зиновьевского блока» 1927 г. А здесь — рискованная для тех лет шутка о том, как некто произносил термин с иксом вместо родительного падежа «трех».
С. 323. «...развитие за счет внутри». — БНС, 26.08.2008: Фраза лектора.
С. 323. Если бы у меня была жена ~ (надпись на парте). — Использовано в ГЛ.
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1951–1953
Книжка включает в себя адреса и телефоны знакомых, дневниковые записи периода поездки на практику в Алма-Ату, роспись кадров одной из снятых там пленок, таблицу соответствия различных стандартов фотопленок, характеристики планет Солнечной системы, названия учебников, записи по общественным дисциплинам, цитаты из художественных произведений, списки 130-го сонета У. Шекспира в переводе С. Маршака и «Гимна новейшего русского социалиста» Л. Мартова, правила игр в карты, ключевые фразы анекдотов, наброски прозы и стихов. Среди вложений в записную книжку — программка концерта А. Вертинского, упомянутого в письме брату от 22.09.53.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 323. «Кто в Ленинград пробирался болотами» — строка «Застольной Волховского фронта», слова П. Шубина, музыка И. Любана.
С. 323. Персы говорят: «Место еще мокро, а бача уже ушел» — т. е. это было только что. — Использовано в ПП.
С. 323. Кисла курятина!.. — Использовано в ПП. БНС, 2.09.2008: Любимая присловка преподавателя по матанализу.
С. 323. Джа таршёд ва баче нист. — Использовано в ПП. Цитата из ПП: «“Джя таршед ва баче нист”, — говорили они теперь вместо того, чтобы сказать по-русски “только что, недавно”... Просто так, для красоты слога, они это тоже говорили, особенно при девушках. “Место еще мокро, но бача уже ушел”...»
С. 323. Москва (Метрополь — горкассы). Ищем билеты. — БНС, 17.07.2008: Поездка в Алма-Ату, на студенческую практику по астроботанике к Гавриилу Адриановичу Тихову.
С. 324. Я стоял и млел и понимал преступного студента. — БНС, 2.09.2008: Сумасшедшего студента, напавшего на картину с ножом. Было такое, говорят.
С. 324. Кстати, портрет из овса, пшеницы и ячменя — ура И<льфу> и П<етрову>. — «Золотой теленок», ч. 1, гл. 8. Рискованная шутка для 1951 г.
С. 324. Суслов: пьет всю воду. — БНС, 2.09.2008: Астроном, на два курса старше. Тоже проходил там практику.
С. 324. ...лечение туберкулеза — черномяс<ая> куроп<атка>. — Использовано в ОУПА.
С. 324. ...гелиопогреб, гелиожилище; горящий человек в кабинке... — Упомянуто в письме БНС Б. Штерну от 17.07.83: «Профессор Бухман на территории обсерватории построил гелиожилище, гелиопогреб и гигантский зеркальный параболоид для лечения страждущих концентрированными солнечными лучами... однажды этот параболоид самовозгорелся... впрочем, это длинная история...»
С. 325. HO HUM... — БНС, 17.07.2008: Был такой фокстрот — «Хо-хэм». Очень мне нравился, и я сочинил под него этот текст.
С. 325. Standing on the corner ~ All alone. — БНС, 17.07.2008: Популярный у нас тогда слоу-фокс. Записано по слуху с пластинки. Часа три на это потратил, как минимум. Сост.: Слова Э. Пола, музыка Ф. Штейнингера.
С. 325. Sur toutes les quais ~ pour la paix». — БНС, 17.07.2008: «От устья Сены до верфей Марселя, / В полях, в цехах, за окнами квартир — / Повсюду песни борьбы зазвенели, / Смыкаем мы ряды борцов за мир». Чрезвычайно популярная в начале 50-х песня, которую постоянно крутили по радио. Вполне равнодушные к борьбе за мир, мы с наслаждением распевали тогда эту песенку, потому что были неравнодушны к замечательной синкопе — в последней строчке, между «мы» и «ряды». Мы страшно голодали без джаза и охотились за синкопами. (Любыми. Если бы в Гимне были синкопы, мы пели бы Гимн с наслаждением.) Слова песни записал мне в книжечку Витя Хавин, однокурсник-математик, прекрасно знавший французский. Сост.: «Песня французских докеров», слова М. Мерелли, пер. С. Болотина и Т. Сикорской, музыка Ш. Сюлливана.
С. 325. If a body kiss a body ~ Would a body die? — Вариация шотландской народной песни «Comin' Thro' the Rye»: «Gin a body kiss a body — / Need a body cry?» (С шотландского: «gin» = «if».) Известна обработка этой песни Р. Бёрнса: «Coming Through the Rye». Использовано в рассказе «Год тридцать седьмой».
С. 326. Wahlverwandtschaftserscheinung... — Слово присутствует в «Нищете философии» Маркса (гл. 1, § 1) в цитате из «Философии нищеты» Прудона, критикуемого Марксом. Прудон писал по-французски, поэтому, вероятно, это слово появилось лишь в немецком переводе Маркса прудоновской цитаты. Немецкая фраза: «Es sind die beiden elektrischen Pole, die, in Verbindung gesetzt, die Wahlverwandtschaftserscheinung, Austausch genannt, zur Folge haben müssen». Русский перевод: «Это два электрических полюса, соединение которых должно вызывать явление сродства, называемое обменом». Само слово можно перевести как «вызов явления сродства».
С. 326. Тяжелая вода... — Свойства тяжелой воды выписаны по просьбе АНС. См. письма от 10.12.52, 23.02.53, 1.04.53.
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957
Книжка включает в себя адреса и телефоны знакомых, расписание автобусов от проспекта Сталина до Пулкова и обратно, математические и астрономические константы, характеристики астрономических инструментов, выписки из реферативных журналов, смешные фразы лекторов, правила игр в карты, ключевые фразы анекдотов, литературные эпиграммы, пародийные рекламные четверостишия.
Выдержки из записной книжки публикуются впервые.
С. 326. «Рецессивный аллель влияет на фенотип, только когда генотип гомозиготен». — Использовано в СБТ.
С. 326. В музее... — БНС, 7.10.2008: Реальные этикетки в природоведческом музее Пенджикента.
С. 326. «Олень, убегающий из Ленинабадск<ой> обл<ас>ти» — использовано в ПП.
С. 326. Из Шекспира: / «Мясо, мясо! Как могло ты стать рыбой» / «Что может тело без головы?» / «Постой-ка! Я чую легкий ветерок» / «Конец — молчание» — нарочито топорные переводы строк У. Шекспира: первая — слова из «Ромео и Джульетты», акт 2, сц. 4; вторая — из «Юлия Цезаря», акт 2, сц. 1; третья и четвертая — из «Гамлета», акт 1, сц. 5 и акт 5, сц. 2. «Что может тело без головы?» использовано в черновом варианте новеллы «Злоумышленники» из повести «Полдень, XXII век», рассматривается в т. 10.
С. 326. Аббот (Афинск<ая> обс<ерватория>) сообщает ~ РЖА, 718, 1955. — Частично реферат Дж. Винтер-Хансен «Странный объект около Сатурна» из реферативного журнала «Астрономия и геодезия» использован в «Извне»: «Не исключено, что именно ее обнаружили несколько лет назад астрономы Афинской обсерватории в созвездии Ориона (...). Лаборатория представлялась очень слабым объектом девятой звездной величины (...), период обращения — около сорока суток. Однако на следующую ночь обнаружить его на вычисленной орбите не удалось...»
С. 326. «...Проходят лучшие в мире русские походные кухни!» — использовано в ГЛ.
С. 326. Далеко бегать целов<аться>. — Использовано в ДСЛ.
С. 327. «Она схватила ему за руку и неоднократно спросила: Где ты девал деньги?» / Иностр<анных> произвед<ений> не печатаем. — Фраза А. Аверченко из «Почтового ящика “Сатирикона”» использована в ГО и ХС.
С. 327. Найсморк — фамилия использована в СОТ.
С. 327. Друзья, поднимем полный кубок, / За блеск чарующих очей / За белых щечек, алых губок, / За стройных ножек и плечей. — БНС, 7.10.2008: Первые два стиха Пушкин «написал» перед командировкой в Одессу, а вторые — после.
С. 327. Вы знаете, дворник бросал дрова и разбил нам люстру... — Использовано в повести «Стажеры».
С. 327. У отца у Гризера был породистый пинчер... — Зачин пародии Л. Никулина на И. Северянина: «У попа у Грезера был породистый пинчер».
С. 327. Букциниды — улитки-людоеды. — Упоминаются в письме БНС за август-сентябрь 1957 и АНС от 29.09.57.
С. 327. Человек-бобр. — БНС, 7.10.2008: Шутка. «Человек по природе бобр» вместо «добр».
С. 327. Тайга, она, паря, спросит. — Ср. в рассказе «Дорожный знак» и в ТББ: «Сайва, приятель, спросит». БНС, 7.10.2008: Любил говорить Андрей Спицын.
С. 327. Бога нет, а сыр есть? — Записные книжки И. Ильфа: «— Бога нет! — А сыр есть? — грустно спросил учитель».
С. 327. Салат курин<ый> ~ Вино «Хуннутандзю»... — БНС, 7.10.2008: Меню пиршества в «Пекине» — традиционная выпивка по окончании работы. Может быть, это самый первый поход в «Пекин», АН знакомит меня с китайской кухней.
С. 327. «Тени» № 1... — Сост.: Какова судьба этого проекта? Не получилось собрать ни одного номера? Или все же?.. БНС, 7.10.2008: Не помню абсолютно ничего.
Борис Стругацкий. Письма матери, 1954
Подборка писем БНС Александре Ивановне с практики 1954 г. в Абастумани.
Публикуются впервые.
С. 329. ...из этой проклятой «тюрьмы народов». — «Россия — тюрьма народов» — фразеологизм, восходящий к положениям книги А. де Кюстина «Россия в 1839 году».
С. 329. Борис — матери, 12 августа 1954... — Датировка составителей.
Борис Стругацкий. Письма будущей супруге, 1954–1957
Подборка писем БНС Аделаиде Андреевне 1954–1957 гг. Часть писем не датирована. Такие письма датировались составителями, что отмечено далее в примечаниях.
Публикуются впервые.
С. 330. «Школа мужества» — к/ф 1954 г., реж. В. Басов, М. Корчагин.
С. 330. «Путешествие будет опасным» — заглавие в советском прокате амер. к/ф 1939 г. «Дилижанс», реж. Дж. Форд.
С. 330. ...солнце «красное, как рана»... — Цитата из стихотворения Н. Гумилева «Леопард».
С. 331. ...как говорил О. Бендер — в стиле каменного века. — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев»: «Пришлось поселиться в номере за рубль восемьдесят. Там не было пейзажей, не было ковров, а меблировка была строго выдержана: две кровати и ночной столик. — Стиль каменного века, — заметил Остап с одобрением. — А доисторические животные в матрацах не водятся?» (ч. 1, гл. 11).
С. 331. ...мы еще увидим небо в звездах! — См. примечание к с. XXX.
С. 331. Темная материя — форма материи, не испускающей и не поглощающей электромагнитное излучение, однако создающей гравитационное поле.
С. 331. Горячие гиганты ранних классов — т. е. очень большие и очень горячие белые и голубые звезды.
С. 331. «Ганга» — «Ганга (Путник)» — индийск. к/ф 1953 г., реж. Х. Аббас.
С. 331. «Бродяга» — индийск. к/ф 1951 г., реж. Р. Капур.
С. 331. «Плата за страх» — франко-итал. к/ф 1952 г., реж. А.-Ж. Клузо.
С. 332. Борис — будущей супруге, 19 июля 1955... — Датировка составителей.
С. 332. Высокий класс — любимые слова Авессалома Изнуренкова, персонажа романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».
С. 332. ...кто сказал «мать»? — Цитата из комедии В. Маяковского «Клоп»: «Мать! Кто сказал «мать»? Прошу не выражаться при новобрачных» (карт. 3).
С. 332. «Жизнь, господа присяжные заседатели, это сложная штука, — говорил Остап, и был несомненно прав, — но эта сложная штука открывается просто, как ящик»... — Цитата из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» (ч. 1, гл. 12).
С. 333. Никогда я еще не чувствовал себя лишним на празднике жизни... — Аллюзия на фразу из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев»: «...мы чужие на этом празднике жизни» (ч. 3, гл. 36).
С. 333. ...таков закон. Разве мы не люди? — Аллюзия на «Остров доктора Моро» Г. Уэллса.
С. 333. «Сосчитано, измерено, взвешено» — Книга пророка Даниила, гл. 5, ст. 25–27.
С. 334. «многозначительные намеки на содержимое выеденного яйца» — цитата из стихотворения Н. Гумилева «Мои читатели»: «Я не оскорбляю их неврастенией, / Не унижаю душевной теплотой, / Не надоедаю многозначительными намеками / На содержимое выеденного яйца...»
С. 334. Борис — будущей супруге, 15 августа 1955... — Датировка составителей.
С. 334. Джамал — БНС, 24.08.2009: Родственник директора, юноша поразительной красоты.
С. 335. «Самогон пьянствовал» — «Они там самогоном пьянствуют» — цитата из «Кондуита и Швамбрании» Л. Кассиля.
С. 336. Монетки, монетки, монетки!.. — БНС, 22.06.2012: Это был (довольно короткий) период, когда я увлекся коллекционированием советских монеток. В хождении тогда обращалось множество монеток чекана 30-х и даже 20-х годов, и все вайнгартены Союза жадно искали, например, двугривенный 34-го года. «Монетки, монетки...» — стандартное напоминание: не забудь просматривать мелочь, ищи монетки старого чекана. Сост.: Ср. цитаты из ЗМЛДКС: «...сроду Вайнгартена интересовал только сам Вайнгартен лично, а также еще два таинственных предмета его интересовали: двугривенный 1934 года и так называемый «консульский полтинник», который, собственно, и полтинником-то не был, а был какой-то там особенной почтовой маркой...» и «Вечно он приставал к окружающим, требуя показать мелочь, — искал какие-то особенные медяки».
С. 336. Ноблес оближ — noblesse oblige — благородство обязывает (франц.).
С. 336. ...говорят французы с Нижегородской. — Реминисценция «Горя от ума» А. Грибоедова: «...смешенье языков: / Французского с нижегородским» (действ. 1, явл. 7).
С. 337. Ну как, спрашивается, не любить ее, когда в ней слышится... то ли... то ли..., но в общем что<-то> чертовски восторженно чудное! — Н. Гоголь, «Мертвые души» (том 1, гл. 11): «...его ли душе не любить ее? Ее ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно-чудное?» (том 1, гл. 11).
С. 337. «Пламя гнева» — к/ф 1955 г., реж. Т. Левчук.
С. 337. «Богдан Хмельницкий» — к/ф 1941 г., реж. И. Савченко.
С. 338. ...плачут стекла окна... — Возможно, реминисценция строки стихотворения Б. Пастернака «Старый парк»: «И когда кладут припарки, / Плачут стекла первых рам».
С. 338. IX вал — карточная игра.
С. 338. «Три старта» — польск. к/ф 1955 г., реж. С. Ленартович, Э. Петельска.
С. 338. «Единое счастье — работа» — зачин стихотворения В. Брюсова «Работа».
С. 338–339. ...упреки, подозренья, мучительную боль невысказанных, виноват, невыплаканных слез, укор очей твоих, бязумныя волненья, позор и стыд тттвоих уг’ароззз... — Первый куплет романса Б. Прозоровского на слова Д. Ленского «Вернись, я все прощу»: «Вернись, я все прощу: упреки, подозренья, / Мучительную боль невыплаканных слез, / Укор речей твоих, безумные мученья, / Позор и стыд твоих угроз».
С. 339. Каприкорниды — метеорный поток из созвездия Козерога.
С. 339. Целинноземельный, Торфоперегнойный — ироническое именование В. Новопашенного.
С. 339. Нормальный, двадцатишестидюймовик, полярная — упомянуты астрономические приборы ГАО: нормальный астрограф, 26-дюймовый рефрактор, полярная труба.
С. 339. А вы знаете, что у референтши Валентины <Неверовской> на самом бюсте — шишка? — Перефразировка заключительных слов «Записок сумасшедшего» Н. Гоголя: «А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?»
С. 340. ...это не Рио-де-Жанейро. — Цитата из «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, ч. 1, гл. 1.
С. 340. «Я здесь, и попробуйте-ка отказаться от этого факта!» — реминисценция «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова: «...я приехал, и отмахнуться от этого факта невозможно» (ч. 3, гл. 35).
С. 341. «Сталинградская битва» — к/ф 1949 г., реж. В. Петров.
С. 341. Дон Кихот — персонаж одноименного романа М. де Сервантеса Сааведры.
С. 341–342. Произошел следующий разговор ~ истекая смехом). — Диалог использован в ПП.
С. 343. ...проверить освещение... — БНС, 20.12.2010: Эвфемизм тех времен, означающий «сходить в туалет».
С. 343. Кала-и-Муг — использовано в ВГВ в качестве названия планеты. Упомянуто также в ПП.
Примечания к фотографиям и рисункам
Составители выражают благодарность за предоставление и помощь в обработке фотографий Лидии Берниковой, Петру Северцову.
Вкл. 3. Нижнее фото упоминается в письме АНС от 30.04.43: «Да, забыл сказать, получили мы новое обмундирование с погонами, скоро сфотографируюсь и пришлю вам карточку».
Вкл. 4. Нижнее фото упоминается в письме АНС от 25.07.45: «6 июля справляли день рождения одного моего близкого друга, напились, заставили его маму сфотографировать нас, скоро пришлю фотографии».
Вкл. 13. На обороте фото имеется надпись АНС: «Here it is, motionless, disarmed a heap of steel, and still so dangerous and provocative looking. Занесло же крупповскую сталь в центр Сибири! Это немецкий средний танк Т-3».
Вкл. 14–16. Вскоре после того, как Б. Стругацкому был куплен фотоаппарат и были сделаны обычные для всех начинающих снимки родственников и интерьеров, БНС со своими школьными товарищами увлекается игровыми постановочными съемками. Они изображают восточных шейхов, литературных героев, исторические личности. Вероятно, именно о таких кадрах говорит АНС в письме от 3.01.50: «Только что получил твое письмо с ужасающей пачкой фотографий. Ну и заставил же ты моих здешних друзей смеяться как сумасшедших!» И позднее, во время приездов АНС домой в отпуск, братья делают постановочные снимки уже вместе. И даже втроем с Инной Шершовой. Тематика сюжетов также расширяется: к перечисленным выше добавляются сцены, заимствованные из западных кинофильмов, в основном — вестернов.
Вкл. 15. MP — Military police — военная полиция (англ.).
Вкл. 19. На обороте фото имеется надпись БНС: «Таким мог бы быть Румата, если вместо плавок привесить этакий половичок с бахромой и в руки всунуть длинный кривой крисс». Фото упоминается в письме АНС от 11.09.53.
Вкл. 20. Нижнее фото упоминается в письме АНС от 15.04.53: «Вот посылаю тебе мою фотографию».
Вкл. 28. Нижний рисунок сопровождается надписью: «Узнав о гибели своего доблестного отца, Миномото Йосицуне решил сделать сэппуку (харакири) его богатырским мечом. Но его исполненная добродетелей мать вовремя остановила его... (Из «Хэйкэ Моногатари»)».
Вкл. 29. Верхний рисунок — иллюстрация к тексту письма АНС от 4.06.50.
Вкл. 30. Верхний рисунок — иллюстрация к тексту письма АНС от 28.01.53.
В. Курильский, Р. Муринский, Л. Рудман
Библиография. 1947–1957 гг.
О библиографии
Представленная в этом и последующих томах библиография — результат многолетней работы Владимира Борисова, Вадима Казакова, Алексея Керзина, Аллы Кузнецовой и Юрия Флейшмана, ведущейся при активном содействии других членов группы «Людены» и многочисленных поклонников творчества Стругацких. При ее подготовке использовались следующие работы указанных авторов:
1. Казаков В., Керзин А., Флейшман Ю. Библиография. Миры братьев Стругацких. Энциклопедия: Т. 2, М — Я / Сост. В. Борисов. — М.: ООО «Фирма “Издательство АСТ”»; СПб.: Terra Fantastica, 1999.
2. Кузнецова А. Хронологический указатель произведений А. Н. и Б. Н. Стругацких и литературы о них. Сетевые ссылки: http://www.testpilot.ru/espace/bibl/fant/strugatskie/oblojki/bibl58-70.html и http://fan.lib.ru/a/ashkinazi_l_a/text_0700.shtml
3. Борисов В. Русская фантастика. Аркадий и Борис Стругацкие. Текущая библиография. Сетевая ссылка: http://www.rusf.ru/abs/biblgr.htm
Материалы библиографии охватывают публикации Стругацких на русском языке в период по 1991 г. — в СССР, а в последующие годы — в России и странах т. н. «ближнего зарубежья» (единственное исключение — распространявшийся в СССР журнал «Огни Болгарии»).
Поскольку в основу настоящего Собрания положен хронологический принцип, текст библиографии разделен на фрагменты, каждый из которых относится по годам к периоду, охватываемому соответствующим томом.
Представить в Собрании весь имеющийся у составителей библиографический материал в полном и неразрывном виде, к сожалению, невозможно. Мы ограничились рассмотрением художественных произведений Стругацких, их публицистики во всем ее многообразии (статьи, интервью, рецензии и т. д.), а также работы АБС как переводчиков и редакторов-составителей.
Отсутствие подробного библиографического указателя, поясняющего историю создания тех или иных текстов и их взаимосвязь, в значительной мере компенсируется информацией, которую вы сможете найти в комментариях к тем или иным томам. Не вошли в текущую версию библиографии и некоторые относительно второстепенные материалы (коллективные письма, инсценировки, тексты к диафильмам и т. д.). Среди других неизбежных ограничений, диктуемых объемом издания, — отсутствие информации о публикациях книг Стругацких на других языках (и на русском языке в «дальнем зарубежье»), о фильмах, аудиокнигах и пр. То же касается литературы о Стругацких и художественных произведений других авторов, вызванных к жизни мирами Стругацких. Эти материалы планируется включить в дополнительные тома к Собранию.
В каждом томе библиография может включать до четырех разделов: первый содержит информацию о художественных произведениях Стругацких, второй — об их статьях, интервью, выступлениях и т. п., третий — о работе в качестве переводчиков, а четвертый — об их редакционно-составительской деятельности.
По всей библиографии принят единый принцип нумерации описаний, где каждая позиция имеет уникальный в пределах данного тома номер, состоящий из трех частей, разделенных точками.
Первая часть номера всегда означает раздел. В первых двух разделах вторая часть номера означает подраздел, а третья — номер публикации. В последних двух разделах подразделов нет, там вторая часть — сразу же номер публикации.
Если фрагмент библиографии охватывает несколько лет, то материал в соответствующих разделах и/или подразделах разбивается по годам и нумеруется независимо. Последовательность расположения материала при этом такова: Собрания сочинений — Избранное — Отдельные издания и авторские сборники — Публикации в коллективных сборниках и альманахах — Журнальные публикации — Газетные публикации — Публикации в любительской прессе. Основанием для отнесения публикаций к последней категории являются, помимо явных на то указаний в выходных данных изданий, очень малые тиражи и в ряде случаев полиграфические особенности. (Следует учесть также, что одно и то же издание может иметь в разных своих номерах или даже в разных вариантах одного номера как любительский, так и профессиональный статус.)
При выходе в течение одного года томов из разных Собраний сочинений приоритет имеют те, которые начали издаваться раньше, а тома располагаются в соответствии с явной или условной нумерацией (при отсутствии таковой — в порядке реального выхода). Для Собраний и авторских сборников содержание дается без внутренней пагинации.
Описания книжных публикаций выстроены в алфавитном порядке по заглавиям, а для периодики — в хронологическом порядке (при совпадении хронологии по месяцам или дням вновь используется алфавитный порядок).
Описания публикаций в периодике всегда сопровождаются указанием места издания, кроме тех случаев, когда это место однозначно определяется заглавием издания. Принадлежность крупных городов (республиканских и областных центров) к той или иной республике СССР (или аналогичному государству постсоветского пространства) не оговаривается в отличие от менее крупных населенных пунктов.
В подраздел 1 раздела 1 включены совместные художественные произведения Стругацких, в подразделы 2 и 3 — произведения, написанные Стругацкими порознь, в том числе под псевдонимами С. Ярославцев и С. Витицкий. Тексты из сборников Стругацких, где объединены произведения разных авторов (С. Ярославцева и С. Витицкого либо С. Ярославцева и Стругацких), описываются по отдельности, согласно авторской принадлежности.
Публикационная судьба некоторых произведений потребовала не только пояснений в комментариях к соответствующему тому, но и расширения библиографических описаний. Например, приводятся сведения о публикациях произведений под иным заглавием и/или о публикациях самостоятельно озаглавленных фрагментов произведений, а также о сокращенных публикациях.
В ряде случаев потребовались и другие уточнения. Так, повесть «Сказка о Тройке» существует в двух значительно отличающихся друг от друга основных публикационных вариантах, поэтому для каждой публикации дан условный номер варианта (по хронологии работы авторов над повестью). Таким же образом описаны варианты повестей «Полдень, ХХII век», «Улитка на склоне», «Пепел Бикини», сценария «Машина желаний» («Сталкер») и рассказа «Частные предположения».
Роман «Хромая судьба» в окончательной авторской редакции состоит из двух достаточно самостоятельных произведений, публиковавшихся и по отдельности (причем повесть «Гадкие лебеди» — многократно и под разными заглавиями). Поэтому все полные публикации обозначаются как «Хромая судьба [+Гадкие лебеди]», а публикации под заглавием «Время дождя» описываются с добавлением в квадратных скобках авторского заглавия.
Длинные подзаголовки полностью воспроизводятся в каждом томе один раз, а при точном повторении в последующих описаниях купируются (например, у «Сказки о Тройке» это «История непримиримой борьбы [...]»).
В подразделе 4 раздела 1 представлены произведения, формально опубликованные за подписью других авторов, но фактически созданные при существенном участии Стругацких. Так, повесть «Мир иной» была написана А. Стругацким на основе разрозненных черновиков покойного Г. Гребнева, а Б. Стругацкий вполне заслуженно удостоился Государственной премии РСФСР как один из авторов фильма «Письма мертвого человека», имеющего в основе сценарий «На исходе ночи».
В разделе 2 при компоновке подразделов также учитывается авторство текстов. Подразделы 1–3 содержат оригинальные (полностью или хотя бы частично) публикации текстов Стругацких, а также перепечатки статей, интервью и пр. под иным заглавием. В последнем случае появляется новая позиция в Библиографии, отличающаяся от прочих третьей частью номера. Если же заглавие статьи (интервью) при перепечатке не меняется, все повторные публикации в пределах данного года также описываются в рамках уже имеющейся позиции (добавляясь после «То же:»). При необходимости тематика материалов кратко поясняется. При описании отрывков из статей (интервью), публиковавшихся ранее (компиляций), или отрывков, предваряющих полную публикацию текста (анонсов), даются отсылки на основную публикацию.
Подразделы 4–6 включают приведенные в публикациях других авторов изложения оригинальных (нигде ранее не публиковавшихся на тот момент) выступлений (статей, писем, кратких высказываний) одного из Стругацких или их обоих.
Для сборников публицистики Стругацких их содержание может (с учетом указанных выше критериев) разноситься по нескольким частям раздела 2.
Структура разделов 3 и 4, посвященных работе Стругацких как переводчиков (в т. ч. под псевдонимами — С. Бережков у А. Стругацкого, С. Победин и С. Витин у Б. Стругацкого), а также их работе как редакторов и составителей, проста и специальных пояснений не требует.
1. Художественные произведения
1.2. А. Стругацкого
1956
1.2.1. Пепел Бикини: Повесть / Л. Петров, А. Стругацкий // Дальний Восток (Хабаровск). — 1956. — № 5. — С. 31—100. — [1-й вариант].
1957
1.2.2. Пепел Бикини: Повесть / Л. Петров, А. Стругацкий; Худож. В. Трубкович // Юность (М.). — 1957. — № 12. — С. 3—35. — [2-й вариант, сокр.].
2. Статьи, интервью, выступления
2.2. А. Стругацкого
1957
2.2.1. Послесловие: [О Такидзи Кобаяси] // Кобаяси Такидзи. Избранное. — М.: Гослитиздат, 1957. — С. 457—461.
2.3. Б. Стругацкого
1956
2.3.1. Об одном признаке взаимодействия звезд с диффузной материей / Т. Агекян, К. Каврайская, Г. Плюгин, Б. Стругацкий, Г. Шишкина // Астрономический журнал (М.). — 1956. — Т. 33. — Вып. 5. — С. 679—681.
2.6. Изложение выступлений Б. Стругацкого другими авторами
1947
2.6.1. Отцы и дети / А. Смолян // Смена (Л.). — 1947. — 29 дек. — С. 3. — [Фрагменты из школьного сочинения БНС «Моральный облик советского человека»].
3. Работа над переводами
1957
3.1. Морита Кадзуо. Горняки: Стихи / Пер. с яп. А. Стругацкого // Мол. гвардия (М.). — 1957. — № 4. — С. 145.
3.2. Кумоока Исаму. Солидарность: Стихи / Пер. с яп. А. Стругацкого // Мол. гвардия (М.). — 1957. — № 4. — С. 146.
4. Редакторская и составительская работа
1957
4.1. Токутоми Рока. Куросиво: Роман / Ред. Э. Боровик и А. Стругацкий. — М.: Гослитиздат, 1957.
В. Казаков, Ю. Флейшман
Указатель имен
Arisima Takeo — Арисима Такэо, японский писатель.
Fesenko — ошиб., см. Фесенков.
Kikuchikan — см. Кикутикан.
MacArthur — Макартур Дуглас, американский военачальник.
Ostrovsky — Островский Александр Николаевич, драматург.
Seghers Anna — Зегерс Анна (Радвани Нетти), немецкая писательница.
Shmidt — Шмидт Отто Юльевич, математик, астроном, геофизик.
Twain — Твен Марк (Клеменс Сэмюэль Ленгхорн), американский писатель.
Vinter Hansen — Винтер-Хансен Джулия Мари, датский астроном.
Weaver — Уивер Джон, американский писатель.
Аббот Чарльз Грили — американский астроном.
Аверченко Аркадий Тимофеевич — писатель, журналист.
Агекян Татеос Артемьевич — астроном, научный руководитель дипломной работы БНС, соавтор по астрономическим публикациям.
Адамс Уолтер Сидни — американский астроном.
Аксёнов Борис — ученик школы № 107.
Алексей Михайлович (Романов Алексей Михайлович) — царь.
Аллен Джеймс Стюарт — американский публицист.
Альвем-Корреа Генрих — бразильский, бельгийский художник-иллюстратор.
Аникст Александр Абрамович — литературовед.
Анна — знакомая АНС.
Антонов Алексей Иннокентьевич — военный руководитель, в 1945–1946 гг. начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР.
Антонов Аркадий — ученик школы № 107.
Антропова Тамара П. — однокурсница БНС.
Аренд Сильвен Жюльен Виктор — бельгийский астроном.
Архимед — древнегреческий математик, механик, инженер.
Ашмарин Игорь Петрович — одноклассник АНС, впоследствии биохимик, военный химик.
Ашмарина Инна Демьяновна — соседка Стругацких, мать одноклассника АНС.
Банк Владимир Эммануилович — сотрудник Государственной публичной библиотеки (далее — ГПБ), историк.
Батманов Евгений — сокурсник АНС.
Бекман Берта Израилевна — учитель, знакомая А. Стругацкой.
Белоликова Мирра — знакомая БНС.
Беляев Александр Романович — писатель.
Берия Лаврентий Павлович — политический и государственный деятель.
Бернард, Барнард Эдуард Эмерсон — американский астроном.
Берроуз Эдгар Райс — американский писатель.
Бетховен Людвиг ван — немецкий композитор.
Бианки Луиджи — итальянский геометр.
Бобров Сергей Павлович — поэт, писатель, филолог, переводчик, популяризатор науки.
Борисов Леонид Ильич — биограф, популяризатор науки.
Бронникова Нина Михайловна — астрометрист.
Бронштейн Давид Ионович — шахматист.
Бруггенкате (Тен-Бруггенкате) Пауль тен — немецкий астроном, астрофизик.
Булавский Владимир Александрович — сокурсник БНС, математик.
Бут И. А. — сокурсница БНС.
Бухман Владимир Николаевич — астроном, сотрудник Алма-Атинской обсерватории.
В. С. — учитель, знакомая А. Стругацкой.
Вагель Владимир Семёнович — брат Л. Капраловой, электротехник.
Ван Гог Винсент Виллем — нидерландский художник.
Васильев Леонид Леонидович — физиолог, биофизик, парапсихолог.
Верн Жюль Габриэль — французский писатель.
Вертинский Александр Николаевич — певец, поэт.
Вильдт (ошиб. Вильт) Руперт — американский астроном.
Виташевская Мария Николаевна — старший редактор Восточной редакции Гослитиздата.
Воронцов-Вельяминов Борис Александрович — астроном, популяризатор науки.
Ворошилов Климент Ефремович — военный, политический и государственный деятель.
Воскресенская (фамилия по первому замужеству, урожденная Ошанина) Елена Ильинична — вторая супруга АНС.
Воскресенская Наталия Дмитриевна — приемная дочь АНС.
Вышинский Андрей Януарьевич — государственный деятель.
Вяльшин Геннадий Фёдорович — астроном.
Гагинская Елена Романовна — биолог, педагог, супруга Б. Громова.
Галдин Пётр — сослуживец АНС по Камчатке.
Галилей Галилео — итальянский философ, физик и астроном.
Гальвас-Благодатова Елена Томасовна — биолог, физиолог.
Ганди Махатма (Ганди Мохандас Карамчанд) — индийский философ и общественный деятель.
Гельфрейх Георгий Борисович — однокурсник БНС, впоследствии астроном.
Гладстон Уильям Юарт — английский государственный деятель, писатель.
Гликштейн Исаак (дружески — Айзик) Германович — сотрудник ГПБ.
Глумова Майя Ивановна — одноклассница АНС.
Гоген Эжен Анри Поль — французский художник.
Годунова Нина Петровна — знакомая А. Стругацкой.
Григорий (в тексте — мальчик Гришка) — сосед семьи Карпелюк в г. Череповец.
Грин Александр (Гриневский Александр Степанович) — писатель.
Громов Борис Васильевич — одноклассник БНС, впоследствии микробиолог, педагог.
Гумилёв Николай Степанович — поэт, писатель.
Гурев (Гуревич; в тексте — certain Gurvitch, некий Гурвич) Григорий Абрамович — философ, популяризатор науки.
Гуревич Георгий Иосифович — писатель, критик, популяризатор науки.
Гюго Виктор Мари — французский писатель.
Дарчия Шота Петрович — астроном, сотрудник Алма-Атинской обсерватории.
Дерен Андре — французский художник, скульптор.
Джамал — сотрудник Абастуманской обсерватории.
Джекобс Уильям Уаймарк — английский писатель.
Джером Джером Клапка — английский писатель.
Джинс Джеймс Хопвуд — английский физик, астроном.
Дзимистаришвили Отар — сотрудник Абастуманской обсерватории.
Дизраэли Бенджамин — английский государственный деятель, писатель.
Диккенс Чарльз Джон Гаффам — английский писатель.
Диковский Сергей Владимирович — писатель.
Дин Футан (в тексте — Ди-Фун-Тан) — сослуживец АНС по Канску.
Ди-Фун-Тан — см. Дин Футан.
Дмитриев Анатолий В. — одноклассник БНС, впоследствии военный летчик.
Добрин Яков Борисович — библиограф, сотрудник ГПБ.
Добролюбов Николай Александрович — критик, публицист.
Дойл Артур Игнатус Конан — английский писатель.
Доппо — см. Куникида Доппо.
Драганов Валентин Петрович — литературовед, библиограф, сотрудник ГПБ.
Драйзер Теодор — американский писатель.
Дрейфус Альфред — французский офицер, необоснованно обвиненный в шпионаже (т. н. «дело Дрейфуса»).
Дробатенко Владимир — ученик школы № 107.
Елькин Гелий Эмильевич — соученик БНС из параллельного класса.
Есенин Сергей Александрович — поэт.
Ефремов Иван Антонович (Антипович) — писатель, палеонтолог.
Жолио-Кюри Фредерик — французский физик, общественный деятель.
З. К. — учитель, знакомая А. Стругацкой.
З. Я. — вероятно, Подолян Зента Яковлевна.
Захар — сокурсник АНС по ВИИЯ.
Злобин Степан Павлович — писатель.
Золя Эмиль — французский писатель.
Иван (Иоанн) IV Васильевич (Грозный) — великий князь Московский и всея Руси, первый царь всея Руси.
Иван (в тексте — Ваня) — сотрудник Алма-Атинской обсерватории.
Иваненко Наталия Григорьевна — переводчик, педагог.
Ильф Илья Арнольдович (Файнзильберг Иехиель-Лейб Арьевич) — писатель.
Инфельд Леопольд — польский, американский физик.
Исии Сиро — японский микробиолог, военачальник.
Исикава Такубоку — японский писатель.
К. А. — учитель, знакомая А. Стругацкой.
К. Т. — неустановленное лицо.
Каганович Лазарь Моисеевич — политический и государственный деятель.
Кадла Зденка Ивановна — астроном, супруга А. А. Михайлова, директора ГАО.
Казанцев Александр Петрович — писатель.
Калерт Валентин Алексеевич — одноклассник БНС, впоследствии журналист.
Капралова Лидия Семёновна — приятельница А. Стругацкой, инженер.
Каримов Мехмед Ганиевич — сотрудник Алма-Атинской обсерватории.
Карпелюк (в замужестве Стругацкая) Аделаида Андреевна — однокурсница БНС, впоследствии супруга.
Кассель Исаак Маркович — редактор издательства Детгиз.
Катаев Валентин Петрович — писатель, поэт.
Кикутикан, Кан Кикути (Кикути Хироси) — японский писатель, драматург.
Ким Роман Николаевич — писатель.
Киплинг Джозеф Редьярд — английский писатель, поэт.
Кирилленко Георгий Д. — одесский знакомый семьи Карпелюк.
Киселёв Алексей Алексеевич — астроном, сотрудник ГАО.
Клайст — знакомая А. Стругацкой.
Кобаяси Такидзи — японский писатель.
Козырев Александр Николаевич — сын Н. Козырева, приятель БНС.
Козырев Николай Александрович — астроном.
Колумб Христофор (иронически — Хриська Колумбов) — испанский мореплаватель, первооткрыватель Америки.
Комарова Надежда Ивановна — художественный редактор Гослитиздата.
Коновалова Надежда — знакомая АНС.
Конрад Николай Иосифович — востоковед, переводчик, педагог, один из преподавателей АНС в ВИИЯ.
Копылов Александр Иванович — инженер ГАО, друг БНС.
Кортес Монрой Писарро Альтамирано Фернандо — испанский конкистадор.
Кремянский Виктор Израилевич — биолог, специалист в области теории информации.
Кристоффель Элвин Бруно — немецкий математик.
Кропотова (Боярчук) Маргарита Евгеньевна — однокурсница БНС.
Кудряшов — сотрудник РЖО.
Куликовский Пётр Григорьевич — астроном.
Куникида Доппо (Тэцуо) — японский писатель.
Купрашвили Тинатин — сотрудница Абастуманской обсерватории.
Куприн Александр Иванович — писатель.
Лавдовский Виктор Владимирович — астроном, педагог.
Лагин (Гинзбург) Лазарь Иосифович — писатель.
Лазарев Моисей Х. — критик, библиограф.
Ландау Лев Давидович — физик, математик.
Лёберинг (ошиб. Леборинг) Вальтер — немецкий художник, скульптор, астроном.
Леборинг — ошиб., см. Лёберинг.
Лем Станислав — польский писатель, философ.
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич — политический и государственный деятель.
Леонов Леонид Максимович — писатель.
Лепешинская Ольга Борисовна — биолог.
Лесюис Вадим Алексеевич — знакомый БНС.
Литвинчёв Александр Иванович (в тексте — дядя Саша) — дядя АБС, брат А. Стругацкой.
Литвинчёв Афанасий Иванович (в тексте — дядя Фаня) — дядя АБС, брат А. Стругацкой.
Литвинчёв Григорий Иванович (в тексте — дядя Гриша) — дядя АБС, брат А. Стругацкой.
Литвинчёв Кузьма Иванович (в тексте — Кузя) — дядя АБС, брат А. Стругацкой.
Лифшиц Евгений Михайлович — физик.
Логунова Вера Васильевна — переводчик.
Ложечко Михаил Николаевич — рецензент.
Лондон Джек (Гриффит Чейни Джон) — американский писатель.
Луконин Владимир Григорьевич — одноклассник БНС, впоследствии историк, археолог.
Людмила — археолог, сотрудница экспедиции в Пенджикенте.
Людмила (в тексте — Люся) — неустановленное лицо.
М. И. — неустановленное лицо.
Макаренко Антон Семёнович — педагог, писатель.
Макаров Сергей Васильевич — однокурсник БНС.
Маленков Георгий Максимилианович — политический и государственный деятель.
Малышев Михаил Михайлович — переводчик, редактор Гослитиздата.
Мане Эдуард — французский художник.
Маркова Вера Николаевна — переводчик, писательница.
Марковиц Уильям — американский астроном.
Маркс Карл Генрих — немецкий экономист, философ, политик, создатель марксизма.
Марья Ивановна — учительница БНС.
Масевич Алла Генриховна — астроном.
Матросов Александр Матвеевич — герой Великой Отечественной войны.
Махлин Евгений Евгеньевич — одноклассник БНС, впоследствии биолог, цитолог.
Махмудов Исмат — знакомый БНС по Пенджикенту.
Махмудов Рахматулло — знакомый БНС по Пенджикенту.
Маяковский Владимир Владимирович — поэт, драматург.
Медведева К. С. — однокурсница БНС.
Мелотт Филибер Жак — английский астроном.
Мельников Олег Александрович — астроном.
Мендельсон Феликс Львович — переводчик, редактор.
Метелица Владимир Исаакович — одноклассник БНС, впоследствии медик-кардиолог.
Михайлов Александр Дмитриевич — народоволец.
Миямото Юрико — японская писательница.
Моисеев Виктор — ученик школы № 107.
Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович — политический и государственный деятель.
Моне Оскар Клод — французский художник.
Монтан Ив (Ливи Иво, Лави Авраам) — французский певец, актер.
Мопассан Ги (полное имя — Анри Рене Альбер Ги) — французский писатель.
Моралевич Юрий Александрович — писатель, публицист, популяризатор науки.
Морган Джон Пирпонт (мл.) — американский банкир.
Морозов Павел (Павлик) Трофимович — в советское время — пионер-герой.
Моцарт Вольфганг Амадей — австрийский композитор.
Мурасаки Сикибу — японская поэтесса, писательница.
Муся — неустановленное лицо.
Мыльников — учитель, знакомый А. Стругацкой.
Мюллер Владимир Карлович — составитель англо-русского словаря.
Н. В. — учитель, знакомый А. Стругацкой.
Надсон Семён Яковлевич — поэт.
Напалков Николай Павлович — одноклассник БНС, впоследствии медик-онколог.
Неверовская Валентина Николаевна — референт директора ГАО.
Некрасов Николай Алексеевич — поэт, журналист.
Никольсон Сет Барнз — американский астроном.
Новопашенный Виктор Борисович — астроном, сотрудник ГАО.
Нома Хироси — японский писатель.
Ньютон Исаак — английский физик, математик, астроном.
Оборин Лев Николаевич — пианист.
Огородников Кирилл Фёдорович — астроном.
Ойстрах Давид Фёдорович — скрипач.
Олдридж Гарольд Эдвард Джеймс — английский писатель, общественный деятель.
Ольшанский Владимир Дмитриевич — сослуживец АНС по Камчатке, военный журналист.
Опарин Александр Иванович — биолог, биохимик.
Островский Николай Алексеевич — писатель.
Ошанин Илья Михайлович — синолог, составитель словарей, тесть АНС.
Павлов Тодор Димитров — болгарский ученый, философ, общественный деятель.
Паганини Никколо — итальянский скрипач, композитор.
Падова (Падуя) Э. — итальянский геометр.
Панова Галина Валентиновна — инженер ГАО.
Пастер Луи — французский микробиолог, химик.
Пашковская Наталия Михайловна — мать А. Пашковского.
Пашковский Александр Евгеньевич — одноклассник АНС.
Периханянц Яков Иванович — биолог, физиолог.
Перрайн Чарлз Диллон — американский астроном.
Персиянинова Наталия Романовна — астроном, сотрудник ГАО.
Пётр I, Романов Пётр Алексеевич — император.
Петров (Катаев) Евгений Петрович — писатель, сценарист.
Петров Лев Сергеевич — журналист, писатель, соавтор АНС.
Пизарро, Писарро-и-Гонсалес Франсиско — испанский конкистадор.
Пинус Евгения Михайловна — литературовед, переводчик.
Пифагор Самосский — древнегреческий математик, философ.
По Эдгар Аллан — американский писатель, поэт.
Подолян Зента Яковлевна — знакомая А. Стругацкой.
Полак Иосиф Фёдорович — астроном, физик, популяризатор науки.
Попков Пётр Сергеевич — председатель Ленсовета.
Поташевы — семья дочери М. Теселько Ангелины Григорьевны.
Поттер Хейно Иоганнович — астроном-астрометрист, соавтор БНС по астрономическим публикациям.
Прахина Татьяна Исааковна — однокурсница БНС.
Предтеченский Марк — ученик школы № 107.
Прутков Козьма — псевдоним группы писателей.
Рабе Евгений (Ойген) — немецкий астроном.
Рабинович Мирон Михайлович — учитель истории БНС в 9–10-х классах.
Райс Френсис О. — американский химик.
Рафаэль Санти — итальянский живописец, график, архитектор.
Рахманинов Сергей Васильевич — композитор, пианист.
Резник — однокурсник БНС.
Рессель Генри Норрис — американский астроном.
Риджуэй Мэтью Банкер — американский военачальник.
Риз, Рис Э. Дж. — американский астроном.
Риман Георг Фридрих Бернхард — немецкий математик.
Рита — сотрудница Абастуманской обсерватории.
Роден Франсуа Огюст Рене — французский скульптор.
Рожков А. Б. — однокурсник БНС.
Рожковский Дмитрий Александрович — астроном.
Роланд Жорж — бельгийский астроном.
Росс, лорд (Парсонс Уильям) — ирландский астроном.
Рубенс Питер Пауль — нидерландский живописец.
Рутман Юрий Лазаревич — однокурсник БНС.
Сайкаку Ихара (Хираяма Того) — японский писатель.
Сайфулло — знакомый БНС по Пенджикенту.
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович — писатель.
Сафонов Вадим Андреевич — писатель.
Свердлов Яков Михайлович — политический и государственный деятель.
Семёнова (Мороженко) Нина — астроном.
Слонимский Иван Иванович — главный библиотекарь ГПБ.
Соболев Виктор Викторович — астроном.
Соловьёв Л. И. — однокурсник БНС.
Соловьёва Клавдия — хозяйка дома в Ташле.
Софья Борисовна — соседка Стругацких.
Спицын Андрей Николаевич — сокурсник АНС по ВИИЯ, впоследствии геолог.
Ставиский Борис Яковлевич — историк, археолог, начальник экспедиции в Пенджикенте.
Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович — политический и государственный деятель.
Стрелецкий Юрий Сергеевич — конструктор астрономических инструментов.
Стругацкая (урожденная Литвинчёва) Александра Ивановна — мать АБС, педагог.
Стругацкая Мария Аркадьевна — дочь АНС.
Сулико — одноклассник АНС.
Суслов — студент-практикант ЛГУ в Алма-Атинской обсерватории.
Т. Г. — учитель, знакомая А. Стругацкой.
Танака Согоро — японский историк.
Тарле Евгений Викторович — историк.
Татьяна — аспирант-практикант МГУ в Абастуманской обсерватории.
Теккерей Уильям Мейкпис — английский писатель.
Теннисон Альфред — английский поэт.
Терентьев Павел Викторович — зоолог.
Теселько Валентин Григорьевич — двоюродный брат АБС, авиаинженер.
Теселько Григорий Тимофеевич — муж М. Теселько.
Теселько (урожденная Литвинчёва) Мария Ивановна — тетя АБС, сестра А. Стругацкой.
Тихов Гавриил Адрианович — астроном, руководитель Алма-Атинской обсерватории.
Толстой Алексей Николаевич — писатель.
Топеха (Григорьева) Татьяна Петровна — филолог, переводчик, редактор Гослитиздата.
Торонджадзе Амеран Филимонович — сотрудник Абастуманской обсерватории.
Торричелли Эванджелиста — итальянский ученый.
Тревогин Пётр Александрович — сокурсник БНС, впоследствии физик, публицист.
Третьякова Ольга Васильевна — классный руководитель БНС.
Тургенев Иван Сергеевич — писатель.
Турылёва Александра Мартьяновна — соседка А. И. Стругацкой.
Тьер Луи Адольф — французский политический деятель, историк.
Успенский Лев Васильевич — писатель, филолог.
Утёсов Леонид Осипович (Вайсбейн Лазарь (Лейзер) Иосифович) — артист, руководитель оркестра.
Уэллс Герберт Джордж — английский писатель.
Фесенков (ошиб. Fesenko) Василий Григорьевич — астроном.
Филипс Г. — американский математик.
Фиса — знакомая АНС.
Фитингоф Георгий Петрович — художник-график, иллюстратор.
Фок Владимир Александрович — математик, физик.
Фридман — соученик или учитель АНС.
Фролов Эдуард Давыдович — одноклассник БНС, впоследствии историк, педагог.
Фуко Жан Бернар Леон — французский физик, астроном.
Хавин Виктор Петрович — однокурсник БНС, математик.
Харадзе Евгений Кириллович — астроном, директор Абастуманской обсерватории.
Харди Фрэнсис Джозеф — австралийский писатель.
Хейнц Дин — американский астроном.
Цвейг Стефан — австрийский писатель.
Чайковский Пётр Ильич — композитор.
Чантамани Кар — индийский скульптор.
Чапыгин Алексей Павлович — писатель.
Частухин Всеволод — однокурсник БНС.
Чернышевский Николай Гаврилович — философ, писатель.
Чистяков Юрий Николаевич — однокурсник БНС, астроном, сотрудник ГАО, друг БНС.
Чудаков Ефим Александрович — директор школы № 107.
Чурсин Владимир — ученик школы № 107.
Шапошников Борис Михайлович — военачальник, военный теоретик.
Шекспир Уильям — английский драматург, поэт.
Шершова Инна Сергеевна — первая супруга АНС.
Шёнберг Марио — бразильский физик, инженер-энергетик, писатель.
Шишкина Валентина — археолог, сотрудница экспедиции в Пенджикенте.
Шлосберг Артур Николаевич — историк, библиограф, переводчик, сотрудник ГПБ.
Шостакович Дмитрий Дмитриевич — композитор.
Шуман Роберт Александер — немецкий композитор, дирижер.
Щёголев Дмитрий Евгеньевич — астроном, педагог.
Щедрин — см. Салтыков-Щедрин.
Эддингтон Артур Стенли — английский физик.
Эйнштейн Альберт — немецкий, американский физик, общественный деятель.
Энгельс Фридрих — немецкий экономист, философ, политик, один из создателей марксизма.
В. Курильский
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур
4-е царство — см. Четвертое Царство.
Salto-mortale.
Stalky & Co — см. Сталки и Ко.
Алексея провожал генерал...
Амадзи — см. Синяя туча Амадзи.
Арканар.
Археологическая.
ББТ — Берег Багровых туч.
БГТ — Берег Горячих Туманов.
Без морали — см. Каждый умирает по-своему.
Без повязки.
Берег Багровых туч — замысел.
Берег Горячих Туманов — замысел. Вариант заглавия: Остров Горячих Туманов.
Бессильные мира сего.
Бледнели торговых судов капитаны...
БМС — Бессильные мира сего.
Буги-вуги.
Будни.
В одно прекрасное майское...
В окна сонные...
В отдаленной местности.
В поднебесье горит Золотая Корона...
ВГВ — Волны гасят ветер.
Видение старого капитана — перевод АНС рассказа Арисимы Такэо.
Возвращение (как рассказ).
Волны гасят ветер.
Вперед, покорители неба!..
Вышибаем пробку...
Гадкие лебеди.
ГЛ — Гадкие лебеди.
ГО — Град обреченный.
Год тридцать седьмой.
Голубая планета.
Город 26 Июня — набросок АНС.
Град обреченный.
Дачное происшествие.
Дорожный знак — первая глава замысла «Родился в 2017-м», позднее воплотившегося в повесть «Трудно быть богом».
ДСЛ — Дьявол среди людей.
Дьявол среди людей.
Если все факультеты ты умело обыщешь...
За миллиард лет до конца света.
Забытый эксперимент.
Затерянный в толпе.
Зачем я пишу так подробно?..
Звездолет «Астра-12».
Злоумышленники — новелла из повести «Полдень, XXII век».
ЗМЛДКС — За миллиард лет до конца света.
ЗЭ — Забытый эксперимент.
Извне. Вариант заглавия: Пришельцы.
Импровизатор.
Их было четверо — замысел БНС с В. Лукониным.
К полудню ветер стих...
Каждый умирает по-своему. Вариант заглавия: Без морали.
Как погиб Канг.
Какой ты здоровяк...
Конец Джаль-Алла — замысел.
Кто скажет нам, Эвидаттэ?.. Вариант заглавия: Нашедший память.
Линда versus Хиус — см. Хиус versus Линда.
Меня будто ударили...
Мне помнится берег...
Молчишь, сказав так много...
Мы сидим за партой...
На штурвале застыла рука...
Нарцисс.
Нашедший память — см. Кто скажет нам, Эвидаттэ?..
Обезьянья лапка — несохранившийся перевод БНС рассказа У. Джекобса.
ОГТ — Остров Горячих Туманов.
Он тогда вышел из кабины...
Остров Горячих Туманов — см. Берег Горячих Туманов.
Отель «У погибшего альпиниста».
ОУПА — Отель «У погибшего альпиниста».
ПXXIIВ — Полдень, XXII век.
Падение крепости — см. Первые.
Палачи — замысел.
Парень из преисподней.
Пепел — см. Пепел Бикини.
Пепел Бикини — повесть Л. Петрова и АНС.
Первые. Вариант заглавия: Падение крепости.
Песни к выпускному вечеру в школе.
Песчаная горячка.
Пикник на обочине.
ПИП — Парень из преисподней.
ПНА — Путь на Амальтею.
ПНВС — Понедельник начинается в субботу.
ПНО — Пикник на обочине.
Подлодка плыла по реке голубой...
Подражание Г. Гейне.
Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики.
Полдень, XXII век.
Понедельник начинается в субботу.
ПП — Поиск предназначения.
Пришельцы — см. Извне.
Пропавший корабль — несохранившийся перевод БНС рассказа У. Джекобса.
Путь на Амальтею. Вариант заглавия: Страшная большая планета.
Пятый.
Разведчик — замысел.
Разврат змеиной натуры — перевод АНС новеллы Уэды Акинари.
Румата и Юмэ — замысел.
СБП — Страшная большая планета.
СБТ — Страна багровых туч.
Секретное производство — замысел.
Сижу у телескопа...
Синяя туча Амадзи — см. Четвертое царство.
Сказка о Тройке.
Слева горели джунгли.
Случай в карауле.
Смейся, смейся над судьбою...
Сокровище Последнего Роджера — замысел.
СОТ — Сказка о Тройке.
СПР — Сокровище Последнего Роджера.
Стажеры.
Сталки и Ко — перевод АНС повести Р. Киплинга.
Страна багровых туч. Вариант заглавия раннего замысла: Страна Горячих Туч.
Страна Горячих Туч — см. Страна багровых туч.
Страна тяжелых вод — замысел.
Страшная большая планета — см. Путь на Амальтею.
Судьба переводчика — несохранившаяся пьеса.
Сын Тарзана — несохранившийся перевод АНС повести Э. Берроуза.
Там, где обычное сталкивается с несбыточным, — замысел.
ТББ — Трудно быть богом.
Тигровая шкура — перевод АНС рассказа У. Джекобса.
Товарищи офицеры — несохранившаяся пьеса.
Трудно быть богом.
Ты слышишь печальный напев кабестана...
У подножья гордого Алтая...
Улитка на склоне.
УНС — Улитка на склоне.
Фиолетовый газ — см. Четвертое царство.
Хиус versus Линда. Вариант заглавия: Линда versus Хиус.
Хромая судьба.
ХС — Хромая судьба.
Частные предположения.
Человек из Пасифиды.
Человек, который любил Диккенса, — несохранившийся перевод АНС рассказа И. Во.
Черный остров.
Четвертое царство. Варианты заглавий ранних замыслов: Синяя туча Амадзи, Фиолетовый газ.
ЧП — Частные предположения.
В. Курильский

СОДЕРЖАНИЕ
Благодарности и предисловия
От составителей .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  3
Борис Стругацкий. Вместо предисловия  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  4
Роман Арбитман. Понедельник навсегда  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  6

Раздел I. ТВОРЕНИЯ ЮНОШЕСКИХ ЛЕТ И ПРОЧИЕ БРУЛЬОНЫ
АРКАДИЙ СТРУГАЦКИЙ
«Подлодка плыла...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   10
Как погиб Канг .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   10
Черный остров .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   14
Румата и Юмэ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   14
Голубая планета .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   17
Первые .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   34
Salto-mortale .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   44
Случай в карауле .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   60
В отдаленной местности .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   63
«Слева с ревом и треском...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   68
«— Какой ты здоровяк...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   69
Каждый умирает по-своему (Без морали) .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   71
Будни .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   95
«Алексея провожал генерал...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   96
«В одно прекрасное майское...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   97
Четвертое царство .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   98
Нарцисс .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  129
БОРИС СТРУГАЦКИЙ
«Мы сидим за партой...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   133
«Меня будто ударили...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   134
«...Он тогда вышел из кабины...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   134
Песни к выпускному вечеру в школе .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   134
«У подножья гордого Алтая...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   135
Подражание Г. Гейне .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   135
«Зачем я пишу так подробно?..» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   136
«Смейся, смейся над судьбою...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   138
Арканар .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   139
Буги-вуги .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   139
«На штурвале застыла рука...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   140
«Мне помнится берег...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   140
«Бледнели торговых судов капитаны...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   140
«К полудню ветер стих...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   141
«Если все факультеты ты умело обыщешь...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   145
«Молчишь, сказав так много...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   146
«Сижу у телескопа...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   146
«Вышибаем пробку...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   146
«В окна сонные...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   147
«Вперед, покорители неба!..» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   147
Затерянный в толпе .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   147
Импровизатор .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   151
Пятый... .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   156
«Ты слышишь печальный напев кабестана...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   157
«В поднебесье горит Золотая Корона...» .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   157
Археологическая .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   157
Кто скажет нам, Эвидаттэ?.. .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   158
Возвращение .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   165
АРКАДИЙ И БОРИС СТРУГАЦКИЕ
Песчаная горячка .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   169
Дачное происшествие .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   175

Раздел II. ПУБЛИЦИСТИКА
ОПУБЛИКОВАННОЕ
Смолян А. Отцы и дети .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   179
Аркадий Стругацкий. Послесловие .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   181

Раздел III. ПИСЬМА. ДНЕВНИКИ. ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
Стругацкий Н. З., Стругацкая А. И. Семейная хроника, 1941–1951 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   185
Аркадий Стругацкий. Дневник, 1941 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  194
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Переписка, 1942–1957 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  194
Аркадий Стругацкий. Рабочие записи, сентябрь 1953 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  312
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  313
Аркадий Стругацкий. Записная книжка, 1957–1958 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  314
Борис Стругацкий. Школьные записи, 1949–1950 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  315
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1948–1951 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  320
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1950–1951 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  322
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1951–1953 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  323
Борис Стругацкий. Записная книжка, 1954–1957 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  326
Борис Стругацкий. Письма матери, 1954 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  328
Борис Стругацкий. Письма будущей супруге, 1954–1957 .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  330

Раздел IV. ПРИЛОЖЕНИЯ
Необходимые пояснения .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   344
Комментарии и примечания .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   345
Библиография. 1947–1957 гг. .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   384
Указатель имен .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   388
Указатель заглавий произведений и их аббревиатур .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  396